Йозеф-это его имя, Рихард-это его смерть.

10 лет. Сложно было назвать то, что я жил занятием имеющим смысл. Скорее это было то, к чему я банально привык. Бедная семья брата моего отца, меня возненавидела сразу, как узнала, о том, что в связи со смертью моих родителей им придется меня содержать. Бедная еврейская семья со своими законами и правилами, я почти физически чувствовал себя лишним здесь. Мои двоюродные братья смогли подговорить всех ребят во дворе, и со мной никто не дружил. А я, понимая, что в реальности один писал стихи и рассказы. В них мои герои были сильными, умными и, конечно же, смелыми, хотя недостатки имели, и конечно же все они имели хороший конец. Я помню, что мне очень хотелось подружиться с одним мальчиком, и я показал ему свои рассказы. Но он сказал, что я не мог такое написать и отобрал их. Плача от бессилия, уже в десять лет я поклялся никому не доверять и никому не позволять меня обижать. С тех пор мир людей стал для меня чем-то далеким, и абсолютно бессмысленным. 15 лет. Мы переехали. Но и на новом месте, отчиму и мачехе не удалось найти хорошую работу, а я просто не хотел быть со всеми и быть как все. Меня стали считать странным. У меня были длинные, черные волосы до лопаток, и я делал тонкую косичку. Меня обзывали девчонкой, но я не смог сменить прическу, ведь он сказал, что хочет видеть меня таким. Мне и, правда, шло. Он всегда приходил ко мне во сне, и мы разговаривали обо всем, что нам придет в голову. Иногда я думал, что сошел с ума, но он заверял, что все в порядке, главное молчать и вести себя как обычно. Он признался, что если бы мог, он бы стал живым и помог мне. Но он погиб при французской революции, и все это время ждал, когда я смогу пустить его к себе во сны. На вопрос, откуда он обо мне знал, он некогда не отвечал, а иногда и злился, если я настаивал. Я не хотел с ним сориться и молчал. Мне так нравилось, то, что мы видимся, что иногда я ложился спать и днем, хотя раньше некогда этого не делал. Было странно, и жутко приятно, что он выбрал именно меня. Он был красивый, умный. Очень интересный, и при жизни занимал высокий пост и титул. Он одевался так, как одевались в его время, и я понимал, что это модно было тогда, и что выглядит красиво, но все равно было странно. На мое предложение переодеться в то, что носят сейчас, он только засмеялся, и ответил, что скорее подстрижется. А волосы это его отдельная гордость. Несмотря на то, что умерев в двадцать три, он не постарел, волосы все это время у него росли. И сейчас я мог наслаждаться видом, а иногда и трогать, его очень длинные, почти до колена, молочного цвета, волосами. Он некогда не заплетал их и держал всегда распушенными. Потом он стал приходить из снов. Кроме меня его никто не видел, и он зачастую не мог взять что-нибудь или задеть кого-то, но мне было радостно уже от того, что он рядом. Все замечали перемены в моем настроение, как и презрительные взгляды в их сторону, но как ни странно не трогали. Я его боготворил. В основном, мы просто ваялись на поляне в лесу или я сбегал по ночам из дома и мы залазили на крышу самого высокого дома в Мюнхене. Я не знал его имени, он говорил, что просто не помнит его, и я предложил называть его Йозефом, так звали меня. Ему понравилось, но он по своей привычке долго делал вид, что сомневается. Йозеф много мне рассказывал, из своей жизни, и истории в целом. Оказалось, он был так же одинок, хотя имел славу казановы. А потом Гитлер взялся за программу о чистоте расы. 17 лет. Сначала нас перевели в гетто. Я привык к бедной, и пахнущей отчаяньем жизни, и меня мало, что там удивило. Однако, несмотря на мое внешнее спокойствие, которое все принимали за равнодушие, я боялся того, что это только начало. Йозеф некогда не говорил мне, куда попал после смерти, и мне было страшно, что мы больше никогда не встретимся, если я умру. Как-то я сказал ему, что кроме него мне никто не нужен, и что, я люблю его и буду предан до конца. Он знал, что мне было нелегко признаться, но разозлился. — Я всего лишь дух! Меня нет в этом мире, понимаешь?! Я не могу обнять тебя, поцеловать, защитить! Это ужасно, и ты представить не можешь как мне тяжело. Я боюсь, что потеряю тебя, ведь неизвестно, сколько мне дано времени, но ничего не могу изменить. Мне известна вся история как прошло, так и будущего с настоящим. Я…— Но больше он нечего не смог сказать, просто сел рядом. Я провел пальцами в миллиметре от его лица, знакомый жест заменяющий нам настоящий. Если я его касался то мои пальцы просто проходили сквозь него, и я не чувствовал нечего кроме легкого холода. — Давай притворимся, что этого не было, мне нужна твоя уверенность в светлое будущие. – Тихо попросил я, он согласно кивнул, ему было немного стыдно, но он некогда не извинялся. Дело не в том, что он не хотел, просто характер достался ему именно такой. Гитлер хотел быстрых и решительных действий. Все старались его ублажить. Нас перевезли в концлагерь. Там нас почти не кормили, но заставляли много работать. Я знал, что в скором времени нас ожидает новое изобретение ученых, газовая камера. Два месяца спустя. Было страшно идти на собственную смерть. Нас как стадо тупых овец сгоняли в камеру. Кто-то кричал и рвался на свободу, кто-то был шокирован, но самое страшное, что в основном у всех были потухшие, обреченные глаза. Глаза живых мертвецов. — Я боюсь, что будет больно умирать, точнее я знаю, что будет больно. – Тихо шепнул я Йозефу. Он шел рядом, но люди проходили сквозь него, и от этого мне было страшно. – Пожалуйста, не молчи. Он только мотнул головой в сторону солдат. Я удивленно посмотрел туда. Высокий, уже с сединой на висках, но все еще красивый, и державший себя в спортивной форме, начальник концлагеря, что-то сказал солдату, при этом он смотрел на меня. Я боялся его глаз, они были холодного, серого цвета, и казалось, они и были самой смертью. Видимо это из-за того, что он видел слишком много смертей, на которые дал собственный приказ. Хотя у него, как и у большинства было оправдание, он говорил, что всего лишь работает тут, и у него нет никаких личных претензий к цыганам и евреям. Солдат грубо схватил меня за руку и куда-то потащил. Другие работники лагеря выглядели совершено обычно, как будто в том, что сейчас происходит, нет нечего необычного. Наверное, так оно и было. Меня привели в комнаты главы концлагеря. Всего тут было четыре комнаты, не считая, такие как кухня, ванная и т.д.(узнал я это уже позже) отпустили меня в спальне, вскоре солдат ушел, и появился сам глава. Его звали Рихард. Под его взглядом мне стало как-то стыдно, и я почему-то чувствовал себя глупо. Он довольно с необычайной легкостью и грациозностью сел в кресло и закурил. Рихард смотрел на меня с прищуром, он так же смотрел когда оценивал, кто годиться на принудительные работы, а кого можно сразу отправить на свидание к смерти. — Вымойся собака. – Обращаясь, как и ко всем узникам, приказал мне он. У Рихард был немного тихий, спокойный, но твердый и ясный голос, даже если бы ты захотел, ты бы не мог его ослушаться. Исчезнувший на время Йозеф появился только в ванной. Он, молча, смотрел, как я принимаю душ, я не знал, что от меня нужно начальнику лагеря, но он был не из тех, кто думает о других без выгоды для себя. — Умоляю, скажи же, наконец, что-нибудь! – взмолился я, смотря прямо в его глаза, он не отводил свой, грустный взгляд, и казалось, не ответит. Но потом тихо, на грани слышимости произнес. – Тебе лучше поторопиться, он не любит ждать. После он просто растаял в воздухе, его голос был надтреснутым, неужели он плакал, пока я его не видел? Вымывшись, я посмотрел на свою грязную одежду. Какой был смысл мыться, если она опять меня испачкает, стоит мне ее надеть. Я долго думал, но потом принял хоть и идиотское, но все же, хоть какое-то решение. Обмотавшись в полотенце, я выглянул из ванной. Рихард сидел там же, а в пепельнице дымился окурок. — я не знаю, зачем я вам, но если вы хотели видеть меня чистым, думаю, будет логично попросить вас дать мне время на то, что бы я, хотя бы немного почистил свою одежду. – Однако под его каким-то брезгливым взглядом я смутился, и как бы извиняясь, добавил. – Она очень грязная, я работал на каменоломне. — Как будто я не в курсе, какие работы ведутся в моем лагере, и доклады о чем я пишу и читаю каждый день. Не стоит, твоя одежда мне не нужна, а потом я тебе найду чистую. Неужели ты не слышал слухи, и не знаешь, зачем ты здесь? – Казалось, искренне удивленно спросил он, это была его самая долгая речь. Однако она была в какой-то насмешливой форме или мне так казалось из-за того, что я ожидал именно этого. — Нет, господин. – Честно ответил я, не забывая при этом о правиле обращения в концлагере. – Нам не разрешали говорить во избежание, как я полагаю заговора или организации бунта и побега. — Правильно полагаешь, но есть еще кое-что. – Немного небрежно ответил он. А, потом, не изменяя тона, продолжил, уже сменив тему. – Поскольку ты не знаешь, я объясню. Мне досталась не легкая работа, и хотя бы вечером мне нужно расслабиться, в этом-то ты мне и поможешь. Так я стал кем-то вроде его раба. Всем на это было плевать, они и не такое на войне видели. Он был строгим, грубым, но всегда подготавливал меня, так, что было не особенно больно. Болела только душа от того, что Йозеф больше не появлялся. Я понимал, что нарушил клятву верности, но, что я мог сделать?! Однако, я понял, что больше не могу, я должен попытаться остаться или хотя бы умереть человеком, а не сексуальным рабом. Решиться было тяжело, но ради Йозефа я мог. Следующий вечер. — почему еще не раздет? Раздевайся, ложись. – Даже не смотря и пяти секунд, сказал Рихард, и отвернулся закурив. — Нет…— Хрипло сказал я. Понимая всю жалкость отказа, я пытался сказать более тверже, но не получалось. Что врать, это бы страх. — Я был позавчера аккуратен, и было это позавчера, неужели еще болит? – Вопросительно приподняв правую бровь, спросил он, возможно, мне показалось, но в его голосе промелькнула скрываемая взволнованность. — Нет, нечего не болит, я просто дал клятву тому, кого люблю, что буду верен ему, и понял, что больше не могу предавать его, нарушая ее. — Ты не сказал человеку, которого люблю, это что-то значит? – Без малейшего удивления спросил он. — Да, это не человек, точнее больше не человек. Он погиб давно, при первой, французской революции. – Я понимал, что все похоже на бред, но просто не мог врать. После того как я сказал, стало легче, он первый узнал об этом. — Ясно. Но ты, же понимаешь, что ты становишься мне не нужным? – Спросил он. Как не странно, его то, что я сказал, совсем не удивило. Я только согласно кивнул, теперь я имел право смотреть ему в глаза. Он тоже не отводил своего тяжелого взгляда. А потом неожиданно добавил. – Меня переводят в город, меня повысили. Поедешь со мной, мне плевать, что и кому ты пообещал, ты будешь делать то, что я тебе приказываю. Ты полностью мой, понимаешь еврей? У тебя нет выбора даже между жизнью и смертью. Теперь я понял, почему он не удивлялся. Ему просто было плевать, и он не собирался этого скрывать передо мной. Неделю спустя. Я не знал, что делать дальше. Надо было или спорить или мириться, но и то, и то, было плохо для меня. Мне сейчас как никогда нужно было общество Йозефа, но он не приходил… Мы жили в двухкомнатной квартире, я постоянно сидел в спальне, а гостиная была у Рихарада вместо кабинета. Он все время, что-то писал, и казалось вообще не выходил от туда. Но то, что он казалось, забыл меня, наоборот тревожило, как затишье перед бурей. Вскоре он вспомнил обо мне. — Расскажи мне еврей о своих планах на жизнь, до войны я имею в виду. – Закуривая, произнес он. Рихард смотрел мне прямо в глаза, сидя напротив меня в кресле, я же седел на кровати. — Я хотел уехать от сюда…и еще я пишу рассказы…мечтал написать и издать книгу. – Немного смущаясь, рассказал я, мне было немного неловко, никогда не думал, что буду рассказывать все это кому-то кроме Йозефа. Я понимал, что это не предательство и все же что-то неприятно щемило. — Покажешь мне их? — Я не могу, у меня их сейчас нет с собой. Он принес водку. Налил себе и мне, я не отказался. То, что не было закуски, нас обоих не смущало, нам хотелось хоть ненадолго забыться. Я пьянел быстро, он казался все еще трезвым. И только когда я уже начал засыпать, на меня всегда так алкоголь действовал, я увидел в его глазах характерный блеск. Утром он лежал рядом, но был полностью одет, зато меня одеялом укрыл. — Хочешь прогуляться по городу? – Неожиданно спросил он. Поскольку дышал он так же ровно, а глаз не открывал я даже подумал, что это глюк, в конце концов, такое предложение от него было странным. — и что же решат арийцы, увидев офицера в компании еврея? – решился на провокационный вопрос я. Он не ударил, только открыл глаза и раздраженно посмотрел на меня. — Не надевай звезду, к тому же ты не похож на еврея, ты ведь только на половину, как мне известно, твоя мама немка и ты весь в нее. Кстати где она? — погибла… Больше мы не говорили. Молча, умылись, оделись и вышли. Он повел нас завтракать в кафе, там мне больше всего понравилась женщина, которая играла нам на пианино. Потом она улыбнулась мне и ушла. За соседним столиком кто-то начал читать «Проснись, Германия». А дальше мы просто гуляли по городу, Рихард иногда останавливал меня и рассказывал о каком-нибудь древнем здании. Ни слово о войне, ни слово о победе, почему-то именно так он всегда вел себя со мной. Эта ночь. — Ты мой совершенно другой мир, уже не могу сказать, что готов убить тебя или же спокойно смотреть, как это кто-то сделает. В этой ночи его шепот казался слишком грустным. — Жалеешь? – Прямой вопрос. — Да, не хочу всего этого, но уже ничего не могу сделать. – Прямой ответ. Я знал, что глупо было бы ждать, что он соврет, но почему-то хотелось. Лежа со своим палачом в одной кровати, настолько близко, что мог чувствовать его дыхание на шее, я первый раз не испытывал страха. Бывает, что если все время чего-то бояться, а оно так и не происходит, потом становиться все равно. Он чувствовал мое равнодушие. — хочешь я начну врать о том, что скоро кончиться война, что скоро мы с тобой уедем далеко и будем там жить в домике на берегу реки. Я буду фермером, а ты писателем, и когда-нибудь ты станешь знаменитым, но они узнают, что ты на половину еврей. Однако фюреру настолько понравятся твои книги и рассказы, что он даст тебе справку о чистоте крови, где ты будешь арийцем. И я буду каждый раз тихо подглядывать, как ты работаешь, понимая, что такого счастья как ты могло у меня и не быть. Я его поцеловал. Это был не страстный поцелуй, а просто нежный, надоела борьба, и огонь внутри, хотелось просто банального счастья. Рихард осторожно попытался перевернуть меня на живот, но я покачал головой. — как бабу, что ли? — Мне нужно твое лицо, твои глаза. Подушка под пятую точку, мои ноги на его бедрах, и я вижу его глаза. Он уже давно не нацист, он уже давно не немец, он просто тот, кто любит, но понимает, что не имеет на это право. Без смазки, чтобы было больно, чтобы я кричал, чтобы я чувствовал его как никогда остро. А он первый раз со мною нежен, именно нежен, а не просто аккуратен. У него теплые и нежные руки. Сам он убивал лишь подписью на приказе о смерти, сам он не смерть, просто тот, кто в ее отсутствии приглядывает за ее косой. Считает ли он так же? Потом он просто обнимал меня, и что-то шептал, обычно я засыпал, но не в этот раз. Моча я встал и пошел в ванну, залез под душ, и уже там заплакал. Мне не было больно, я не плакал о несчастной жизни, просто я хотел, чтобы та чернота вышла со слезами из души. Он знал, что я плачу, но не пришел. Или боялся не сдержаться и раскрыть себя передо мной или просто понимал, что мне надо побыть одному. Я пришел и рассказал ему о Йозефе. Он не выглядел удивленным, он ничему не удивлялся в этой жизни, ведь она его почти не заботила… 18 лет. Я почему-то чувствовал, что нельзя заходить, и все же открыл дверь. Рихард и она, я не ревновал, я просто вышел. Он не выдержал и ушел. На него давили, давили через меня, угрожая мной и тем, что сдадут меня гестапо. Он ее не любил, но ради меня и их соврал, что это так. Я сразу все понял. Было не больно, просто, холодно и пусто…если бы он вернул мне душу и сердце, то тогда бы болело, а так просто холодно и грустно…Они все же отомстили ему за жизни своих родных, узников концлагеря, они убили ее. Рихарду все равно, он ее не любил, он боялся, что тронут меня. Йозеф и Рихард ушли от меня, я тоже хочу уйти от самого себя, но рука с бритвой дрогнула, я не смог. 1946 год. Его все же нашли в аргентине. Я был на вынесении приговора, нам разрешили одно свидании. Он меня поцеловал слишком отчаянно, что бы я, не понял, как ему было плохо без меня. А я слишком долго посмотрел в его глаза, что бы он, не догадался о том, что забрал у меня и душу и сердце. Его повесили, он до последнего смотрел на меня, потом одели мешок, на его голове он выглядел нелепо. Тело Рихарада хотели кремировать, а прах просто закопать в лесу. Я украл его и похоронил по человечески, никто так и не узнал, чья это могила, с надгробьем, но без записи имени и года смерти. «Рих», слишком коротко, что бы понять. 1957 год. У моей книги просто огромный успех, по ней сняли фильм. Сразу после премьеры, выслушав одобрение, и похвалу, я поехал домой. На кровати сидел Йозеф, он посмотрел на меня и кивнул, мы оба поняли этот знак. Я разложил кровать, помылся, выпил кое-что. Лег и уснул, что бы больше некогда не проснуться… Йозеф глади меня все это время по голове, его руки могли теперь меня касаться, ведь я уже почти умер. Я не знал встречу ли Рихарда, но был уверен, что он скучает. 1993 год. Знаменитому писателю поставили памятник. По его рассказу в этот день идет пьеса. Имя главного героя – Рихард.