Саовина

      Земля почти уходит из-под ног, когда он делает новый шаг, но крепкая хватка на талии не дает свалиться в густую траву. Роше держит его грубовато, стискивая пальцами эльфский бок, комкает легкие нарядные одежды. Они — не привычная стеганка с кольчугой и оттого сейчас все чувствуется острее и ярче. Мир сам по себе расцветает большим количеством красок, возможно из-за руки этого конкретного dh'oine на его талии, возможно из-за количества выпитого алкоголя.       — В городе тебе не сиделось? — хмурит брови Роше, но эльфа из хватки не выпускает, поддерживает, помогая идти дальше. Иорвет в ответ лишь улыбается криво и прижимается ближе. В голове мелькает дурацкая мысль о том, что понятно, почему Седрик так любил пить — мир становится проще, а внутренние границы и запреты размываются. Так легко… Вернон еще что-то бормочет, ругаясь себе под нос, но Иорвет не вслушивается в то, что там вещает его человек.       Пустая бутылка из-под невероятно сладкого, тягучего вина падает, выскальзывая из длинных эльфских пальцев, катится в сторону, скрываясь в густой траве. Вернон рядом тяжело вздыхает, отпускает Иорвета — внезапно слишком нежно и осторожно, не смотря на все прошлое ворчание. Тянется за бутылкой и замирает, чувствуя тепло прижавшегося к нему сзади тела эльфа. Такого разгоряченного и мягкого в этих всех непривычных для него одежках.       — Иорвет, — тяжелый вздох повторяется. Человек стоит и даже не пытается высвободиться из невероятно цепких эльфских объятий — в их отношениях и так слишком мало нежности, чтобы отказываться от нее. Иорвет недовольно шикает на него, просит тихо подождать минуту и обнимает еще крепче, скрещивая руки на рошевской груди и утыкаясь носом ему в плечо. Вернон стоит послушно, наслаждаясь этой близостью. Таким пьяным он видит Иорвета впервые. Тот не пил после сражений, не пил в войну, но свободный Верген, свое место в жизни и счастливые лица других эльфов действуют на сурового беличьего атамана наилучшим образом, заставляя улыбаться чаще, пусть и кривовато. Отпустить себя, позволяя побыть не Иорветом, а просто почти обычным эльфом на эту Саовину. За все годы, что вражды, что любви, Роше видит его таким впервые. Таким открытым в своих чувствах к человеку. И потому Вернон готов терпеть и дурные порывы бедовой остроухой головы и внезапное желание пойти ночью в лес.       — Саовина худшее для этого время, — возмущался человек днем ранее. Не помогло. Иорвета понесло прочь от города, от людей и нелюдей. В лес, к природе и дурацкому озеру, в котором и не искупаться в такую погоду будет. Но Роше молчит о чудовищах, о логике, обо всем ради пьяной и внезапно невероятно открытой улыбки, что так и тянет к себе. Такой Иорвет все еще достаточно безумен, но он не думает обо всех проблемах, смотрит на мир проще. Позволяет отпустить себя полностью, показывая любовь к этому dh'oine.       Руки медленно скользят по груди Роше, выпуская его. Приходит внезапное сожаление, хочется ближе, плотнее, не сквозь плотную грубую ткань акетона и кольчугу. Но Иорвет отстраняется, напоследок мазнув губами по открытому участку шеи.       — Пойдем, — коротко говорит он, делая слишком широкий шаг назад и только чудом удерживаясь на ногах. Даже будучи чертовски пьяным Иорвет остается грациозным. Роше поворачивается к нему, перехватывая за запястье и тянет к себе ближе, но эльф упирается рукой ему в грудь, молча и коротко качает головой, смотрит невозможно упрямо. — Мы идем к озеру, — повторяет, словно это не он только что так прижимался к Вернону, прося подождать немного.       Снова притягивая Иорвета ближе к себе, придерживая его за талию, Роше думает о неисповедимых путях судьбы, что свела их вместе. О годах вражды, о внезапном сотрудничестве и любви, что похожа на бурный горный поток. Темный, тихий лес, подсвеченный лишь летающими тут и там светлячками, ныряющими порой в заросли густой травы, навевает внезапный романтический настрой. Вид почти черной с редкими серебристыми всполохами воды делает только хуже. Хочется то ли обнять глупую Белку, прижимая к себе максимально близко и шепча на чувствительное острое ухо любовные глупости, то ли повалить в траву, подминая под себя. Невольно получается второе, когда Иорвет все же спотыкается о невидимый в темноте корень дерева и падает, утягивая Роше за собой.       Человек поднимается, протягивает руку разлегшемуся в траве эльфу, не замечая во тьме хитрой лисьей улыбки. Его снова роняют, перекатываются, нагло седлая и прижимая руки к земле. Иорвет нависает, придавливая Роше своим весом и не давая сопротивляться, не то, чтобы Вернон хотел — не спустя столько дней и ночей, что у них были. Эльф наклоняется ниже, проводит носом по щеке, перехватывает руки Роше одной ладонью, другой стаскивая с его головы шаперон и замирает, касаясь губами слишком круглого уха. Человек знает, что сейчас Иорвету может прийти в голову что угодно — от желания укусить до нежных поцелуев. Он готов принять от него все. Но тот отстраняется, пытается высмотреть что-то в этой темноте.       Из травы вылетает рой светлячков, освещая ненадолго их лица. В темном взгляде Иорвета нежность смешивается с желанием обладания и безумием. Все отношения с ним как поездка на телеге со слетевшими колесами и взбесившейся лошадью. Впереди — обрыв, позади — погоня, но желания останавливать это все, пытаться свернуть или спрыгнуть нет и не будет.       — С Саовиной, — тихо говорит человек, подаваясь вперед и касаясь рта эльфа своим. Губы Иорвета сладкие, как то вино, что он пил, сводящие с ума и пьянящие не хуже алкоголя. Поцелуй полон несвойственной им нежности и трепетной любви. Все как в слезливых эльфских легендах — с этими светлячками, тихим, темным лесом, чернильной гладью озера и таинственной ауры Саовины. Все правильно. Рука Иорвета, удерживающая запястья Роше, его ласкающие губы и пьянящая сладость вина.