Убитым Ею.

Шум ветра в заросшем всходящей пшеницей поле отбивает чечеткой по воспалившимся барабанным перепонкам в замёрзших ушах. Ветер своим холодом, пронизывающим ломкие кости, хлыстает уже красную кожу детских мягких щёк, по которым стекают пришедшие вмиг слёзы, они маленькими прозрачными хрусталиками скатываются по нежной коже с грязными разводами из-за прилипшей к ней пыли. Та кубарём вздымается к небу, властвует с ветром наравне. Мир, кажется, раскалывается на до и после, земляные плиты расходятся, образовывая рвы и пропасти из исписанных собственной кровью камней. Мальчик стирает ручьи слез грязными руками, собранными в кулачки. На нем старая грязная одежда: потасканные синие ботиночки на забитой грязью липучке, на тонком детском запястье висит красная ниточка на удачу, которая постоянно от мальчишки сбегает. Курточка, тяжело висящая на худых, костлявых плечиках, совсем не согревает от внутреннего холода, исходящего от замерзающего навеки сердца. Оно все уменьшается и уменьшается, кажется, словно сейчас совсем растворится среди грудной клетки или выскочит сквозь расщелины между рёбрами. Как бы ребёнок не держал его в своих холодных ладошках, согревая таким же омертвевшим дыханием, оно не увеличивается, лишь затухает среди поля. Под ним, вероятнее всего, триста похороненных временем людей, которые переплетают друг с другом свои сгнивающие кости. Шаги его неспешные, оттягивающие мгновение на прощание и расставание. Маленькие ножки перебирают пшеницу, наступая на ту, иногда спотыкаясь через неё, цепляясь носком потасканного ботинка. Подбородок ребёнка подрагивает то ли от глухих рыданий где-то в груди, то ли от окутывающего всю его поверхность тела холода. Он пробегается своим острым кончиком языка по пересохшим из-за ветра губам, прикусывая их так, чтобы только притупить ту боль, что внутри отчего-то разжигает новые костры неправильности, непонимания происходящего, несправедливости этой жизни. Ребёнок не глупый, он знает зачем и для чего его сюда ведут. Но вот только душа внутри воет так оглушающе, поёт прощальные песни сгорающих на кострах ангелов. Те надевают на обрамлённые нимбом головы терновые венки, прокалывая головы их колючими шипами. Кровь хлещет прямо из раскалывающихся на части черепов, мысли взрываются ядерными бомбами прямо на границе существующей реальности. У души нет подчинения настоящему, нет подчинения появившейся реальности, раскалывающей внутренности маленького шагающего человека, переступающего появляющиеся на пути преграды. Справа от мальчика идёт взрослая женщина, держащая ребёнка за ладошку. Подбородок её острый, высоко поднятый к серому небу, которое все сильнее покрывается густыми тучами. Она смотрит вперёд, не смея опускать голову, не позволяя себе пропустить даже мысли о состоянии еле идущего рядом ребёнка. Черты лица её грубые, совсем неприятные для глаз встречающих даму собеседников. Она сводит свои густые брови к переносице, из-за летящих в раскрытые глаза песчинок, заполняющих тяжелый воздух. Подол её длинной грязной в самом низу юбки направляется по течению ветра, смешиваясь с тем, словно с растекающейся по берегу рекой, соединяющей все местности вокруг. Волосы её собраны сзади в короткую косу, которую она буквально вчера до середины отрезала ножницами, которые нашла в их старой потертой квартире без занавесок и с разбитым в некоторых местах стеклом, обрамлённым деревянными досками. Шаг её широкий, стремящийся поскорее закончить с начатым. Она сильнее сжимает руку своего сына в своей руке, проводя большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Папа мальчика угрюмо молчит, обыденно сгорбивши свою костлявую спину. Он иногда поглядывает на сына краем карего глаза, следя за эмоциями на лице ребёнка. Те все никак не меняются — слёзы и боль, исходящая прямо изнутри маленького тельца. Мужчина слишком громко дышит, его вздохи слышатся даже сквозь дуновения бушующего ветра. На лице его никаких эмоций, кроме как вечного замешательства и непонимания. Впереди долгого пути виднеется одиноко стоящее посреди пустыря дерево. Его ветви шатаются в разные стороны, цепляясь друг за друга пожелтевшими листьями. Где-то вдалеке слышится шум спешащих по видимо заполненной трассе машин. Кто-то яростно гудит и объезжает неторопливых водителей. Дерево так одиноко, что на его ветвях даже нет ни одной старой птицы, живущей здесь со своего самого рождения. Под ним лежит немного опавшая листва, гниющая и, как и всё в этом мире, уходящая под породившую всё землю. Когда нога ребёнка ступает на начавшийся пустырь, именно тогда он понимает до конца всю необратимость происходящего с ним. Слёзы начинают литься всё сильнее, но вот только лицо не кривится, слёзы льются, и рыдания его глухи. Он вдохами и выдохами сжимает свою грудную клетку, лишь бы та не развалилась треснутыми рёбрами, не опала прямо на раскалывающуюся на части землю. Тучи на сером небе все сгущаются, вероятнее всего позже пойдёт дождь. Осознавая своё ближайшее будущее, которое мальчик услышал вчера ночью от думающих, что их сын спит, родителей, двигаться дальше совершенно не хочется. Так, вроде как, не должно быть, разе могут родители так поступать со своим ребёнком. Ребята на площадке у дома говорили, что родители — самые главные друзья и самая главная опора. А сейчас эта опора сама от тебя избавляется, оставляя ни с чем на руках посреди одинокого пустыря с таким же деревом. Мальчик, на самом деле, знает, что родители никогда его и не любили, они часто называли его обузой, вечно висящей на их плечах, иногда могли ударить за маленькие или большие ошибки, хотя вторых он никогда не совершал, стараясь избежать последствий, которые все равно настигали поздно ночью в виде стоящего в дверях отца с ремнём в руках. Он, вроде как, ещё маленький, но иногда получал так, словно его кости могут выдержать это всё. Ну и где же это пресловутая опора, о которой так хвалились ребята на площадке? Почему его опора заставляет мальчишку её бояться и дрожать при каждом вздохе? Ответа на это не имеется. Три человека, держащихся между собой за руки, подходят к выпирающим сквозь землю корням разросшегося дерева. То немного покачивается от ветра, салютует пришедшим внезапно издалека гостям. На лицах двоих из них виднеется не считанная свобода, на лице третьего — колющая каждый нерв боль. Только она властвует сейчас внутри одного из них. Ему, кажется, только одному больно так, что хочется умереть прямо здесь. Женщина угрюмо останавливается, поворачиваясь к своему маленькому сыну. Она смотрит на его красные глаза, заполненные доверху слезами, на вечно шмыгающий нос с красным кончиком, на растрепанные из-за погоды мягкие на ощупь волосы, на худые запястья маленьких ручек и выпирающие сквозь штанишки острые коленки. Она смотрит вперёд, сквозь мальчишку, глаза её стеклянные — в них нет ничего. — Давай через пятнадцать лет встретимся здесь? — женщина поглаживает холодной шершавой рукой мальчишку по голове, — мы вместе с папой будем ждать тебя здесь, — она обводит глазами заросшее поле, глаза её настолько мерзкие, что из маленьких зрачков скоро ручьём польются струйки крови, — а сейчас уйдём, — она большим пальцем руки проводит по щеке собственного сына, стирая всё стекающие вниз слёзы, — ты, главное, не опускай руки. Не опускай руки. Не опускай руки. Не опускай руки. Не опускай. Мужчина, стоящий рядом с матерью, достаёт из-за пазухи маленькую табличку с веревочкой. Он долго смотрит на ту, проводя пальцами по шершавому дереву. Делает тяжелый вздох, явно слышный всем вокруг. Он поднимает голову, опуская свой холодный взгляд на сына. — Ты у нас умничка, — слова из его груди выходят тяжело, как впрочем всегда, — главное — не потеряйся, — губы его складываются в тонкую полоску. Отец разглаживает затасканную веревку, смотря на выцарапанное на висящей на ней дощечке имя с маленькой цифрой, говорящей о возрасте ребёнка. Мужчина подходит к своему сыну и тяжёлой холодной ладонью проводит по его плечикам, слабо подрагивающим из-за неприятного холода. Глаза его пусты — в них нет любви уже как лет пять. Он давно уже не греет чужие разумы надеждами на такое далекое, но прекрасное сердцам будущее. В груди у плачущего мальчишки глыба размером с несколько километров нарастает с беспрестанной скоростью, с которой летают лишь самолеты-истребители, потрошащие внутренности грозового неба с серыми тучами. И как же стоящее прямо посреди старого пустыря одинокое дерево с почти опавшими листьями олицетворяет все внутреннее и внешнее состояние уже потерявшего надежду мальца. Он чешет тыльную сторону ладони отросшими ноготками, под которыми скопилась забитая в уголки пыль и грязь, мальчик расчесывает кожу до появления маленьких капелек крови на открытых царапинах, вжимает острые ногти в красные ладошки, отставляя на них красные полумесяцы. Ветер бушует посреди пустоты, с каждым миллиметром заполняющей ребёнка в тонкой одежке. Нет ни будущего, ни прошлого, есть только разъедающее внутренности настоящее, конечно, ничего из этой пресловутой троицы не хотелось бы сейчас видеть. Однако от настоящего не сбежишь, не спрячешься под его шелковой вуалью, закрывая маленькие глазки с купающейся в них вселенной, не отключишь свой разум, чтобы тот престал воспринимать происходящее, не выкинешь в раскрытое настежь окно с пятого этажа. Вот прошлое можно забыть, пережить его, закидать тяжелыми валунами, скинуть в самую глубокую пропасть мира, залить тоннами кипящей из-за высокой температуры лавы или всего лишь закрыть на замок за потайной дверью, повесить там ясную для всех табличку «Не открывать!» ну или же в крайнем случае себя на веревке от этой дощечки. Но если так безжалостно расправиться с собой же, то и от будущего тогда не придётся сбегать, не придётся искать причин на «нет», не придётся жить страхом неизвестности бытия. Не придётся жить. Однако если не оставлять себя около той двери с прошлым, то за своё будущее придётся бороться, строить его самому, иногда всё-таки и избегать, захлопывая новые кодовые замки. Конечно, можно бросить всё на самотёк, поддаться волнам общего течения жизни, что также не является чем-то плохим, а наоборот привлекательным для некоторых людей. Вообще, эта всем известная троица нашей, вроде как, беспечной в некоторых местах жизни так сильно заставляет кровь будоражиться во вздутых венах, что адреналин перекатывает за метку максимума на оси абсцисс, словно ты едешь в одной из кабинок на злосчастной американской горке. На самом деле, жизнь — это и есть тот самый страшный аттракцион, на который хочется попасть так сильно, как и сбежать от него хотя бы на другой конец света. Уставший от неостанавливающихся рыданий мальчик смотрит на старые башмаки своей матери, потертые от постоянной носки, с торчащими от намеченных для шва дырок нитками. Взгляд у женщины холодный, режущий мимолетные надежды, не такой, как у мам ребят с площадки около дома, потому что у тех взрослых глаза добрые с купающейся в зрачках теплотой. А его мать собственным взглядом заставляет его детское сердце добровольно на кол насадить до самого конца, заставляет смотреть на вытекающую из положенного для органа места красную кровь, смешивающуюся с растекающейся по земле грязью. И руки у неё тоже холодные, грубые и шершавые — ребёнок ненавидел, когда женщина трогала его за оголенные участки кожи. Внутри сразу просыпалась бушующая волна противоречивых эмоций, говорящих то ли отпрыгнуть от этого холода подальше, то ли прильнуть к нему, чтобы согреть ту ледяную глыбу, находящуюся у обоих тел внутри сердец. Замерший лишь на секунду отец надевает верёвочку с прицепленной на неё табличкой сыну на детскую шею. Поправляет досточку, пытаясь её ровно повесить, чтобы ни один из углов не задирался кверху. Он в последний раз кидает взгляд на слишком неаккуратно выцарапанное имя и снизу на дату рождения. Поймёт ли кто-нибудь когда-нибудь их чертов мотив, наталкивающий на такое действие, — не известно, к сожалению, никому. Два взрослых человека, стоящих перед растерянным мальчиком, сцепляют свои костлявые руки в замок и незначительно переглядываются, как-то слишком свободно выдыхая тяжелый воздух из заполненных желчью лёгких. Мать ребёнка в заключение проводит своей мерзкой ладонью по мягким волосам мальчика, мимолетно клацая малыша своим холодным грязным пальцем по кончику красного из-за ветра и слез носа. Ребёнок, мягко говоря, смирился с таковой участью своей, он в ответ лишь, как немой, молчит, не смея на прощание открывать рот. Слёзы больше не текут, ведь океаны в его бездонных глазах высохли, заполнились сухим песком из устраивающей бомбежки на краю города боли и проявляющегося отчаяния. Когда его родители, сбегающие от суровой реальности, разъедающей нервные окончания, разворачиваются, спокойным шагом направляясь к гудящей машинами трассе, мальчик лишь смотрит им в след. Глядит на ботинки, оставляющие размытые следы на грязи. Маленький человечек внутри принявшего всё ребёнка бьется головой о стенки черепа. Бьется, кричит, плачет, воет от утраты и непонимания — почему именно он это заслужил? Ветер обгладывает почти замёрзшие кости мальчика, оставляет жгучие поцелуи на его раскрасневшихся щеках, грозит заморозить, если тот с места не сдвинется, но двигаться дальше некуда. Больше нет ничего. Последний огонёк погас в его обугленных ладошках. Пушистые ресницы слабо подрагивают при каждом легком движении закрытых век. Кожа на тех немного скукоживается, образовывая маленькие морщинки, свидетельствующие о неприятном чувстве где-то внутри. Тэхен откидывает абсолютно не согревающее его одеяло в сторону, поворачиваясь к стене, на которой висят несколько подранных постеров со старой афишей, старые фотографии с небольшими царапинами вдоль них и несколько нарисованных от руки памяток. Он вертится из стороны в сторону, стараясь найти более удобное положение для собственного тела, тяжело дышит, отчего грудная клетка значительно увеличивается в размерах. На его лбу выступает легкая испарина, и кончики волос намокают из-за выделяющегося почему-то пота. Тэхен подрывается ровно за два счета. Его руки ощутимо дрожат от неприятного сна, вновь оставившего неизмеримый осадок где-то в груди. Зрачки напряжённо бегают по всем углам слабо освещённой комнатушки. На деревянном изношенном стульчике около кровати стоит маленький ночник, иногда прерывающий свой свет, заставляя тот неприятно мигать, утяжеляя накопившуюся атмосферу в комнате. Дышать трудно, словно на шею прямо сейчас накинута крепкая веревка, завязанная на удушающий с каждой секундой узел. Воздух в комнате сбитый, запыленный, принуждающий выйти из колышущегося из-за ветра шатра. Тело бессчетно немеет, перманентно запечатывая повторяющийся снова сон в и без того уставшей напрочь голове. Парень босыми дрожащими ступнями пытается встать на холодный пол раскинутого около железной дороги шатра, коих здесь сейчас немало. В глазах мгновенное темнеет, когда тело выравнивается на еле держащих его ногах, стараясь не упасть и удержать укатывающееся в сторону равновесие. Но, когда темнота и назойливые мушки в глазах отступают, Тэхен медленно направляется к выходу из собственного шатра, пытаясь хотя бы на немного пригладить взлохмаченные из-за сна волосы. Прохладный летний ветер обдувает со всех сторон, заставляя кожу покрыться табуном неприятных мурашек, раскатывающихся по телу морскими волнами. А зелёная трава, слабо наклоняясь от силы ветра, разит по воспалённому за мгновение разуму своим ярким даже в обволакивающей темноте цветом и резким запахом, вбивающимся в раздраженные пылью рецепторы. Яркий свет господствующей на небе Луны отчего-то неприятно режет взгляд, словно раскалывая что-то важное внутри грудной клетки своим острым углом, которого на самом деле нет. Тэхен, говоря откровенно, совершенно не понимает, что такого важного находится у него под рёбрами, что же такое важное с каждой секундой так яро норовит упасть плашмя на шершавую землю и невозвратимо разбиться на мелкие осколки, режущие кожу до боли, насильно сжимающей поддающиеся ей челюсти. Тэхен, говоря откровенно, и не хочет сейчас этого понимать. Мысли о таком запретном вечно крутятся в голове, но душа каждый раз запрещает открыть тот сундук, вечно оберегаемый какой-то неизведанной им же силой. Парень сам с собой на ты перейти не может, он кидается неловкими и мнимыми «вы», сбегая каждый раз сам от себя же, закрывается за очередной дверью, вставляя железный засов, и потухает вновь, после заставляя себя восстать из темного пепла разорванных в порыве бегства от себя же мыслей. Ему невероятно сложно дышать, поэтому грудь вздыматься лишь через раз, заставляя диафрагму увеличиваться и уменьшаться в объёме. Стоит ли вечно стоящий рядом с Тэхеном сон его бессонных ночей и беспрестанно бегущих в неизведанность, тянущихся мыслей? Темно-синих кругов под глазами, неприятно отталкивающих бегающих вокруг него людей, и до крови сорванной кожи вокруг немного грязных ногтей? Тэхен, на самом деле, в очередном замешательстве. Оно как верный друг всегда рука об руку идёт с парнем, резко мелькая пред глазами, а иногда раздражающе пятясь назад. — Прохладно, — еле слышно бурчит себе под нос Тэхен, прикрывая глаза от очередного дуновения ветра, приятно разливающегося по превратившейся в гусиную коже. Его глубокий вдох ночного воздуха утопает в шуме зеленой листвы старых деревьев, смешиваясь с ним и уплывая по одному течению непрекращающихся звуков. Мысли утекают из ещё сонного воспалившегося разума горным ручьем, цепляясь за камни спокойствия и умиротворения. Тревога отступает так же быстро, как и подкатывалась к горлу. Сон, взбудораживающий новые мысли, уходит на задний план, переплетаясь крепкими нитями с дуновениями прохладного ветра. Тэхен выдыхает на несколько секунд закупорившийся в легких воздух, расслабляясь под светом господствующей на ночном небе Луны. Нити, сковывающие каждое до этого следующее движение, вспарываются одна за одной лишь одним подъёмом рук кверху, прямо к сияющим там звёздам, которые своими краями цепляются за темный холст раскатанной по небу вселенной. Тэхен любит поднимать руки вверх, сливаясь с легким воздухом, словно травинка, растущая из теплой земли, подчиняться каждому движению правящей вокруг него природы. Особенно ночью, когда в такие тяжелые дни он подрывается с кровати из-за пугающего всё нутро сна, выходит на свежий воздух, чтобы утихомирить значительно сбившееся дыхание, совершенно не подчиняющееся твердящему что-то разуму. Особенно тогда, когда сердце вновь раскалывается на холодные льдины непонимания. Особенно в такие моменты он любит ночь, её могущество и пение просыпающихся из-за приближающегося рассвета птиц. Тэхен любит кончиками пальцев ощущать, как нежный шлейф ветра щекочет его по коже. В такие моменты парень клянётся, что чувствует себя по-настоящему живым, забывая убивающую всё так долго выстраиваемое реальность, выключая морозящий своими мыслями разум, закрывая собственные веки, под которыми лишь мечты о другой жизни, не заставляющей ходить по острым гвоздям, торчащим из шершавых досок под ногами. Открывая ещё тяжелые из-за недавнего пробуждения веки, парень проходит вперёд, отходя от раскинутого шатра, тканевые стены которого развиваются на ветру. Слишком худые ноги путаются в густой высокой траве, уже доросшей до колена поодаль от голой поляны с временно стоящими там шатрами циркачей. Из глубокого кармана своих свободных штанов, уже прилично затасканных, что можно заметить по небольшим катышкам и отчего-то невымывающимся пятнам, Тэхен достает грязную и помятую пачку с лежащими в ней лишь тремя толcтыми сигаретами, оттуда же достает исцарапанную вдоль и поперёк жёлтую зажигалку, несколько раз чиркая ей — бензин внутри неё уже на исходе. Он, несильно сгорбившись над высокой травой, делает первую глубокую затяжку, держа сигарету большим и указательным пальцами правой руки, смотрит притупившимся взглядом на виднеющийся впереди горизонт, который безжалостно разделяет небо с землей, так отчаянно тянущихся друг к другу. Сейчас ему не нужно надевать фатальные для его сущности маски, не нужно за ними прятать держащиеся на рвущихся нитях внутренности. Сейчас можно вдохнуть, кажется, полной грудью, зная, что вокруг зрителей нет, не считая старые деревья и проснувшихся птиц, никто не посмеётся и не отнесётся слишком пренебрежительно, забывая, что под костюмом находится реальный человек. И если сейчас жизнь даёт ему тот самый момент, когда можно надышаться спокойствием и свободой, то Тэхен вдыхает его полной грудью, совершенно не задумываясь о собственных мыслях после.

***

— Мам, — Намджун раздраженно выдыхает на очередные замечания со стороны своей матери, быстро листая ярко гласящие заголовки новостей за сегодняшний день. Женщина опять абсолютно отказывается успокаиваться, лишь поворачивается к напрягшемуся сыну лицом и смотрит на него своим укоризненным взглядом, недовольно закидывая немного влажное из-за мокрой посуды полотенце себе на слабо сгорбившееся плечо. — Я повторюсь ещё раз, — в глазах её плещется нарастающий с каждой секундой гнев на такое отношение со стороны собственного ребёнка, — ты посмотри на себя, — она тычет своей рукой прямо Намджуну в лицо, на что тот сразу же поднимает голову, отвлекаясь от экрана своего телефона, — посмотри на своё лицо, — женщина резко хватает сына за подбородок, обросший слабой щетиной, насильно поворачивая его голову из стороны в сторону, — ты каждый день приходишь еле дыша, Намджун, — она отстраняется, смотря парню прямо в глаза, не отводя собственных, а потом переводит их на образовавшуюся на месте новой раны под левой бровью корочку засохшей крови с появившимися там мелкими трещинками, — сын, пощади мамино сердце. Стоит тебе вновь вернуться вот так, я готова тут же в гроб со сложенными руками лечь. — Мы уже обсуждали это, — Намджун говорит тихо, стараясь не сорваться с обхватывающей горло цепи, и встаёт из-за пустого кухонного стола. — Прекращай это, Намджун, иначе мне придётся прибегнуть к серьезным мерам, — Нереза, так зовут мать парня, смотрит слишком настойчиво, явно стараясь вызвать в собственном сыне хоть какую-нибудь реакцию на её слова, но тот не отвечает — лишь молча смиряет женщину нечитаемым взглядом, — я клянусь тебе, сын. Попробуй заняться чем-нибудь другим, тебе это больше спасения принесёт, чем избитое и ноющее тело, просто пойми, что у тебя не выходит, сейчас это не твоё. — Будь я даже под дулом пистолета, я никогда это не брошу, — парень смотрит на собственную мать с неким душевным вызовом, в голове взрываются новые ядерные снаряды накопляющегося с каждой секундой внутри гнева, — я в состоянии сам вершить над своей судьбой, — Нереза смотрит озлобленно, сжимая свои пухлые губы в полоску, — тебе лишь остаётся смириться, мам. — Только через мой труп, клянусь, ты не пойдёшь туда снова, — женщина вмиг срывается к выходу из маленькой кухни их такой же небольшой квартиры, преграждая своему сыну путь, — я не убийца собственному ребёнку, поэтому не позволю. Намджун смотрит на неё с раздраженной усмешкой и складывает руки на груди, подавляя собственную агрессию, грозящуюся вырваться наружу сшибающим всё на своём месте торнадо. — Я уже всё решил, так что сейчас даже ты не сможешь мне помешать, мама, поэтому, пожалуйста, отойди, — парень терпеливо ждёт ответных действий со стороны женщины, смотря на сменяющиеся на её лице эмоции и чувства, разрывающие Нерезу изнутри, — мама, — Намджун видит, как та долго мнётся, но после всё равно отходит, ломая насильно собственные кости изнутри обмякшего тела, чтобы те не противились. — Твой отец был таким же придурком, — она опускает свои глаза чёрного цвета в пол, стараясь найти поддержку в бесчувственных досках. Огонь, образовавшийся на темном ободке её зрачков гаснет с каждым новым выдохом, порождая лишь заполняющее внутренности беспокойство, — Дальше лишь смерть. Она поднимает глаза на спокойного с виду сына, скользит взглядом по его татуировке на шее, по значащим что-то важное для него буквам, соединяющимся в слово «Principium». Прерывается для раздумий, тяжелело выдыхая осевший на стенках лёгких воздух. — Смерть — это не конец, это только начало, — Намджун смотрит в упор, сжимая челюсть до еле слышного скрипа зубов. Женщине, безусловно, тяжело. Тяжело и больно отпускать сына вновь в место, откуда он приходит каждый день еле дышащим, держа в дрожащих из-за переутомления руках редкие победы. Но парень так отчаянно за это временное успокоение души цепляется, словно бокс — единственный и верный способ изменить ту наскучившую жизнь, которую он имеет сейчас. Намджун размеренным шагом подходит к матери, оставляя теплый поцелуй на её щеке в качестве незамысловатого прощания до завтрашнего утра, смотрит на сведенные в попытке остановить этот мир женские брови, на сжимающие мокрое полотенце, висящее на взрослом плече, пальцы, смотрит на устремленный на кухонную столешницу в желании отвлечься взгляд и вновь бессовестно уходит. Хватает со стоящего в гостиной дивана небольшой рюкзак со сменной одеждой и прощается с читающей какую-то очередную книгу сестрой, сидящей там же. Девушка лишь очередным грустным взглядом прослеживает за неугомонным братом, стараясь мыслями поддержать того в своём беспрестанно растущем желании. То, в свою очередь, просачивается сквозь дыры в залатанных рёбрах, стекает к пяткам кипящей смолой, несчастно приклеивая те к земле. Намджун выходит из старого двухэтажного дома, попадая в небольшой дворик, окруженный пошарпанными постройками со всех возможных сторон. Небольшая арка в самом углу с узким проходом на широкую улицу, соединяющую огромное количество дворов подобных этому, выводит уже опаздывающего парня в шумную толпу людей, вечно гуляющих среди этих затерянных адресов. Сюда люди забредают лишь по ошибке, однажды потерявшись среди подобных себе, но, забредши вот так единожды, они возвращаются на эту улицу повторно. Та словно приманивает несчастных мнимыми чарами, заполонившими душный и забитый воздух в лёгких, над раскалывающимися из-за напора домами. Обходя стороной очередного человека, сидящего на своём старом мопеде и зажимающего толстую помятую сигарету меж потрескавшихся губ, парень сворачивает за углом, сбегая с расположенных прямо у поворота ступенек. Глаза напряжённо бегают по настырно мельтешащей перед ними толпой, которая заставляет парня ретироваться на соседнюю узкую улочку с выходящими на неё окнами квартир. Намджун скомкано выдыхает, стараясь срезать путь к тренировочному залу сквозь арки тесно стоящих домов. Ему на встречу бегут два мальчика не старше лет десяти, они о чём-то громко перешептываются, поочередно давая друг другу подзатыльники, и слишком визгливо смеются, абсолютно не сдерживаясь. Они оббегают Намджуна с двух сторон, совсем не обращая на того собственного внимания, и говорят на чистом уличном итальянском, пропуская слоги и понимая друг друга с полубуквы. Намджуну с этого становится как-то смешно, поэтому он прячет собственную улыбку в кулаке, протянутом к побитым губам. Ребятня выбегает на улицу, с которой только что ушёл парень, они смешиваются с засасывающей их толпой и теряются из поля зрения Намджуна. Узкая улочка выводит парня на улицу побольше, где на скорости проезжают машины, а по тротуарам идут вновь спешащие куда-то пешеходы. Но проезжая часть так резко смешивается с тротуаром, что никто не обращает должного внимания на установленные правила по пересечению дорог или езде по ним. Все преследуют свои цели и желания, выбирая себя и не обращая внимания на удобство окружающих. Намджун им уподобляется — пробегает перед несколькими машинами, водители которых так нагло и раздраженно выглядывают в окна своих автомобилей и выкрикивают ругательства в сторону убегающего парня. Он за это лишь извиняется и бежит дальше, немного расталкивая встречающихся ему на пути людей. Он бежит ровно до того момента, как цифры на экране телефона показывают «12:30», а перед глазами появляется старое кирпичное здание в несколько этажей с несколькими большими вывесками, свидетельствующими о наличии в этой четырёхэтажке нескольких клубов, один из которых боксерский. Намджун входит в широкие железные двери здания, ведущие вниз — дополнительный этаж для тренировочных залов — и проходит внутрь, сразу же направляясь к стоящей перед входом стойке с проверяющим там пропуски Армандо. Ему на вид лет тридцать пять с кепкой, забитые полностью оба рукава с разинувшим пасть львом вдоль правого плеча, на голове затасканная до дыр чёрная бандана с красующимся на ней черепом. У мужчины глубоко посаженные глаза и острые черты лица с грубоватым носом и густыми бровями над карими глазами. Он рисует очередной эскиз, который, скорее всего, по своему окончанию отправится на какое-нибудь свободное место на накаченной спине. Армандо слышит приближающиеся к себе шаги и поднимает глаза, после чего на его лице сразу же появляется радостная улыбка. — Эй, Намджун! — мужчина похлопывает подошедшего к нему парня через стойку по плечу, — Я думал, после вчерашнего ты возьмёшь передышку. — Ты плохо меня знаешь, Армандо, — Намджун сводит брови к переносице и его разбитые губы расплываются в улыбке. — Ты сегодня на три часа, сеньор? — Армандо открывает лежащий перед ним бланк с записями посетителей клуба и перелистывает шуршащие страницы. — На четыре, — со спокойным лицом отвечает парень, поправляя спадающий с плеча рюкзак с вещами. — Sei pazzo?! — вырывается с губ Армандо и он поднимает голову к младшему, заглядывая в его глаза, — я не буду записывать тебя на столько, — отрезает мужчина, видя как Намджун закатывает глаза, — эй, парень, ты так и сдохнешь в этом зале, — Армандо выставляет в угрожающем жесте свой палец перед лицом парня и ждёт объяснений. — Ну вот и проверим, сеньор, — Намджун усмехается, убирая выставленный палец старшего от своего лица и наблюдая за усмешкой того. Армандо, несмотря на собственные мысли по данному поводу, все же берет лежащую на столе ручку в забитую руку и записывает опирающегося на стойку Намджуна в составленное расписание. Тот, в свою очередь, нагло ворует конфету, лежащую в банке, стоящей на стойке около каких-то бумажек, и сразу же съедает её, не чувствуя презрений совести. — Ты уже нашёл работу? — записывая Намджуна, вдруг вспоминает Армандо, заинтересовано подняв уголок правой брови. Парень несколько секунд молчит, смотря на мужчину в ответ, и прищуривает свои глаза. — Здесь рядом бар есть, им нужны работники на складе, — Намджун отходит от стойки, раскусывая катающийся во рту леденец, — буду ящики таскать. Денег не много, но, чтобы жить, достаточно. Мама говорит, что жить в квартире я могу сколько потребуется, если буду платить часть за коммуналку, — он проводит рукой по состриженным волосам, — пока так, дальше посмотрим, может с боёв что-то выручу. Армандо тяжело вздыхает, расправляя доселе сгорбившуюся спину, и складывает руки на груди, напрягая мышцы. — Моё предложение всё ещё в силе, — мужчина видит, как Намджун на это кивает, — deficiente, — Армандо неодобрительно качает головой из стороны в сторону и возвращается к созданию эскиза для будущей татуировки. Намджун уже собирается идти в тренировочный зал, как вспоминает о тренере и его вчерашнем лице. Внутри взрывается очередная ядерная бомба, так яро напоминающая о досадном поражении на вчерашнем ринге. Оно колючим клеймом цепляется за острый позвоночник, раскачиваясь на нём, словно на старых скрипучих качелях с облезлой краской по бокам. Намджун осматривает рисующего Армандо, завидует его бывшим ученикам, знает, каким тренером был мужчина, несмотря на свой возраст для того времени молодой возраст. — Джено не приходил? — выскакивает из уст парня. До этого увлечённый делом мужчина поднимает голову, смотря прямо в глаза Намджуну. — Думаю, ближайшую неделю он не явится, — Армандо складывает руки в замок, подпирая ими подбородок, — твоё вчерашнее поражение принесло дикий убыток его завышенному эго, — мужчина смотрит на Намджуна, эмоции которого сложно понять, — вы друг другу не обязаны, не парься, сеньор. Боксёр поднимает голову, смотря прямо в лицо Армандо. — Чтобы он сдох, сволочь старая, — Намджун несдержанно смеётся, прикусывая нижнюю губу, словно та заберёт все колышущие его сознание мысли. Он отходит от стойки, направляясь прямо в свой зал. Джено — редкостная скотина, которая смогла поставить себя в качестве авторитета, перечить которому — словно бить голыми кулаками по рыхлённой кирпичной стене, пока кровь ручьями не начнёт стекать к локтям. Джено — полнейший ублюдок, нашедший себе очередную тряпичную куклу, которой он как кукловод может управлять, дергая за рвущиеся нити. Но Джено — тренер, и он тренер, знающий своё дело. Он не просит денег за свою помощь в обучении, он дарит танец из ударов, приправляя его унижениями и ударами ногами по избитым рёбрам Намджуна. Говоря честно, парень его ненавидит каждой клеткой своего тела, мозга, органов. Боксер был так окрылён тем, что мужчина станет его спасительным кругом в жестоком мире бокса, что сейчас думает — лучше бы он оказался посреди бескрайнего моря без этого круга и утонул, захлебнувшись собственной кровью где-то на ринге. Джено — та самая коробка конфет с пиздецки красивой упаковкой и настолько ублюдскими конфетами с омерзительной начинкой, что ими хочется проблеваться, свесившись со своего угла на ринге. В тот день, когда прошла первая тренировка Намджуна с Джено, боксёр хотел умереть — запрыгнуть в висящую над бездонным обрывом петлю. Однако, как бы парень не старался избавиться от слишком назойливого мужчины, который намертво прицепился к Намджуну, словно присосавшийся к коже клещ, тот всё шагает по пятам, как сдвинувшийся маньяк, прячущийся в тени своей жертвы. Но парень, вроде как, не парится, безусловно, бывают моменты, в которые он закипает, словно старый чайник на плите, выпуская пар из всех возможных дыр, краснея до неузнаваемости, но не взрывается. Намджун — терпила. У них с Джено появилась молчаливая взаимовыгодная зависимость в переплете с желанием прикончить друг друга первым же попавшимся острым предметом. Но у Намджуна есть мечта, превратившаяся в неукротимую цель, и, кажется, ничто и никто не сможет стать препятствием перед её выполнением, он пойдёт с залитыми тёплой кровью глазами, со сломанными напрочь костями и беспрестанно бьющимся сердцем, горящим, словно самый яркий софит этого мира. Пойдёт, разбивая чужие головы об пол широкого ринга. Это танец одного танцора, и, пока музыка будет играть, он будет двигаться. Намджун медленно шагает по длинному коридору, ведущему в его тренировочный зал, любезно предоставленный в свободное распоряжение директором клуба в благодарность боксёру за однажды предоставленную помощь. Лампочка, висящая по счёту третьей на потолке, слабо мигает, время от времени теряя соединение с электричеством. Подошва кроссовок неприятно шаркает по бетону, уложенному при стройке клуба в подвале, а в голове миллиард скачущих под огромным децибелом мыслей. Дверь небольшого тренировочного зала легко поддаётся давлению со стороны парня, открываясь с тихим скрипом. И сняв свой потертый рюкзак с плеча, парень кидает его около низкой скамейки, стоящей в углу, и садится на неё, сразу же чувствуя как та слабо покачивается под его весом. Зал серый, в некоторых местах с облезлой штукатуркой, около зеркала, встроенного в стену, висит чёрная боксёрская груша, в другом углу несколько тренажёров с нужным для них оборудованием. Приспособлений не много, но для одного человека вполне достаточно. Намджун стягивает футболку с напряжённых плеч, стараясь немного расслабить те, и откидывает собственную голову, цепляясь взглядом за разводы на потолке. В такой убитый клуб ходят только отчаянные и потерянные в жизни боксёры, и Намджун бы очень хотел быть не в их числе, однако затасканные перчатки, которые парень достаёт из чёрного рюкзака, говорят точь-в-точь о противоположном.

***

Юнги костлявой тушей садится на край кровати, сгорбив расслабленную после недолгого секса спину. Он проводит ладонью по немного влажным волосам, неаккуратно зачесывая те назад, и чувствует как его кожи на спине касаются кончики горячих пальцев, проводят от шеи вниз, вдоль выпирающих сквозь кожу позвонков, очерчивая каждый слабо отросшим ногтем. Своими мягкими ладонями Чонгук давит на поясницу парня, чувствуя как тот слабо старается выпрямиться. Наклонившись к прикроватной тумбе, из первого выдвижного ящика Юнги достаёт недавно открытую пачку толстых крепких сигарет, оттуда же он достаёт железную зажигалку, которую отец парня передал ему как семейную реликвию по мужской линии. Юнги прикуривает сам себе, сразу же делая затяжку и складывая руки на груди, засматриваясь на тронувший горизонт расcвет оранжевого цвета. У Юнги тонкая мраморная кожа белого цвета, с худыми ногами и руками, на которых есть словно хрупкие запястья. У него тонкие малиновые губы с покусанной кожей на них, аккуратный точёный нос и прекрасные лисьи глаза с тёмными синяками от недосыпа под ними. Юнги выглядит хрупким, словно он развалится тут же, как кто-то его тронет, но, на самом деле, все не так, как может казаться окружающим его людям. У Юнги спокойствие на лице, острый язык и твёрдо поставленный удар кулаком. Он зажимает своими длинными пальцами фильтр тлеющей в его руках сигареты и выдыхает слишком едкий для рецепторов дым, отчего Чонгук по привычке слабо морщит нос, оглаживая свей ладонью мраморные бёдра. — Тебе сигареты к лицу, — глубоким голосом выдаёт Чон, томно выдыхая и смотря из под густых бровей на сидящего перед ним парня. — Странный комплимент, — отвечает Юнги и скидывает чужую руку со своего бедра. Он быстро встаёт с кровати, все также горбясь и зажимая сигарету между тонкими губами. Чонгук присаживается на кровати, всё ещё оставаясь полностью голым. Смятая серая простынь слабо прикрывает его левую ногу до колена, пряча татуировку на икре. — Уходишь? — Чон несильно прикусывает собственную губу, смотря на надевающего найденные под кроватью штаны Юнги, — Опять? — Снова, — отвечает вдогонку, уже застёгивая ширинку на джинсах с несколькими дырками вдоль штанин. Юнги берет сигарету в руку, зажимая её между средним и указательным пальцами, бегает нечитаемым взглядом с толикой пустых осколков на дне по комнате, покрытой темной дымкой чего-то слишком отрешённого, но предельно ясного для всеобщего осознания. Он смотрит на согнувшего в коленях ноги Чонгука, спокойно сидящего на полуторной кровати, которая слишком мала для двух людей на ней. Смотрит на лежащую на прикроватной тумбочке темно красную розу со слегка увядшими лепестками, от сбитого воздуха опадающими на темное покоцанное дерево с небольшими трещинами вдоль. Натягивая свободную футболку белого цвета, найденную скомканной на стуле со всеми вещами Чонгука, Юнги наклоняется к расшатанной ножке этого же стула, туша докуренную до самого фильтра сигарету в заполненной его же бычками пепельнице. Чонгук никогда не курил и начинать не собирается, но пепельницу купил специально для таких мимолетных рассветов вместе с Юнги. Со стороны разворошенной кровати слышится громкое шуршание постельного белья с прожжёнными на нём дырками от незатушенных бычков. — Знаешь, иногда я просыпаюсь по утрам, когда небо ещё темное, а на горизонте только проскакивают первые лучи солнца, — Чонгук встаёт с собственной кровати и подходит к стоящему в другом углу небольшой комнаты парню вплотную, зачесывая его выпавшие пряди волос собственной пятерней назад, — и тогда я вспоминаю о таких утрах, — придвигается ближе, складывая мягкие ладони на тазобедренных косточках Юнги. Чонгук не оставляет воздуха, наклоняется сильнее, цепляя губами холодную кожу уха, — когда ты рядом. Чонгук проводит кончиком носа по покрывшейся слегка заметными мурашками щеке, тянется собственными губами к губам напротив, но Юнги отталкивает. Он хватает лицо напротив ладонью, насильно отодвигая от себя и оставляя на коже Чонгука белые отметины от подушечек пальцев. Тот отодвигается, но выпускать Юнги из собственных рук не планирует, поэтому продолжает: — Ты хотел бросить, — указывает взглядом на стоящую на полу пепельницу, доверху заполненную затушенными бычками. Юнги на это безразлично смотрит сквозь Чонгука, куда-то на забитую рисунками стену, скользит по какой-то нарисованной линии — от вертикали до горизонтали, проходясь диагональю по ней. — Со следующего понедельника, — отчитывается, не понимая зачем, и вырывается из захвата тёплых рук. Юнги поднимает с пола свой телефон с почти закончившейся зарядкой и идёт на выход из комнаты, но, подойдя, слышит в ответ от Чонгука тихое: — Нам фраза «начну жить со следующего понедельника» не подходит, потому что утром каждого понедельника ты уходишь от меня. Юнги молчит, стоит так, словно полнейший придурок, ровно пять секунд после услышанного из уст за спиной, а потом спокойным шагом выходит в пустой коридор, чтобы быстро обуться и просто выйти из этой душной квартиры. Чонгук после сказанного собой же только увядает и задушено вздыхает, парня ушедшего только что не проводит, лишь угрюмо оседает на кровать бессильной тушей, смотря на полную затушенных окурков пепельницу, которую хорошо бы почистить.