Гвоздики

      Тишину маленькой квартирки нарушает лёгкий, будто робкий стук в дверь, и Стив, будучи по локоть в мыльной воде, громко, чтобы его точно услышали, зовёт:       — Баки, открой дверь, я занят.       Но он, по всей видимости, снова заткнул уши музыкой, потому что дверь никто не открывает, а стук продолжается. Что-то тихо бурча себе под нос, мужчина торопливо споласкивает руки и, на ходу вытирая их сухим полотенцем, идёт ко входу.       Квартира Стива и Баки действительно маленькая — уж на какую хватило денег, выбор был невелик. Одна комната, являющаяся проходной, крошечная, но прилично обставленная кухня да санузел, но никто и не подумал бы жаловаться. Бруклин сороковых годов прошлого века научил их ценить то, что они имели, в особенности вот так, на двоих — ничто не могло омрачить того, что спустя столько времени они снова вместе, несмотря на Аззано и злосчастный поезд, даже Гидра оказалась ничем перед тем, что их связывало, казалось бы, всегда, сколько они друг друга помнили.       На пороге ожидаемо стоит Наташа. Кроме неё об этой квартире не знает никто из бывшей команды. Распад Мстителей привёл их коллектив к разладу, и исправлять, по всей видимости, никто ничего не собирался — жизнь развела их по разные стороны, и, как ни странно, Романова единственная, кто, пусть и нечасто, наведывается к ним.       — Здравствуй, Стив, — Наташа приветливо улыбается, обнимая его, и Роджерс тоже не может скрыть радость от того, что она пришла.       Её редкие визиты оставляют на душе капитана приятное послевкусие прошлой жизни, которой, как он зачастую сам себе признается, ему иногда очень сильно не хватает. Как-никак он человек войны, непривыкший отсиживаться дома, читая книги и скрываясь от властей. Но ради Баки он готов жить без дела очень и очень долго — столько, сколько тому понадобится. В конце концов бывший Зимний Солдат заслуживает отдых больше, чем кто-либо из них. Правда, далеко не всем дано это понять, и Наташа даже тут является чудесным исключением, как яркое солнце в толпе ничего не желающих понимать глупых людей, ослеплённых собственным безумием и бестолковой ненавистью.       Стив ведёт девушку на кухню, усаживает её за небольшой обеденный столик, колдует над чайником, раскидывает по кружкам заварку и рассказывает о том немногочисленном, что могло произойти за это время в четырёх стенах. Романова продолжает улыбаться, будто застывшая мраморная статуя, специально стараясь не шевелиться, привычно не снимает уже давно знакомое Роджерсу ослепительно-белое пальто, о чём он каждый раз ей с укором напоминает.       — Ты как будто в магазин забежала, — качает головой Роджерс. — У нас и без него жарища стоит.       — Нужно проветрить, — отчего-то с дрожью говорит Наташа.       — Ручка сломалась, не открывается, — виновато улыбается Стив, кивая в сторону окна, и Романова надолго замирает, глядя куда-то на улицу и не мигая. — Баки обещал починить, но всё руки никак не дойдут, — немного ворчливо говорит Роджерс, но не может долго притворяться — его глаза наполняются нежностью, и Наташа тепло, но немного грустно усмехается.       Они тихо, по-дружески переговариваются, сидя на кухне, будто ничего не происходило, словно и не было никакого неподписанного договора, бессмысленной, чудовищной в своей аморальности битвы между друзьями, будто они не сидели сейчас в маленькой клетке, которую Стив научился называть их с Баки домом.       Слушая Роджерса, Наташа немного нервно крутит вазу с нежно-розовыми, уже начавшими подсыхать гвоздиками и едва не роняет её от неожиданности, когда Стив спрашивает как дела у Тони, но капитан успевает подхватить, чтобы не залить кухню уже давно требующей замены водой.       — Наташа, — поджимает губы Стив, перекладывая вазу со стола на подоконник. — Что случилось? — наконец задаёт он вопрос, вертевшийся на языке с мгновения, как только подруга переступила порог, и Наташа поднимает на него полный боли и тоски взгляд.       — Стив… — срывающимся голосом шепчет Романова, обречённо качая головой.       Наташа окатывает его чистой жалостью подобно кипятку, и Роджерс застывает в неверии, когда видит слёзы в её глазах. Он медленно садится на пол у её ног, берёт маленькие, обманчиво хрупкие ладошки в руки, растирает их, как на морозе, а потом прижимает к губам, целуя в несмелой попытке успокоить. Влага на щеках Наташи — это нарушение всех его ориентиров, неуместная, лишняя деталь на родном лице, как олицетворение того, насколько всё плохо.       — Что произошло, Нат? — Стив говорит с горечью, а его душа тяжелеет, когда он видит свою сильную боевую подругу такой уязвимой, едва не сломленной. События последнего года ударили и продолжают бить по всем, но у Роджерса есть Баки, а у Наташи нет никого, и Стив готов отдать всё, чтобы утешить её, согреть, дать небольшую надежду в кошмаре, через который они проходят.       — Я просто хочу, чтобы всё было как прежде, — Наташа дрожит, вытирает бегущие слёзы, и Стив крепче сжимает её руки, едва подавляя желание заткнуть себе уши, когда слышит отчаянное эхо её всхлипов, проносящееся по всей квартире, чужеродно гуляющее между стен, в которых, как Стив когда-то пообещал Баки, никогда не будет места горю.       — Нужно жить дальше, Нат. Отпусти.       Романова почти смеётся, сильнее кутаясь в своё пальто и снова отворачиваясь к окну, где уже стемнело. Стив смотрит туда же, и его настроение опускается ещё ниже — Романова всегда уходит, как только зажигаются первые фонари, будто это для неё это какой-то сигнал, что пора.       Он плавно поднимается, вытирая пыль с белых домашних штанов и Наташа встает за ним. Ей не нужно говорить, что она уходит, потому что Стив уже давно выучил, когда наступает этот момент — они молча идут к дверям квартиры и Романова на прощание ещё раз крепко обнимает его, целует в щёку и, уже держась за ручку двери, после недолгой паузы громко говорит:       — Пока, Баки.       Роджерс закрывает за Наташей дверь и возвращается на кухню, привычно моет чашки с нетронутым, в который раз почему-то незаварившимся чаем, и, подумав, зовёт Баки:       — Сделать тебе кофе?       Квартира отзывается тишиной, и Стив, упрямо поджав губы, заглядывает в комнату, но вместо Баки на него смотрит только равнодушная пустая кровать, заправленная безукоризненно белым одеялом.       — Бак? — почти кричит Роджерс взволнованно, будто в этой крошечной квартире есть место, где можно спрятаться. — Баки? — в отчаянии он заглядывает в душевую, но среди начищенной плитки нет и намёка на чьё-либо присутствие, и Стиву кажется, что он начинает сходить с ума, потому что Баки никогда не уходил вот так: без предупреждения или прощания, он не подумал бы выйти даже просто за продуктами, не щёлкнув своего любимого капитана по носу напоследок.       Стив носится по жалким квадратным метрам их жилища, судорожно пытаясь найти телефон, со смешной надеждой заглядывает под кровать, как будто эта маленькая односпальная мебель могла бы спрятать под собой внушительное тело Баки.       Он буквально запрыгивает в уличную обувь, наспех натягивает кофту потеплее и с готовностью дёргает ручку двери, но та внезапно оказывается закрытой, и Стив буквально звереет, дёргая её со страшной силой, пытаясь выбить, но вся сила суперсолдата куда-то подевалась, и дверь продолжает невозмутимо стоять на месте, насмехаясь над ним своей неподвижностью.       Он весь обращается в стихийное бедствие, мечется в четырёх стенах диким пламенем, разрушая за собой всё, что попадается ему под руку, всё то, что они с Баки так любовно наживали вместе, собирая крупицы счастья в этой маленькой комнатке, находя покой и мир наедине, крепко прижимаясь друг к другу, чтобы колючий ветер не мог их потревожить. Стив крушит всё, потому что он ушёл. Покинул его, закрыв в этом ящике, который тут же стал немил, как только в нём затих единственный желанный ласковый смех.       Схватив вазу с гвоздиками, Роджерс в ярости швыряет её в стену с громким звоном, не обращая внимание на фонтан стекла, омывший его комнату. Цветы вяло падают на пол, ломаясь в стеблях и глядя на него мёртво, пусть и в своём прекрасном окрасе. Стив поднимает одну уцелевшую гвоздику, с болью поднося ее к лицу и вдыхая гадкий запах.       Он знает, что это за запах. Отвратительный аромат обречённой безнадёги, агонии и неизбежной смерти. Стив не может вспомнить, где он слышал его прежде, но всё, что он сейчас хочет — впустить свежий воздух в комнату, как просила Наташа, спрятать мерзкие цветы, закопать их где-нибудь на заднем дворе, и его прошибает животный страх того, что он навсегда останется здесь, сгниёт вместе с этими гвоздиками, смешает тошнотворный запах смерти с вонью разлагающейся плоти.       Он сбивает руки в кровь, стуча по непроницаемому белому дереву, срывает голос, крича, умоляя Баки прийти, но всё вокруг остается равнодушным. Всему, к чему он может притронуться, плевать, кто такой Стив и как сильно ему нужен его Баки.       Дверь распахивается так резко, что Стив падает в открывшийся проход, но не может встать, его придавливает к полу неимоверная сила, не дающая сдвинуться с места, но он продолжает орать, дёргаться, пока над ухом до ужаса бесстрастный голос безразлично говорит:       — Шесть кубиков галоперидола ему, — тихое щёлканье пластика, резкая боль и перед глазами становится мутно, дыхание замедляется, но Стив не может перестать звать того, кто смог бы ему помочь, вытянуть из кошмара и защитить ото всех своей неживой, но сильной рукой.       На краю утекающего сознания проскальзывает мысль, насколько неправильно и несправедливо то, что он лежит лицом вниз, позорно вдавливаемый в пол и удерживаемый кем-то. Чужие люди не должны входить в это уютное гнёздышко, их с Баки место, где они навсегда смогут остаться вдвоем, спрятавшись от злого мира. И неважно, что на них такие же белые пальто, как у Наташи.       Когда вместо стерильной белизны перед глазами начинает образовываться темнота, ему хочется, чтобы в этот раз это было навсегда. Стив смотрит на увядающие нежно-розовые гвоздики и вспоминает, почему они пахнут смертью.