Свирель у порога зари

Стоит начать с того, что у них не осталось дома.       Дурацкое начало. Забейте. Морти Смит всегда считал дурацкие начала интересными — просто потому, что термин «дурацкий» использовал Рик. И не то чтобы прямо по назначению. Но это было далеко не всегда. Так вот, грустно и непреднамеренно неинтересно-трагическое начало взяло и сбылось. У них не осталось дома. Морти предпочитал вспоминать об этом все реже и реже. Во-первых, ему запретил Рик, во-вторых — сам понимал вредность своих рассуждений. А в-третьих... Опять в кадр влезла пьяная рожа деда. И к загребущим рукам прилип штурвал реальности, куда насильно впихнули крошечный сгусток света, именуемый жизнью Морти.       Но факт оставался фактом: у них не осталось дома. Это была причина, по которой он часто просыпался в кошмарах, почему кричал и плакал от любого громкого крика, или же треска. Почему терпеть не мог прикосновений, почему с его рук не сходили бинты, почему он погрузился в апатию, почему заимел детский, а по логике врачей — ужасный, неизлечимый, порочный, и вообще жуть-кошмар-и-ничего-человеческого, алкоголизм. Рик в этом практически не участвовал. А «Практически» — указывало на то, что он там тоже присутствовал. Кто бы сомневался. — Все нормально, слышишь, Морти, нормально. Рику очень хочется верить. Он же ебаный в рот Рик, мать его, Санчез, он все держит под контролем, он знает все и всегда, он уже нашел выход из создавшейся ебанины... Верно?       Рик пьет в три горла и ковыряется в брюхе побитой жизнью тарелки. От Рика сейчас ничего дельного не услышишь. Морти жмурится и подставляет лицо холодному, остро пахнущему ветру. Приходится ждать. Над горьковато-одиноким мирком садится ярко-красное солнце. Как кровь. Как огонь. Как смерть. Смерть. Смерть. Смерть... — Морти, — не глядя, бросает Рик. — Моорти... Подай отвёртку. Морти медленно открывает глаза, пялится в спину деда, словно дырку лазером выжигает. — Морти, блядь, ты там заснул? Морти поднимается и у него дрожат ноги. Он чувствует, что не может сделать и шагу. В груди болит и рассыпается стайками колющих мурашек — если можно так назвать это сосущее чувство страха. Он и сам не понимает себя. Давно уже не может понять. Знал бы Рик как тяжело ему даётся каждый вздох, каждый шаг. Как режут ладони грани отвёртки, как тошнит от возможности стоять, смотреть и жить, мужественно выживать шаг за шагом. И как давно пленительным идеалом маячит костлявая смерть. — Быстрее, пес. Отвёртку отбирают, едва не выбивая из ослабших ладоней. Морти шатает, как-будто опять набубенился по самое не балуй. Будто, он опять между пьяной истерикой и «мордой в салат». Хочется выть от идущего душу страха. Хочется пить: алкоголь притупляет эмоции. Он падает, спотыкается на ровном месте и летит, как во сне, теряет равновесие, мешает сумасшествие с нормальностью, страх со спокойствием. Перед глазами искры и огни безумного пламени, сердце бьётся о ребра. Секунду, и лопнет. Или пробьет кости и кожу. Или все сразу. В широко раскрытых глазах отражается кровавый огонь. Ласточка сгорела. На губах выступает розоватая пена. Хрип рвет тишину, а затем он крепчает, рвется, агония боли и ужаса, агония страдающего сознания, кропотливо разобранного на кусочки... как...как...разбитое стекло звездолёта. Да, именно оно! Верно... Все верно. Морти до пизды откуда он знает все это. Морти нельзя вспоминать. Но он помнит. Помнит, что был убит. Помнит, что мог погибнуть. Помнит мало, просто потому, что верит Рику. Просто потому, что не пытается помнить. Но он смутно видит зарево пламени, которое так боится? Он не задаёт вопросов, почему его нутро отзывается истерическим ужасом? Но в этом огне сгорела его семья, его дом, его прошлое. Он видит смазанный подчерк, не пытаясь понять суть. Его запястье жжет болью, но он больше не пытается вырезать тупым лезвием метку. Он сходит с ума, но его не волнует происходящее. Теперь не волнует. Как в душе не ебет Рика. Его крутит около часа, мотыляет по задворкам изломаного сознания, как неприкаянную тарелку Рика в галактике. Они оба застряли между жизнью и ее отражением. Это просто кошмар. А от кошмара не существует лекарства. От кошмара нельзя свалить в другую реальность. Кошмар нельзя просто взять и разрушить. Жри за все, за все это гнилую, мокрую землю, лижи чужую кровь с рук и запястьей. Это твоя, только твоя вина. Виноват, Морти, виноват, говна ты кусок. Вот и страдай. Страдай. Страдай. Страдай. Жёсткие ладони Рика в такт проклятущему блику сознания бьют по щекам. Боль отрезвляет. Рик всегда прав. У него все под контролем. Даже досадливые приступы Морти. Все под контролем. Это же Рик Санчез! Морти трёт по щекам горячую влагу и хрипло смеётся, когда жёсткие губы властно и грубо целуют его. Язык чувствует стальную, вязкую жижу. Прокушенная губа горит и пульсирует. Рик всегда прав. А Морти... Морти всего лишь тупой маленький мальчик, его верный пёс, его подопытный кролик, сумасшедший довесок, навязанный судьбой и вселенной. Сговорились, чтобы им сдохнуть обоим! Рик всегда прав. На его руке горит то же клеймо, только он нашел все преимущества этого факта. Морти же только страдает. Хотя... Хотя, он любит. Иначе. Сильно. Безумно. И как всё в его жизни — с истерикой. Рик всегда прав. И черт бы его побрал, если не из-за него одного Морти продолжает цепляться за жизнь как за полу халата, кричит и смеётся, но по-прежнему приносит пиво и подаёт деду отвертки. Морти давно уже превратился в безумца, но Рик деспотично и крепко держит его в состоянии жизни. От его взгляда не спрятаться даже в горьком безумии. Он найдет абсолютно везде. Рик прав, конечно же, Морти знает все это, Рик абсолютно, нечеловечеки прав. Он грубо целует, наполняя тупую башку внука теплотой и спокойствием. И сам как-будто расслабляет тугой узел сознания. Они оба — наркотик. Они умирают, им медленно и тяжело, но они — частица друг друга. Помните? Сговор Живущего? Рик всегда прав. Морти надеется, верит. В жанрах написано «соулмейты». И черт его дери тысячу лет, если Морти однажды вспомнит, что смерть лучше безумия. А у них с Риком, увы, не осталось дома.