Всенощное бдение

Сэм праведно дрожит. Его уставшие руки трясутся в божественном благоговении, разбиваясь на тысячи осколков церковных фресок. В голову бьет пронзительный звон колокола от запаха удушающего ладана, который пожирает кожу, медленно и так сладко прожигая в ней любовно кровавые дыры. Винчестер чувствует себя библейским мучеником, утопающим в ледяном озере из ощущений, от которых он по-настоящему задыхается. Он с нечитаемым глубоким испугом замирает под пронзительным древним взглядом красных глаз, которые так тепло сияют в полутьме, обманчиво затаскивая в свой греховный омут. Взгляд охотника мутно скользит по контурам их тел, но это совершенно не важно. Важно лишь, как мокрый змеиный раздвоенный язык вылизывает каждый участок его холодной, от настоящего ужаса, кожи. Винчестер безмолвно дает иное согласие, ощущая бурлящей в жилах кровью, как могущественный архангел может в любой угодный ему момент сомкнуть свои зубы на хрупкой человеческой шее, как он с хитрой застывшей улыбкой может фирменно щелкнуть своими пальцами и разбить эту хрустальную связь стеклянный фресок на стенах их общей истории. Но падший не делает это, судорожно сжимая в своих лживых путах такое слабое тело истинного сосуда, превращая изначально только потребительскую связь в нечто более приближенное, в нечто, где конечно сталкивались тонкие чуткие нити сильной чарующей ангельской благодати и линии сжавшегося комка измученной незаживающими ранами души. Винчестер сдавленно стонет и давится бесконечными молитвами о прощении, глотая собственные соленые слезы, словно единственный живительный напиток. Ему не хочется верить и ужасно хочется отрицать происходящий круговорот их общего безумия, но не может, слабо царапая оголенные белые участки кожи, от которых всегда будет нести больным бредовым жаром. Он и правда не помнит, как оказался здесь, зажатый в маленьком помещении старого мотельного номера, в котором отвратительно воняло дешевой тканью штор. В голове мчались пустые мысли о том, что все происходящее - это лишь адская опухоль от его пребывания в самом центре ледяной клетки, но, при каждом движении мокрого горячего языка по его шее, а также, при взгляде в эти темные, страшные до новой волны предательской дрожи, глаза, Сэм абсолютно точно понимал, что все реально. Реален этот глухой грубый шепот на забытом языке, который режет воздух на молекулы своей ядовитой озоновой свежестью, реальны и сухие ладони архангела, грубой хваткой сжимающие его запястья до огромных синяков и побелевших ладоней. Реально и то, что Сэм другим способом сказал Люциферу слово согласия. Поэтому, Винчестер молится. Он громко сбивчиво шепчет в темноту, так наивно пытаясь выпрыгнуть из этой давно закрытой клетки, в которую они себя снова загнали. И, услышав треск наигранного смеха, охотник кое-как сдерживает стоящие слезы в стеклянных глазах. Старые мертвые слова падают с губ и разбиваются об частые приглушенные вздохи, которые так по-животному выбиваются из груди. Внизу так отчаянно тянуло, заставляя иногда дергаться в каком-то истерическом припадке, но падший лишь усерднее продолжал выводить на его шее дивные небесные узоры, суть которых никто и не знает. Если в глазах Сэма горела острая ненависть к своей глупой беспомощности, то во взгляде архангела был лишь знакомый азарт, смешанный с нотками странного любопытства. Ведь Люциферу было абсолютно плевать на разгорающуюся похоть охотника, которая словно насмехалась над слабыми молитвенными речами. И на то, что эта маленькая жалкая комната напоминала, с каждым ударом колокола настоящего конца, заброшенную церковь. Ведь иконы, застывшие статичной мыслью в подсознание человека, горели ярким огнем, приобретая кровавый оттенок. Здравомыслие навсегда связало себя безумным танцем на горячих углях, а воздух решил отдаться безграничной власти электрической свежести, которая проникала прямо в легкие Сэма, одурманивая его своим обманчивым спокойствием. Винчестер ощущал архангела везде - на своих руках, на своей коже, на своем теле и с жалким всхлипом чувствовал смрадный озон, смешанный с тошнотворным ладаном, который так знакомо разливался по потокам крови внутри него. Эта вонь загадочно шептала слова о вечном единении, о вечной молитве, которую Сэм обязательно получит, и о том, что он будет ощущать это спокойствие всегда. И Винчестер не может не признать, что этот такой правильный соблазн велик. Он лишь сильнее начинает шептать конец молитвы, поднимая потерянный взгляд к потолку с ночными созвездиями бескрайних трещин. С каким-то злорадством, падший закатывает глаза, понимая, что его истинный сосуд, на самом деле, молится только ему.