Слабость

— Кэйа? Голос после сна звучит хрипло, приходится прочистить горло. Дилюк садится на смятой постели, подносит к голове ладонь и потирает лоб, опустив веки. Пил вчера вечером не он, но головная боль утром досталась именно ему. — М-м-м? — звучит из другого конца комнаты. — Проснулся? Кэйа тут, у окна, уже почти полностью одетый. Со знакомым бряцаньем застегивает ремень на бедрах, а затем натягивает перчатки без пальцев. Кидает на постель один быстрый взгляд, но Дилюк ловит его, продолжая потирать ладонью лоб. — Уходишь так рано? Вопрос не лишен смысла — когда они проводят ночь в одной постели, обычно именно Кэйа просыпается позднее и тянет руки обнять. Он вообще во сне жутко цепкий и навязчивый. Если Дилюка уже нет на кровати, но постель еще не остыла, обнимает подушку. Его иссиня-черные волосы выглядят на белоснежном тревожным холодным пятном. Это случается нечасто. Иногда кажется, что Кэйе, решительному и уверенному в себе, чего-то не хватает для того, чтобы сделать первый шаг. Ему достает наглости поддразнить, высказать резкое и никому не нужное мнение, разглагольствовать про выпивку, семейные связи и службу, шутить и напропалую пользоваться своим обаянием, но вот предложить разделить постель — нет. Поэтому инициатором обычно выступает Дилюк. Ему самому не нужны ни подобные отношения, ни привязанности, ни даже секс. Но отказаться от Кэйи он не может. Ровно как и отказать Кэйе. Вчера инициатива, по большому счету, тоже исходила от него. Вот только произошло это после того, как Кэйа наведался в его таверну, заказал вино из одуванчиков, а потом еще и еще. Его просто размазало по столу, это ведь крепкий напиток, но Кэйа так уверен, что умеет пить, что разуверивать его не хочется. Отчасти поэтому Дилюк сам не любит алкоголь — неприятно, когда твое поведение меняется и ты его не контролируешь. Кэйа вчера не контролировал. Такое уже было — он напивался до чертиков в «Рассвете», заявлял, что не может добраться к себе, а то и вовсе просто засыпал за столом, и Дилюк вынужден был тащить его через весь Мондштат. Ни о каком сексе тогда речи и быть не могло, вид пьяного Кэйи вызывал, скорее, раздражение, чем возбуждал. Но вчера что-то пошло не так. Может быть, выпивки просто было не так много, и он не настолько опьянел, чтобы, как раньше, впасть в беспамятство. Пару месяцев не было ничего, и Дилюк пришел к мысли, что все уже закончилось, и это казалось правильным. Но Кэйа вдруг его обнял прямо посреди улицы, буквально повис на шее и пьяно выдохнув куда-то в ухо: — Ты же тоже скучал, да? От него разило вином, на улице такое поведение не допускалось, но его близость так обожгла, что перехватило дыхание. Или же дело было в этих словах? Нет, Дилюк не считал, что скучал, и не признал бы этого. Он был уверен, что не нуждается в Кэйе, но… трудно было уступить, когда он видел, что Кэйа нуждается в нем. Из-за этого все и шло наперекосяк. Трудно вообще не замечать слабости того, кого знаешь с детства. Еще труднее, когда решение давно принято и очевидно — это, по сути, не нужно никому из них. Это отголосок прошлого, который рано или поздно отомрет совсем. Им же давно уже достаточно держаться на расстоянии, зная, что друг у друга все хорошо. Только иногда встречаться, к примеру, по работе, на праздники или когда Кэйе приспичит снова напиться и он в очередной раз предпочтет прийти именно в это заведение. — Поможешь мне сделать что-нибудь с моим стояком? — Кэйа все еще прижимался, теперь еще и бедрами, дышал горячо в шею. Дилюк уже собирался возмутиться и оттащить паршивца в его казармы, но… Туда они не дошли, свернув к ближайшей гостинице. — Мне нужно на службу, — заявляет Кэйа, и наконец улыбается, но одними уголками губ, — а ты снова поступил как настоящий герой и не оставил меня в беде! В знак благодарности я заказал тебе завтрак в номер, его скоро принесут. Дилюк сбрасывает с себя одеяло — в номере жарко — но продолжает сидеть на кровати, наблюдая. Даже жаль, что проспал так долго. Сейчас Кэйа выглядит безупречно — гладко причесанные волосы, привычная одежда облегает тело, его таким все видят. И невольно хочется наблюдать эту прическу растрепанной, когда отдельные иссиня-черные прядки падают на лицо и веером лежат на подушке, когда смугловатая кожа разгорячена и покрыта испариной, а лицо — красивое, он никогда этого не отрицал — искажено в сладострастной гримасе. Глупо отрицать, что Дилюку все это нравится. В этот раз он не видел ничего, все происходило в полной темноте. Наверное, поэтому взгляд бесстыже скользит по этим длинным ногам, останавливается на ягодицах, когда Кэйа поворачивается спиной и поправляет на себе одежду. — В следующий раз напиваться приходи куда-нибудь в другое место. Я не обязан каждый раз волочь тебя домой, — не сдерживается Дилюк. — Домой ты меня так и не отволок, — Кэйа снова едва заметно улыбается, и взгляд его теплый-теплый, никак не свойственный тому, кто так мастерски обращается с ледяной стихией. Довольный, удовлетворенный Кэйа — особый вид удовольствия, но Дилюк замечает в его голосе не только это. В нем снова сквозит горечь, тщательно скрытая, но не для того, кто знает его так давно. — Еще чего не хватало. Несмотря на улыбку, единственный не скрытый под повязкой глаз теперь смотрит холодно. И уходит Кэйа молча, не сказав ни слова на прощание, лишь махнув рукой. А Дилюк продолжает сидеть на постели и хмуриться, запустив руку в густые рубиновые волосы. Еще рано, рассвет только занялся, но Кэйа выходил на службу и в более поздний час. Он просто надеялся не столкнуться с ним утром. Уйти, пока Дилюк еще спал. Не хотел беспокоить, не хотел ранящих слов, не хотел слышать упреки. Кэйа ведь снова прокололся. То, что было ему нужно, он уже получил, а большего Дилюк дать ему не мог. Кэйа большего и не попросит никогда. — Дурак, — в голосе звучит непривычно много нежности.