Однажды в нашем будущем

В город незаметно прокрался октябрь, и его тень теперь явственно чувствуется в каждом дуновении ветра. Дома уютно утыкаются носами-крышами в серое сонное небо, и идти никуда не хочется — хочется остаться в тёплой квартире и смотреть на печальный октябрь через оконное стекло. Дом Бакуго — идеальное место для осенних бесконечных вечеров. — А это? Это Шото Тодороки, да ведь? — девочка со светлыми хвостиками возбуждённо ёрзает на коленях у Бакуго, расположившегося на кресле-качалке. — Тот, который делает ледяные стены? Девочка снова пересаживается, подгибает ноги под себя, и кресло-качалка скрипит и ворчит — по-домашнему и вовсе не злобно. Маленький мальчик нетерпеливо перебивает: — Да нет же, он ещё и огнём умеет управлять. Видишь, Асами, — он торжествующе тыкает на фотокарточку в альбоме, — с одной стороны — лёд, а с другой — огонь! Он вместе с дедушкой был в десятке лучших героев, — мальчик вопросительно смотрит на Бакуго, чтобы убедиться, что он ничего не путает, и, дождавшись кивка, продолжает, — они даже в одном агентстве работали. Глупая. Девочка морщит лоб: значение слова «агентство» ей явно не известно, — она младше брата, — но на «глупую» она надувает губы и отворачивается. — Вечно ты зазнаёшься, Мицуо, — прежде чем её брат успевает ответить, Асами переворачивает страницу и показывает пальцем на фотографию мальчика с зелёными волосами. На кадре тот улыбается своими бесчисленными веснушками в камеру, солнечный и счастливый, а рядом стоит их дедушка, ещё совсем молодой, только не в духе. Внизу надпись, и иероглифы неровно переплетаются, образуя фразу: «Однажды в нашем будущем». Асами снова не понимает. Как это что-то в будущем может быть «однажды»? Она теребит прядку волос пальцем, раздумывая и не находя ответа. — Дедушка Кацуки, а это кто? По лицу Бакуго пробегает тень, но через секунду его взгляд теплеет; впрочем, объяснять он не торопится. Мицуо начинает тараторить, не дожидаясь ответа: — Какой-то одноклассник, разве не понятно? Был бы это про-герой, я бы точно про него знал. А так — просто кто-то из прошлого. Это же очевидно! Дедушка Кацуки, лучше расскажи, кто… Бакуго мягко кладёт руку на его голову; его морщинистая сухая рука ерошит волосы Мицуо. — Не «кто-то». Этот мальчик — величайший герой. Он больше ничего не добавляет, и дети замирают, ожидая продолжения. Урарака, до этого слушавшая их разговор, уходит, ободряюще улыбнувшись напоследок. — Величайший герой? — с придыханием произносит Асами. — Расскажешь, дедушка? — она устраивается поудобнее в предвкушении новой истории из дедушкиного героического прошлого. Бакуго, словно собираясь с мыслями, несколько секунд задумчиво рассматривает фотографию и наконец начинает: — Его звали Мидория Изуку. *** — Я Мидория Изуку, — мальчик протягивает руку. — А тебя как зовут? Бакуго недоверчиво смотрит на чужака. По его мнению — а оно всегда бывает правильным, Кацуки это знает, — у того слишком кудрявые волосы, слишком много веснушек и слишком широкая улыбка — он весь какой-то слишком, какой-то… несерьёзный. Но зелёные глаза смотрят на него с такой надеждой, что Бакуго зачем-то протягивает руку в ответ и говорит: — Бакуго Кацуки. *** — И вы подружились? — Асами хлопает в ладоши. — Вы стали друзьями, да? Бакуго неопределённо качает головой. *** Крошечные взрывы на ладонях выглядят скорее забавно, чем устрашающе, но ровесникам Бакуго так не кажется. — Ого, такая мощная причуда! — Ты точно сможешь победить любого злодея! — Новый «номер один»! Кацуки уже привык к этим восторженным возгласам, хотя его причуда проявилась всего месяц назад. Он сильный, он непобедимый, он лучший — ему всегда это было известно, и за последний месяц он убедился в своей правоте не раз. Дети продолжают толпиться вокруг него, наблюдая за струйками дыма, которые появляются из его рук. Бакуго, сам не зная зачем, ищет в толпе зелёную макушку. Злость неожиданно вскипает в его крови, когда он понимает, что Мидория, хоть и тоже смотрит на него, вовсе не охвачен благоговейным страхом, как все остальные; на его лице лишь любопытство, а движения губ в беззвучном восхищении складывают «Каччан!». Он не имеет никакого права так на него смотреть — спокойно и с живым интересом. Не он — мальчик, у которого ещё даже нет причуды. *** Как оказывается в один день, не «ещё». Теперь на Изуку клеймо «беспричудный», и, куда бы он ни пошёл, шепотки везде преследуют его. Мамы вздыхают и качают головой, дети утешительно хлопают его по спине, обещая придумать «какую-нибудь штуку, чтобы у тебя тоже была причуда», и только Бакуго совсем не жаль. Все почему-то думают, что Изуку сдался, но Кацуки уверен, что игра ещё не окончена. Мидория, этот странный тип, не выглядит расстроенным — Бакуго не мог вспомнить, видел ли он его когда-нибудь вообще расстроенным — хотя его чуть опухшие веки наводят Кацуки на подозрения, что всё-таки этому чудаку не совсем всё равно. Но в глазах Мидории не видно отчаяния, поэтому Бакуго не видит никакого смысла жалеть его. — Будем бороться на равных, Деку. *** — Пф, если у него даже не было причуды, то и говорить не о чем, — Мицуо скрещивает руки на груди, пренебрежительно фыркая. В этой позе становится видно, насколько сильно мальчик похож на своего дедушку — удивительное сходство, учитывая поколения, которые их разделяют. — Не перебивай, Мицуо! — Асами несильно пихает брата, призывая его замолчать. — Что было дальше? *** — Настанет время, и я… одолею тебя собственными силами! — Мидория сжимает кулаки, он преисполнен решимости. Он продолжает нести какую-то чушь про переданную силу и историю «как из комиксов», и Бакуго борется с навязчивым желанием встряхнуть его и спросить, какого чёрта. Какого чёрта он выставляет его дураком, какого чёрта он, бесполезный задрот, камешек у обочины, внезапно превратился в валун посередине дороги. — Хочешь сделать из меня ещё большего дурака, идиот? — шипит Кацуки сквозь зубы. Мало Мидории было пройтись по его самолюбию? Изуку смотрит куда-то в пол, но Бакуго видит, как его взгляд неожиданно застывает. Придурок совсем не умеет хранить секреты, это Кацуки уяснил ещё в детстве. В мозгу мелькает догадка о том, что слова Мидории — не такая уж и чушь. Он хмыкает и отворачивается: что бы то ни было, ему всё равно. Или почти. *** Всемогущий уже пятнадцать минут рассказывает про Один-за-Всех в деталях; Деку иногда вставляет свои комментарии, и оба выглядят напряжёнными и серьёзными. В отличие от Кацуки, который, развалившись на диване, хмуро разглядывает их из-под светлых бровей. — И эта причуда передаётся от одного человека к другому… А юный Мидория стал её следующим владельцем. Конечно. Он так и знал. Бакуго почти доволен собой. Он почти раздражённо кивает на просьбы никому не рассказывать о секрете — за кого его принимают, в конце концов? — и спрашивает: — Получается, в каждом следующем владельце «живут» все предыдущие? — Какая-то часть, хотя, конечно, это как посмотреть, но… — Изуку по привычке начинает бубнить под нос. Он не выглядит собранным, каким должен быть герой — и каким особенно должен быть герой-преемник Всемогущего. Бакуго сказали, что от него ничего не требуется — «просто никому ничего не рассказывай», но Кацуки чувствует, что всё не так; он уже знает, что одним «не рассказывай» дело не обойдётся, и теперь он связан с придурком чем-то большим, чем соперничество. *** — Если в каждом владельце «Один За Всех» живёт часть предыдущих владельцев, то что же это получается? Они бессмертные? — Асами дёргает дедушку за воротник. Кацуки смотрит куда-то сквозь Асами и отвечает: — Верно. Бессмертные. *** Плавится и горит август. До взрослой жизни остаётся месяц. Закат заливает всё вокруг нежным светом, и Бакуго, положив руки в карманы, идёт домой по расцвеченной золотым дороге. Рядом с ним Мидория — они только что с выпускного. Его красные ботинки как нельзя лучше смотрятся на оранжевом асфальте. Изуку пинает мелкие камешки, суетится, тянет Бакуго за рукав и ведёт себя совсем не как будущий — точнее, уже настоящий — герой. Всё это скорее напоминает Кацуки о беззаботном детстве, когда они так же ходили вместе домой и когда их самой большой проблемой было не успеть к ужину или наткнуться на какую-нибудь злобную собаку по пути — в таких случаях, впрочем, Бакуго обещал, что он защитит Изуку. Кацуки смотрит на то, как солнце вьёт себе гнёзда в зелёных волосах, и понимает, что он хотел бы защищать Деку всегда. — Ну всё, мы на месте. Тебе — налево, мне — направо, — Мидория топчется на месте и никак не может уйти. У Изуку на шее заполошно и беззащитно бьётся голубая жилка, а впереди их ждут тяжёлые геройские будни: бесконечные травмы и изнурительные бои со злодеями, которые в последнее время становятся всё серьёзнее, почти разворачиваясь в войну. Бакуго знает, что Мидория сильный, он справится, но всё равно отчего-то ощущает липкий страх. — Ладно, до встречи, Деку, — Кацуки хочет уйти, потому что чувствует, что может совершить что-нибудь непоправимо глупое, если останется. Он направляется в сторону дома. — Послушай, Каччан, стой, — Мидория цепляет его за ладонь. Бакуго останавливается. — Я… Хотел тебе сказать. Он сжимает кулак, как делает это всегда, когда говорит что-то важное. — Однажды в нашем будущем, — Мидория делает паузу и облизывает губы. — мы обязательно победим. И однажды в нашем будущем будет мир. Я обещаю. Кацуки никогда не умел поддерживать такие разговоры. — В нашем? — бессмысленно переспрашивает он. Изуку уверенно кивает: — В нашем. Почему Кацуки кажется, что он говорит не про героику? — Как скажешь, — он пожимает плечами. Всё происходящее напоминает ему сцену из какого-то стрёмного сопливого сериала, и он хочет это прекратить. Бакуго предпринимает ещё одну попытку уйти. — Стой, ещё вот, — Мидория всучивает ему помятую фотокарточку. На ней — он сам, веснушчатый и словно сияющий внутренним светом, а рядом — мрачный и насупленный Бакуго. Кацуки хмурит брови, вопросительно смотрит на Изуку. — У Урараки новый «полароид», вот она и взяла его на выпускной. Говорит, ты здесь хорошо получился, — он смеётся. — Ладно, возьми. Просто так. Н-ни для чего, — Мидория спотыкается и почему-то прячет глаза. Кацуки засовывает картинку в карман и кивает на прощание. — До встречи. *** Небо поливает улицы мелким дождём, будто оплакивая блестящие мечты детства — им едва исполнилось девятнадцать, а они уже успели постареть. Их команда только что вернулась с первого задания — с первого настоящего задания, где они были не резервом и помощью, как это было в школьные годы, а основными силами - теми, кто несёт ответственность. Никто из них не думал, что этот груз будет лёгким, но это задание превзошло даже худшие их ожидания. По предварительным данным, погибло не меньше трёх сотен людей, ещё больше ранено — и всё это никак не вяжется с идеологией «спасти всех». Они вышли победителями, но эта победа отдаёт горечью, слезами и кровью. Асуи выносят на носилках, Киришима лежит с простреленной насквозь спиной, Урарака, используя причуду, вытаскивает из-под завалов Яойорозу. Иида пытается взять ситуацию под контроль и даже машет руками, как и раньше, и от этого особенно тошно — будто бы прошлое просачивается в настоящее, искажаясь и становясь похожим на какую-то фантасмагорию. Те, кто ещё может двигаться, делают всё, чтобы помочь другим. Бакуго отделался сломанным носом и растянутыми связками — почти ничего, учитывая, в какую заварушку они попали. Он честно пытается быть полезным, но ноги его не держат, и Кацуки чуть не падает, утягивая за собой Ашидо. Он ругается сквозь зубы, предпринимает ещё одну безуспешную попытку встать, и Ашидо останавливает его, отпуская его руку и опираясь на кусок торчащей арматуры: — Граунд Зиро, хотите помочь — доложите о ситуации в агентство, у нас нет связи. Там вы будете нужнее, чем здесь. Это официальное обращение, произнесённое сухим тоном, звучит до смешного абсурдно, но Бакуго не смеётся. Было бы это несколько месяцев назад, он бы огрызнулся и послал Ашидо куда подальше, но сейчас он только мрачно кивает и, пошатываясь, направляется в сторону офиса. Голова неприятно гудит, наручи тянут, словно став тяжелее раза в два, а идти быстро не получается: растянутые связки не дают наступать на землю полноценно. Кацуки пытается ускориться, но только сильнее ковыляет, нелепо передёргиваясь всем телом, и от этого его затапливает иррациональная ярость, которой даже удаётся заглушить усталость на время. Через какие-нибудь полчаса, показавшиеся Бакуго вечностью, впереди наконец появляются двери агентства. Он входит внутрь, и рутинная офисная жизнь, от которой он отвык за последний год, кажется невозможно, неестественно тихой. Бакуго вызывает лифт и поднимается на верхний этаж. Его не пускают к начальнику отдела сразу же и просят подождать. Кацуки раздражённо выдыхает, но не находит сил спорить, поэтому послушно отходит в коридор. Он стягивает наручи и не понимает, лучше ли ему так или нет: его покинуло ощущение неестественной тяжести, однако вместе с этим появилось чувство беззащитности. Бакуго прислоняется к стене. Некоторое время он просто стоит с закрытыми глазами и ни о чём не думает. Однако через несколько минут Бакуго словно выходит из состояния какого-то транса и, руководствуясь шестым чувством — в коридоре стало совсем темно, — понимает, что не один. Кто-то тоже стоит здесь. Кацуки не спрашивает, а утверждает: — Деку. Темнота вздрагивает. Глаза понемногу привыкают к отсутствию света, и Бакуго может различить растрёпанные волосы и широко распахнутый взгляд с застывшей в нём болью. У Кацуки только сейчас проскальзывает запоздалая мысль, что все они выросли и познакомились со смертью, пожалуй, слишком рано. Он снова лениво откидывает голову на стену, прокручивая эту мысль бесчисленное количество раз и продолжая следить за опущенными плечами Мидории. Кацуки почти слышит его мысли. Он сипит грубоватым голосом:  — Деку, «Один» не всегда может выстоять против «Всех». Тебе никогда не спасти всех, прими уже это. Я знаю, что ты и твои геройские закидоны с этим не согласны, но… Немного подумав, он добавляет: — Однажды в будущем ты это поймёшь. Его слова словно что-то прорывают, и темнота рядом с ним внезапно наполняется всхлипами. Мидория сползает по стене, роняет голову на колени и шмыгает. От сдавленных хрипов его спина содрогается, Изуку сжимает губы и стискивает кулаки: он явно пытается остановиться, но тщетно. В конце концов он давится сдерживаемыми слезами и по-детски прерывисто выдыхает. Кацуки не помнит, когда тот в последний раз плакал. — Они… они умерли… за секунду до… понимаешь, я-я мог… их спасти, но не у-успел… Я-я бесполезен, если с-созданное мной будущее т-такое, — его голос срывается, как когда-то в детстве. Бакуго неожиданно понимает, что такие люди, как Мидория, не должны работать в героике: такие, как он, записывают все ошибки на свой счёт и во всём винят себя. Они стремятся спасти всех, искренне веря в то, что это возможно, и в итоге их ожидания рушатся после первых потерянных жизней, оставляя болезненную пустоту. Или же в этом своём стремлении они заходят слишком далеко и умирают сами; внутри Кацуки что-то неприятно замирает, когда он представляет, что Изуку может однажды погибнуть. Ожидание затягивается, поэтому Бакуго опускается на пол рядом с Мидорией — его мышцы наконец расслабляются, и он чувствует почти блаженство. Деку шумно дышит, постепенно успокаиваясь. «Ещё совсем ребёнок», думает Кацуки. У него появляется идея. Он осторожно протягивает руку к Мидории и берёт его ладонь в свою, ободряюще сжимая его запястье и переплетая пальцы. Тот в ответ хватается за его ладонь, как за спасательный круг, и они сидят так в темноте, не произнося ни слова. Дыхание Изуку окончательно выравнивается, и мерные вдохи и выдохи действуют усыпляюще, поэтому веки Кацуки скоро слипаются. В какой-то момент у Бакуго через полудрёму прорезается беспокойство: его ладони согрелись и вспотели, а подорвать кого-нибудь сейчас очень не хочется. Он сразу же выныривает из забытья и слегка разжимает пальцы, порываясь отпустить руку, но Мидория крепко притягивает её обратно — тот слегка не рассчитывает силы, и Бакуго, всё ещё разморенный после сна, неловко заваливается, придавливая его собой. Время, и до этого тянувшееся медленно, вязнет и внезапно замирает совсем. Чёрные зрачки оказываются близко-близко — так, что торчащие пряди мажут по лицу, а обжигающее дыхание щиплет царапины. Несколько секунд они сверлят друг друга взглядами; наконец, когда напряжение становится пости осязаемым, Мидория прикрывает глаза — Бакуго понимает это по исчезнувшему лихорадочному блеску — и подаётся вперёд. У него сухие обкусанные губы, и маленькие кусочки кожи щекотно касаются щёк Кацуки, пока Деку прижимается к нему, притягивая за одежду. Они даже толком не целуются — Изуку только едва касается губ Бакуго своими с каким-то обречённым отчаянием. Кацуки считает, что это максимально далеко от «романтично». Сломанный нос, увеличившийся в размерах, пульсирует и отдаёт болью, когда трётся о холодный нос Изуку. Спина быстро затекает, коленки упираются в пол и немеют, но… чёрт. Мидория в его руках податливый, гибкий, от него пахнет чем-то привычным и родным, и Бакуго позволяет себе утонуть в этом безумии, заведомо зная, что ему не выбраться. *** — Вандер-Дуо больше нет, — докладывает Бакуго. Голос ровный, а за маской не видно посеревшего лица. Мужчина в очках вскидывает брови и складывает пальцы в замок. — Простите, конечно, но вы не можете разорвать контракт о сотрудничестве, необходимо обговорить это с… — В таком случае вам придётся разговаривать с трупом, — жёстко отвечает Кацуки. Мужчина шокировано застывает. *** Тот день стал для Кацуки началом конца. Они несли огромные потери, город был разрушен чуть ли не до основания, а дышать приходилось по большей части пеплом, а не воздухом: пожары пожирали целые кварталы, и повсюду расстилались едкие клубы дыма. Злодей с какой-то особенно мерзкой причудой повредил Бакуго руку, и он потерял возможность использовать её в полную силу; после на этой ладони ещё и облезла до костей кожа, так что она стала абсолютно бесполезна. Бакуго между атаками удаётся скрыться в узкой грязной подворотне, где он оперативно перевязывает раны, чтобы те хотя бы не так сильно кровоточили. Он пропускает момент, когда рядом с ним появляется Деку, и инстинктивно отшатывается от руки, коснувшейся его плеча. — Чёрт, — шипит Кацуки, держа в зубах бинт. — Ты хочешь, чтобы я тебя подорвал или что? — Каччан. — Подожди, Деку, — Бакуго раздражённо убирает прилипшую прядь и обрывает длинные ленты бинта. — Как обстоят дела на севере? Тот мудак так и не освободил здание? — Каччан, я как раз об этом. — Ну? — Я выяснил, кто за этим стоит. Мы выезжаем от центральной площади через десять минут. Я хотел тебя попросить… Останься здесь. Кацуки отрезает: — Какого хрена? Мы работаем вместе. — Ты единственный, кто знает. Понимание наваливается на Бакуго тяжело и внезапно, как лавина. Деку не стал бы лезть в самое пекло, не обдумав всё как следует, даже несмотря на хронический комплекс героя. Значит, так надо. В груди затягивается тугой узел, мешающий дышать. — Каччан, вот, — Мидория вкладывает в его ладонь пучок своих волос. — На всякий случай. Он растягивает губы в улыбке — на лице со шрамами и ссадинами не вспыхивает солнце, как раньше, и она получается вымученной и горькой. Бакуго осознаёт, что всё это вовсе не «на всякий случай». — Если что, активируешь Один-за-Всех не сейчас, а чуть позже, когда всё… — Им нужно не это, придурок, — перебивает его Кацуки. — Людям нужна не грёбаная причуда. Им нужен ты. Изуку теряется, будто не знает, что ответить. Он мнёт маску в руках. — Там я тоже нужен. Несколько минут они стоят в тишине. — Нужно идти, — наконец говорит Мидория. Он легко отталкивается от пола и запрыгивает на стену разрушенного здания. Там Изуку останавливается и, обращаясь к Кацуки, произносит: — Однажды ты построишь мирное будущее, Каччан. Слово «ты» застревает комком в горле и больно жжёт глаза. *** «Все члены команды героически погибли». Бакуго бесцельно крутит в руке зелёный пучок волос уже полчаса. Чем дольше он на него смотрит, тем больше укрепляется в мысли, что не станет перенимать причуду. Он чувствует себя предателем и слабаком, но ничего не может с этим поделать. О чём вообще думал Деку? Урарака опускается рядом с ним. У неё покрасневший нос и ещё не высохшие дорожки слёз, но она выглядит куда более собранной, чем Кацуки. — Чего тебе, круглолицая? — привычной агрессии не получается. — Ты всё ещё нужен обществу, Бакуго, — её голос твёрдый, хоть и тихий, в нём нет жалости, и Кацуки благодарен Урараке за это: меньше всего ему сейчас хочется выслушивать чьи-то «всё будет хорошо». — И я не дам тебе уйти из героики из-за всего этого. «Всего этого». Они оба прекрасно понимают, что под этим подразумевается, не правда ли? Она кладёт руку ему на плечо, и Бакуго отстранённо думает, что, видимо, выглядит совсем хреново, раз уж Урарака осмелилась это сделать. — Как же коротка человеческая жизнь, — Очако всего лишь констатирует факт. — Да. Рядом с Ураракой молчать неуютно, поэтому он добавляет, неопределённо кивая в сторону горизонта:  — Солнце зашло. Ему самому кажется, что он имеет в виду что-то другое. Урарака так же расплывчато отвечает: — Солнце обжигается о раскалённую линию горизонта и сгорает для того, чтобы утром снова восстать из розового пепла рассвета. Кацуки думает, что его солнце — веснушчатое — сгорело окончательно и уже не восстанет. *** Асами к концу рассказа становится задумчивой, неугомонный Мицуо тоже не спешит сыпать вопросами. — Дедушка, получается, что ваше будущее не сбылось? — подаёт голос Асами. Бакуго смотрит на бегущую в телевизоре строку главных новостей: в Фукуоке открывается новый научный центр, в префектуре Кумамото обнаружены редкие магматические породы, в Токио начинается выставка хризантем. Хризантемы, да. И никаких злодеев и атак. Он собирается дать ответ, но Мицуо опережает его: — Дедушка, а что с Один-за-Всех? Ты же ведь так и не принял его, верно? Эх, если бы я мог овладеть такой мощной причудой… Асами перебивает его: — Дедушка Кацуки, ты всё ещё жалеешь, что Деку умер? — последнее слово она произносит с затаённым страхом, будто это что-то неприличное. — Что у вас не получилось «однажды в нашем будущем»? Ведь если бы ты принял Один-за-Всех, то он бы остался чуть-чуть жив? Бакуго мягко улыбается. — Он не умер. И никогда не умирал. — М? Дети недоумённо смотрят на Бакуго. Тот слегка отклоняется назад на кресле и выпрямляется. Вокруг него появляются зелёные молнии, а его старческие морщинистые руки прорезают красные светящиеся линии, похожие на вены — точно такие же, какие когда-то были у мальчика с зелёными волосами, словно прошлое просочилось сквозь толщи времени. — Однажды наступило. И наступило оно в нашем будущем.