Бежевая футболка

      — Прошу, — дрожащие бледные пальцы стирают с лица напротив влагу, оставляя за собой кровавый след испачканных рук — Хосок, — парень смотрит на друга, прямо в глаза из которых постепенно улетучивается жизнь, — не засыпай, умоляю.       На фоне отголосками доносятся крики суетящихся людей.       Теракт.

Повсюду люди в чёрных масках и оружием на плечах. Повсюду простые люди, пришедшие в торговый центр в пасмурную субботу развлекаться.

      Одни убегают, а другие уничтожают, выжигая бескрайние поля человеческих жизней — цветущих колосков. Хосок медленно приоткрывает веки, смотря на своего любимого, который этого факта о себе даже не знает. Он хватается за каждую эмоцию, за каждый блик в глазах. Запоминает. Отпечатывает на плёнку и прячет подальше, чтобы не забыть. Если выживет.       Если выживет.       Под рукой, прижатой чуть ниже рёбер, расползается бордовое пятно. Оно пачкает бежевую футболку, проявляя себя во всей красе, пачкает и белоснежные пальцы самого Хосока, что слишком сильно подрагивают сейчас.       Страшно.       Это очень страшно — отсрочивать смерть, что может наступить либо от потери крови, либо от пули в висок. И он точно погибнет, если здание окончательно оккупируют.       — Юнги, — парень напротив Хосока дёргается, так и застывая с промоченным рукавом длинной серой кофты около покрасневших глаз, — уходи. — Чон обессилено выдохнул, плотнее прижимая ладонь к ране. Пускай хотя бы он выберется.       Парни сидят за барной стойкой какого-то кафе из многих подобных этому. Сейчас опасность в виде внезапной пули никому из «друзей», решивших попить кофе вместе, не грозит. По крайней мере — оба на это надеются.       Но они пришли не просто так, как казалось Юнги. Хосок, долгое время влюблённый в своего друга, решил сегодня сходить с ним на свидание, прикрываясь обычным походом в кафе. Собирался сегодня рассказать.       Открыться.       — Что ты такое говоришь? — Юнги с дрожью на кончиках пальцев кое-как вытаскивает салфетки из первой попавшейся салфетницы, тут же зажимая ими рану, вырывая у Хосока хриплый стон боли, от которого у Юнги пробежали мурашки. И сейчас он даже не совсем понимает... от страха ли.       Крики обречённых слышать безумно тяжело.       Крики и выстрелы. Они повсюду. Кажется, забрались в голову и вьются вокруг мозга, мелькая перед глазами в виде чёрных звёзд.       Голова идёт кругом.       — Я уже не уйду, Юнги, — Хосок поднимает руку, которой он давил на открытую рану, и прикладывает тыльной, менее грязной, стороной к мягкой щеке друга. Из-за незнания они избавились от осколков, открывая рану, из которой тут же фонтанируя начала выбиваться венозная вперемешку с артериальной кровь.       — Да заткнись ты нахуй, — Юнги хватается за руку, прижимая её плотнее к своей бледной коже. — Мы выйдем отсюда, слышишь, — по щекам бегут ручьи неудержимых слёз отчаянья, пока большой палец с содранной кутикулой невесомо поглаживает чужую, начинающую холодеть, ладонь. — Вместе.       Юнги сидит перед Хосоком на коленях, постоянно приподнимая голову, выглядывая из-за стойки, высматривая террористов в отличительной чёрной форме с нашивками на плечах, что ходили от магазина к магазину, от к кафе к кафе, расстреливая прячущихся посетителей.       Они и к ним скоро заглянут.       Под столами сидят такие же загнанные в угол посетители.       Всем страшно, все боятся, что этот поход для них станет последним. А кто-то уже не боится. И этот кто-то — Хосок, чувствующий, что его силы медленно, но верно покидают его, оставляя за собой лишь сломанный механизм.       Когда прогремел первый взрыв, Юнги и Хосок сидели в той самой кафешке, в которой сейчас прячутся.       Пол под ногами сотрясся, мебель завибрировала, а витринные стёкла влетели в небольшой зал кафе от ударной волны. Эпицентр слишком близко.       С полок и столов попадали вещи, усыпая собой белоснежный пол с появляющимися редкими красными каплями на плитке.       Юнги, чудом не упавший на пол, как некоторые посетители, вцепился в стол, в ужасе проводя взглядом от редких капель крови до источника, замечая побледневшее лицо Хосока, что сжал губы и всеми силами старался не показывать жгучую боль в рёбрах. Но светлая футболка, на которой начали расползаться кровавые цветки, сказала всё за него.       Осколки стекла ранили его живот и рёбра, прорвавшись через одежду, оставаясь внутри крошкой.       — Юнги, — Хосок понимает, что погибнет. Для него другого расклада, к сожалению нет, ему с трудом удаётся выговаривать имя любимого, не говоря уже о — я люблю тебя.       Весь мир Юнги перед глазами рушится второй раз за день.       Почему сейчас? Почему он узнаёт такую важную для самого себя информацию сейчас?       Юнги он тоже не безразличен, но сейчас вместо нежных чувств — животный страх за жизнь своей любви. Поэтому он пребывает в немом шоке, удивлённо разглядывая лицо, уже даже не друга.       Тот улыбается так мило, что Юнги тоже не удерживается от улыбки, но вспоминает ситуацию и сразу прячет за беспокойным покусыванием губ. Сейчас не время.       — Давай поговорим об этом, когда выберемся отсюда, — Юнги наклоняется к лицу Хосока, чмокая того в лоб и продолжая зажимать ранения снятым с себя любимым кардиганом.       Теперь Хосоку и умереть не страшно. Юнги ответил взаимностью, он поцеловал. Пускай в лоб, но поцеловал.       На губах расползлась довольная улыбка, а глаза блаженно закрылись.       — Хосок! — почти кричит на это Юнги, пытаясь привести в чувства, но безуспешно. Шуметь нельзя, а то заметят, но а как по-другому?       Хосок постепенно отходит в мир иной, лишаясь всех сил. И даже сил на то, чтобы просто открыть глаза и что-нибудь ответить.       Юнги в панике трясёт его, пытаясь привести в чувства, безуспешно.       Он засыпает.       По крайней мере, Юнги так хочется думать.

***

      В полуобморочном состоянии Хосок был дотащен матерящимся по пути Юнги до ближайшей больницы, которую также наводнили раненные после освобождения торгового центра специальными войсками.       Террористы выдохлись после первого часа штурма спецназа, оказавшись не настолько хорошо подготовленными, к большому счастью раненных.       Хосока приняли, тут же отправив в операционную, осмотрели Юнги на наличие ран и усадили ждать новостей в больничный коридор.       Это время было ещё страшнее и мучительно дольше, чем нахождение под угрозой жизни. Там он волновался за свою жизнь включительно, а здесь — за одного единственного человечка, что, даже если и умрёт, ничего в этом жестоком мире не изменится.       Для других.       Для Юнги же вся вселенная падёт в ноги к хирургу, что будет говорить свою заученную реплику, начинающуюся с «к сожалению…»       Спустя несколько долгих часов ожиданий и нервных хождений по белым коридорам, с тут и там рыдающими родственниками, к которым врач, к сожалению, подошёл с заученной фразой, Юнги увидел, как в палату ввозят перебинтованного любимого.       К счастью, Юнги эта участь обошла.       А через некоторое время ему и вовсе разрешили войти в палату к отходящему от наркоза Хосоку.       «Сегодня утром…теракт в торговом центре…захвачено…группировка…освобождены спустя два часа после начала захвата…количество жертв превышает две сотни…» Юнги вполуха слушает новости о событии, в котором он принял непосредственное участие, смотря на медсестру, приглашающую протий к Чону.       Они оба выбрались оттуда. Из этого ада, в котором смешалась кровь невинных и кровь людей, которых и людьми назвать сложно, полегших за мнимые представления и мировоззрение, навязанных лидером.       Там мог пропасть и Юнги, если бы не был спихнут со стула Хосоком во время рассаживания за столиком, когда его сместили с места, что он выбрал, фразой «мне тут вид больше нравится», безукоризненно отгоняя все противоречия.       Там мог погибнуть и Хосок, став лишь одним из многочисленных, о которых конкретно не говорят. Он бы навсегда был похоронен под клеймом «жертвы».       Юнги немного мнётся и осторожно заходит в палату, тут же встречаясь с парой кофейных, ещё немного мутных, глаз.       Медсестра незаметно удалилась, оставляя их наедине.       Хосок отходил от наркоза два часа, которые Юнги верно ждал в коридоре, не мешая сонному сознанию.       — Хосок, — проговаривает Юнги, тут же летя к кровати, забыв все предостережения врачей об аккуратном обращении с раненым.       Хосок сидит с протянутыми навстречу руками, ждущими объятья, опираясь спиной на изголовье белой кровати с голым забинтованным торсом. Юнги подлетает и тут же целует покусанные и немного суховатые губы, прижимаясь всем телом, стараясь заполучить каждую частичку тепла, каждую искорку, исходящую от разгорячённого, но живого Хосока.       — Малыш, — Хосок спустя долгие секунды прерывает нежный поцелуй, прижимая к себе Юнги, — мне больно, — он улыбается видя как парень пугается и отшатывается куда-то в сторону, как от огня, а на самом деле от раненого, которого лишний раз беспокоить не хочется.       — Прости, извини я не... — начинает тараторить Юнги, попутно сминая подол испачканной в крови кофты.       Хосок улыбается и медленно встаёт с кровати, направляясь к стоящему чуть поодаль, Юнги.       — Всё хорошо, иди ко мне, — сейчас, когда они обнимаются, разница в росте ощущается сильнее, и от оттого Юнги упирается в мокрую, видимо, от пота шею Хосока. Он вдыхает родной запах человека, что хотел видеть рядом с собой несколько грёбанных лет.

И вот он здесь.

      Стоит сейчас и обнимает, плавно покачиваясь из стороны в сторону.       Они молчат, но слова здесь и не нужны. Оба чувствовали притяжение к друг другу всё это время, и вот оно.       То, ради чего стоило пройти тот ад, сегодняшним утром.       Это то, за что ни одному из этих двоих умереть было бы не страшно.