Право палача

      Шаги Жюли и её свиты стихли. Снова навалилось безвременье и боль, лихорадка усиливалась, удушье ослепляло.       «Может, это лишь сон? Может, если зажмуриться, то всё исчезнет? Может, произойдёт какое-нибудь чудо, ведь как такое возможно, чтобы меня убили? Тогда весь мир погибнет. А если без меня он продолжится, то ради чего я живу, смотрю на него этими глазами?» — думала Клавдия, повисая в кандалах и бессильно роняя слёзы на грязный пол тюремной камеры. Вместе с ними её покидал привычный кураж. Она не понимала сути посылаемых ей страданий. Куда проще было атеисту Каспару: для него жизнь являлась просто отрывком времени, в котором ничто не было предопределено, всё случайно, всё жестоко и бессмысленно. С другой стороны, таким, каким он был, его сделали мучения.       Прежде чем освободить ангела или античного героя из мрамора, глыбу камня бьют, истязают, и вот от монолита ничего не остаётся, кроме хрупкой, но восхитительной статуи, которая тысячи лет будет прославлять искусство и идеалы общества. Ах, если бы страдания всегда вели к торжеству, а не к смерти и увечью… Знать бы заранее, чего ради терпишь. Не за злые помысли и не за гадкие выходки Клавдия попала на плаху, а за то, в чём не замешана вовсе.       Она не успела сказать угасавшему от болезни Каспару главное: что он живой, и будет для неё живым, даже если его похоронят. Что он делал в ту минуту? Терзался одиночеством? Страдал от жара? А может, был совсем рядом и требовал впустить его в тюрьму?       Под утро камень каземата вспотел холодной влагой, словно его тоже знобило. Всё вокруг плыло от дрожи, вибрации и рыка, капли воды падали на плечи с потолка, будто слюна зверя, готового к кормлению. Но самым худшим было ощущение, что сорочка липнет к бёдрам, и не просто липнет, а промокает от крови.       «Всё верно. Луна прошла полный цикл с тех пор, как я покинула дом. Я потратила на Лейта те дни, которые могла провести с Каспаром. С другой стороны, без него мы бы не встретились».       Рык не был таким эфемерным, как раньше. Он превратился в настоящий, отчётливый звук и Клавдия сочла, что начались галлюцинации, но вдруг он оборвался. Из-за решётки послышались голоса тюремщиков. — Храпишь ты знатно, подруга. — М-м-м? — Подпиши и дальше спи.       Хрустнула бумага. — Дай перо… — хрипло отозвалась женщина, — постой, что за чушь? Какая, к чертям собачьим, палачиха?! Они что, издеваются? — Да нет, правила теперь такие. Чтоб никого не обижать и сразу было понятно, как обращаться. Отныне ты у нас числишься палачихой. Хе-хе! — «Гражданка» им недостаточно? Ох уж эти нововведения. Пойду разомну кости. Чтоб я ещё раз согласилась кого-нибудь подменить на ночной караул!..       Когда тень заскользила мимо решётки камеры Клавдии, узница произнесла: — Интересная профессия у тебя.       Женщина сделала вид, что не услышала, но замедлила шаг. На обратном пути графиня предприняла ещё одну попытку заговорить, более вызывающую: — Значит, ты убиваешь людей. — Исполняю наказания, назначенные судом. Не все подряд, в основном это порка, но хорошим ударом и убить можно. — Некоторым такое даже нравится.       Слабый дрожащий свет масляной лампы обрисовал коренастую фигуру незнакомки. Она подошла ближе к двери. — Я бы спустила шкуру с какого-нибудь похотливого мужика, — мечтательно произнесла она, — но наказываю только женщин. Собственно, за этим и приставлена. В чём таком ты провинилась, что гниёшь в камере для смертников? — Я из семьи, которая, якобы, укрывала императора, но всё это ложь. Не суд, а площадной вертеп. Даже присяжных на нём не было. — Все вы тут невиновные сидите, как же! Знать, крепко за тебя взялись. Присяжные обычно смягчают приговор. — Лучшая подруга решила меня устранить. За что только, не понимаю. — Поэтому я не дружу с бабами. Да и вообще ни с кем.       Пора было использовать последний шанс избежать позора. — Я больше не могу. Можешь убить меня? — Клавдия взяла самый жалобный тон, который только смогла. — У тебя наверняка есть ремень или шнурок. — Потом проблем не оберёшься. Даже денег не предлагай, не могу ничем помочь, извини. За небольшую сумму это можно было бы устроить, но… сегодня вместо палача будет сам Грималь. Угадай, чья голова слетит вместе с твоей, если я ему в десерт нагажу. — Ах, вот и познакомимся, стало быть. И часто он на десерт оставляет самых непричастных и слабых? — Кто был первым — станет последним, как говорится. Нашего Поля, который вчера уволился, он страшно бранил, когда тот удавил парнишку прямо перед эшафотом и выдал это за обморок. Тоже из ваших. Какая-то северная у него фамилия была… Так сразу и не вспомнишь.       Клавдия ткнулась носом в плечо и умолкла. Экзекуторша что-то рассказывала, положив локти между прутьев на перекладину, но теперь её болтливость стала раздражать. Было ясно, что на тихое убийство её не уговоришь. Ненасытный зверь не подавился Тилем Краммером, теперь он обнюхивал сквозняками окоченевшие ноги графини. Город её предал, как и закон, и отечество.       Тюремщик явился только к обеду и извлёк из кандалов потемневшие от синяков запястья. Клавдии было тяжело идти и он не торопил её, чем вызвал немую благодарность. Разум Клавдии продолжал сопротивляться грядущему, она воображала себе, что сможет сбежать, хоть ноги и не слушались.       После тюремного подвала дневной свет бил по глазам с небывалой жестокостью. Её вели через площадь на тот самый помост, который сколачивали для бунтовщиков. Теперь там возвышалась рамка гильотины, побуревшая от брызг крови. Серый треугольник ножа был уже вверху, наготове.       Зачем-то Клавдия любила воображать собственную казнь ещё тогда, во времена мира и спокойствия. Она мнила, что пройдёт по эшафоту, как какая-нибудь опальная королева, в лучшем своём наряде, свою последнюю речь она начнёт словами: «Что с тобой стало, родина?!..». Озверевшая чернь устроит давку и будет требовать её смерти, а голову ей отрубят мечом, не заставив даже встать на колени.       «Жаль, я не смогу заплатить палачу. Напомнить ему, что он — не вершитель справедливости, а просто батрак, которого я нынче нанимаю, пусть и для казни» — думала Клавдия, поднимаясь по ступенькам на помост.       В действительности всё сложилось совсем иначе. Обезглавить её собирались механически, словно перепёлку — ножницами. Люди на площади вели себя тихо, да и было их немного. Женщины бросали на неё короткие взгляды и опускали глаза или заговаривали со спутниками. Никто не хотел смотреть, как казнят девушку. Мелкую сошку, никому не принесшую зла. Хапуги, развратники и священники вызывали куда больше любопытства.       Лицом к толпе на краю эшафота стоял её палач. Эту спину она узнала бы из сотен тысяч, ведь именно о неё она ломала хлысты и ногти не один месяц. Она могла бы узнать и эти шпоры-звёздочки ещё в ту ночь, когда он искал кров у мейстера, если бы они лежали, как всегда, на бочке у кровати. И тот голос, если бы он умолял прекратить, отпустить. Клавдия никогда не интересовалась, есть ли у конюха имя, а теперь его имя знали даже птицы. Грималь обернулся и медленно, с наслаждением окинул её взглядом. Выражение его лица не поменялось, осталось тем же злым и страстным, но в глазах теперь плескалось безумие вседозволенности. Он взирал на свою прежнюю мучительницу с жадным, бешеным злорадством. Никто в толпе не мог знать об их связи, но все, кто был рядом, ощутили невероятный накал между осуждённой и Жаном Грималем. Назревало нечто интересное.       Увидев штыки гвардейцев, Клавдия в отчаянном порыве метнулась к ним, тюремщик успел её схватить, а палач рассмеялся и сказал: — Не-е-ет, так не пойдёт, красотка!       Двумя аршинными шагами он приблизился и взял её за плечо, потащил к краю своей скользкой от крови сцены. — Поздоровайся, — он кивнул, показывая вниз, где стояла потемневшая корзина с человеческими головами, похожими на переросшие осенние корнеплоды. Через бортик свисала огненно-рыжая прядь, от сырости завивавшаяся локоном. Шеи ещё кровоточили — казнь состоялась совсем недавно. Каких-то полчаса назад её родителей лишили жизни, их кровь едва заметно дымилась на холоде.       На языке появилась омерзительная сладость и Клавдия не успела даже рта раскрыть, обжигающая желчь хлынула носом. Она не смогла закричать и, упав на колени, издала бессвязный вой. От того, чтобы немедленно сойти с ума, её спасло только минутное отупение, наступающее, когда человек не в силах поверить происходящему.       Жюли торжествовала, стоя в десяти шагах от эшафота. Она не могла не чувствовать запах свежего мяса, разносимого ветром по Сен-Жак. Кораблик её шляпы горделиво выпятил форштевень с брошью республиканских цветов. Окружали её такие же образцовые патриоты с картинок. Яркие, словно ландскнехты, молодые люди уже пресытились предыдущими зрелищами и теперь оживлённо болтали друг с другом.       На краю площади тонко заржал конь. Там поднялся шум, всадник проталкивался к эшафоту, помогая себе хлыстом, чем вызывал недовольство зевак, но видя его белую маску, они послушно теснились. — Ты совершаешь преступление, Жан Грималь! — изо всех сил выкрикнул Гартунг. — Есть больше десятка свидетелей невиновности этой девушки! Такова твоя свобода — проливать кровь когда и как вздумается?!       Конюх, не ожидавший возражений, помедлил несколько секунд с ответом. — Её приговорила республика, которой я храню верность, добрый человек. Я сегодня служу палачом по воле народа. — Требую пересмотра приговора! Заразно больного человека привели в общую тюрьму, слышите, люди?! — не унимался доктор. — В ваших силах остановить безумие! Завтра обезглавят вас самих по нелепому поводу! Беззаконие и хаос!        Кто-то вцепился в поводья и Гартунг отвлёкся. Гвардейцы выдвинулись ему на подмогу. Безрассудная, смелая попытка остановить казнь захлебнулась в первую же минуту, но сквозь накативший ужас Клавдии удалось согреться мимолётной благодарностью.       Жан Грималь громко произнёс, не спеша закатывая рукава: — Я работаю сегодня бесплатно, но хочу законных прав, которыми обладает каждый, кому приходится казнить преступников. Что заскучали, а? Сейчас развеселю!       Он нагнулся и позвал кого-то. Тот невыносимо долго препирался, ворчал и вздыхал, шаркал туфлями по деревянному настилу, затем стремительно теряющая сознание Клавдия почувствовала на щеке смрадный выдох, будто с ней говорил древний каменный склеп: — Ты девица? — Нет, собака. — Фамилия у тебя отцовская в бумагах. Как бы там ни было, официально ты девица. Ох… Жан, остановись, прошу!.. Это уже слишком! — Не зли меня, дедуля! — процедил сквозь зубы конюх.       Клавдию снова поволокли по доскам эшафота и поставили на колени прямо перед гильотиной. Она закрыла лицо руками. Рядом скрипнули доски.       Старый священник, решительно недовольный затеей, протараторил молитву, в которой едва ли можно было полслова разобрать. — Ты согласна?       «Великолепно! Согласна ли я умереть?! А если нет, меня будут истязать, пока не соглашусь, чтобы верно заполнить все бумаги?» — Господи, да прекратите меня мучить! — выкрикнула графиня сквозь сдавившие горло слёзы. — Да, согласна! — Я тоже согласен, — быстро сказал конюх.       Священник тихо выругался. — Властью, данной мне святой церковью, я объявляю вас мужем и женой. Дурак ты сумасшедший. Тьфу. Через три дня вас в церковную книгу запишут. — Спасибо, что благословил.       В толчее у эшафота засмеялись. Клавдия почувствовала, как её поднимают с колен за волосы. Так бы показали толпе её голову, если бы уже отрубили. — Свою работу я выполнил честно: была предательница Клавдия Раймус — и нет её, есть Клавдия Грималь, а это уже, как известно, другая гражданка, — провозгласил Жан Грималь и молодцевато продолжил: — Ну, кто как, а мы — в кабак! Отмечать счастливое замужество. Всё по закону и по доброй воле. Уж будьте так любезны сегодня каждый выпить за наше здоровье. — Девчонка — первый сорт! Правильно, чего добру пропадать? Хорошо быть бабой! — кричали ему из толпы.       Грималь подхватил Клавдию словно ягнёнка, повесил на плечо и ретировался в ближайший проулок. По мере того, как отдалялись голоса зевак, к ней возвращался рассудок.       «Свадьба под виселицей, — вспомнила графиня. — Самый немыслимый обычай. Самый идиотский, пожалуй, но право палача — есть право человека, без вины лишённого обычной жизни, доброго отношения».       Почти бегом преодолел дюжий Жан Грималь квартал или два, ворвался в пострадавший от пушек обгорелый дом и, наконец, отпустил Клавдию. Он поставил её на ноги, заглянул в глаза и сказал нарочито разборчиво: — Я попрощаюсь с публикой и вернусь. Не вздумай сбежать, ясно?       Дверь он запер снаружи на замок. Клавдия рассеянно осмотрелась. В логове бывшего слуги тут и там валялись миски, старые потемневшие подстилки, вдоль стены стояли ружья. В столе торчал нож, который вогнали со всей силы. Ей вспомнился рассказ знакомого охотника о том, что медведя можно полностью разделать одним лишь ножом, если знать, где резать. Что уж говорить о человеке. Жан Грималь едва ли спас её за тем, чтобы отпустить. Скорее, он приобрёл Клавдию в личное пользование, дабы выместить всю обиду и боль. С каждой минутой вокруг густел воздух. Она попробовала вытащить нож, но его вогнали прямо в сучок с такой силой, что стол ходил ходуном, а лезвие не поддавалось. Путей к отступлению больше не было: в окно бы и ребёнок не пролез. Оставалось ждать и надеяться на то, что слова смогут спасти её или облегчить участь. Наконец, послышались шаги, конюх неспешно вошёл, затворил дверь и подпёр её спиной. Он глядел себе под ноги с минуту. Собравшись с мыслями, тихо сказал: — Я до сих пор тебя боюсь.       Он прошёл к крошечному камельку, притаившемуся в углу, снял крышку с чёрной от копоти сковороды. Как ни в чём не бывало спросил: — Голодная? — Нет. — Врёшь. Тебя рвало одной желчью.       Сковорода легла на стол. В ворохе горелого лука виднелись куски мяса с овощами. Конюх подцепил один из них на вилку с присохшими остатками предыдущих трапез. — Что ж, вспомним былое? Или в карты сыграем? Песенку мне споёшь, может?       Клавдия хранила молчание. Она села на пустую бочку напротив, нервно выпрямившись. — Если бы я тебя казнил, то так и не узнал бы, зачем было надо мной издеваться. Просто хочу услышать. Из твоих уст. А? — Мне так хотелось. Ты мне понравился.       Он вздохнул и отправил вилку в рот. Та еле слышно звякнула о зубы, но для графини это был мерзейший из звуков, которые можно только услышать в душной тишине. — У меня была невеста. Я любил её так сильно, что не смог жениться после случившегося. Ведь я ей изменил. С тобой. По глупейшей причине. — Я не знала! Я правда не знала! — Ты и не спросила. Что тебе до любви таких, как я? Только у вас всякие сонеты и стихи, язык цветов, еды и ещё бог знает чего. Не нужно лгать, мол, ты бы остановилась. Наверное, в твоей головёнке никак не укладывается, почему я не умер за свою свободу, раз она так дорога мне, не подставился под плеть, не пошёл на виселицу. Поясню: я не мог лишиться работы. Моя сестра была тяжело больна, на лечение требовались деньги. Доктор Гартунг и так сделал огромную скидку. Но оказалось, всё тщетно. — Вы знакомы?! — Тот же вопрос захотел тебе задать, когда он приехал сегодня. Да. Он сохранил мою тайну. Никому не сказал, кто я такой на самом деле. Отчасти из неприязни к своим же, аристократам. Какие ходят нынче сплетни! То меня солдатом величают, то каторжником… а я просто бывший смерд. И когда сегодня мейстер Гартунг явился ради тебя, я утвердился в решении не совершать ошибку. Лет сто уже никто не пользовался правом свадьбы под виселицей, что его, впрочем, не отменило. Теперь мне интересно, как вы познакомились.       Краткий рассказ немало удивил конюха. Он вытер губы платком и сощурился: — Плохо, когда тобой крутят как хотят? Поделом тебе досталось. Я запомнил каждую минуту. Каждый миг. Пытался поначалу избегать и беречь тебя, видел же перед собой просто отбившуюся от рук девчонку, но ты приходила в ярость. Однажды я рванул лиф, чтобы добраться до твоей груди, и в нём треснули нитки. Ты ударила меня хлыстом по лицу, словно это не лицо человека, а зад лошади. Чуть не выстегнула глаз. А с телом твоим я делал всё, что приходило в голову. Пачкал, оставлял синяки, царапал. Наказывал тебя за то, какая ты дрянь и во что втянула меня. Легче, правда, не становилось. Следы от твоих когтей у меня на спине загнили и превратились в шрамы. Терпел бы и дальше, если бы ты не привела того ублюдка.

***

      Сухая жара обрушилась на пыльные улицы Аломьона. Торговки на рыночной площади лениво прогоняли мух от фруктов, мясники и рыбники вытирали лбы рукавами. В толпе мелькали растрескавшиеся покрасневшие лысины, скрипели корзины, нестерпимо воняло нечистой одеждой. Жюли и Клавдия пробивались туда, где деревенские искали работу. — Я умею различать таких, — шепнула компаньонка, — которые промышляют. Сейчас всё устрою.       Мужчины сидели под раскидистым деревом, пожёвывая соломинки или украдкой играя в орлянку. Завидев двух дам, они вскочили на ноги и принялись услужливо раскланиваться. — Чего угодно, мадам? Всё умеем. Полоть, косить сено, стены красить…       Жюли ничего не отвечала, только жестом подозвала молодого парня с горчичным платком на грязной шее. На вид он был самым обычным, но чутьё компаньонки не подводило ни разу. — Ты сгодишься. Пойдём.       Тот растерянно подчинился. Через несколько десятков шагов парень пришёл в себя и спросил: — А что делать-то придётся, мадам?       Ничего не ответив, Жюли завела руку за спину. — Мя-а-у, — заулыбался повеса, когда ладошка компаньонки накрыла его пах. — Понял. Сделаем в лучшем виде.       Клавдии оставалось только тихо недоумевать и предвкушать новую неслыханно дерзкую шалость. На этот раз человек не только был куплен за деньги, а ещё и не сопротивлялся, дав очередной повод думать о простолюдинах как о вещах. Родители уехали, а для слуг найм был обычным делом, так что никто не задумался о том, зачем постороннего ведут к денникам. — О-ля-ля, он тоже в деле? Мы о таком не договаривались, — сказал парень, глядя на конюха, остолбеневшего от очередной задумки графини. — Тебе за всё заплатят. — Платите вперёд, дамы.

***

— У меня тогда будто душа из тела вылетела, я себя увидел со стороны и подумал: как смеешь ты божье создание, гражданина, собрата и ближнего так унижать?       Клавдия схватилась за голову. — Мы смеялись над тобой. Думали, ты не сопротивляешься, потому что сам на всё готов. А у тебя умирала сестра. Боже милостивый… — Да. Помню, я нужен был только затем, чтобы стоять рядом и держать твои вещи. И смотреть, как на моей кровати этот тип тебя мучает, вбивает в солому. Потом ты сказала, что мне следует у него поучиться. Я понял, что больше не вынесу, что сестра сама меня проклянёт, если я буду терпеть дальше. Ночью я сбежал и мне до сих пор перед твоим отцом стыдно. Он знал, в каком я трудном положении, платил мне повышенную ставку, относился ко мне с добром. Неделю я пил, кочевал из трактира в трактир, чуть под себя ходить не начал. Горланил, проклинал аристократию. На меня находило красноречие и я орал во всю глотку, как ненавижу императора и всех его отродий. Люди не просто слушали. Они видели, как я страдаю, и готовы были разделить эту боль, хоть и не понимали, в чём её суть. Просыпался я нередко в собственной крови, потому что колотил в столы и стены. Никто мне не препятствовал. У меня ведь отняли всё, чем я жил. Наконец, к концу лета, когда я выбесился и пришёл в себя, мою речь напечатали в газете. Попросили выступить на Сен-Жак раз, другой, третий… появились информаторы, просившие меня огласить что-то. Я обличал всё больше преступлений против народа. — Мы тебя слышали однажды, когда вылезли на крышу. — Я думал, люди просто ленятся, боятся и молчат, их нужно побуждать к действию как можно сильнее. Когда начали нападать на аристократию, я не был против, для острастки такое годилось. А что было дальше… Убивали детей, знатных женщин… Я простой человек, крови напился быстро, но остановить никого уже не мог. Иной раз ясно понимал: толпе нужна жертва, и ею могу стать я сам. Человек добр, но люди злы. — Выходит, всё началось с меня, — потрясённо проговорила Клавдия. — Да. Но я не хочу обвинить тебя во всех зверствах. Только я один несу за них ответ, хоть ты и толкнула меня на подстрекательство. Ты в ответе лишь за мою загубленную душу, уничтоженную жизнь. Каждый пусть останется при своих поступках. Я не ребёнок, что играл у печки и спалил дом. Я прекрасно осознавал поступки, как и ты. Уже не вернуть ни мою сестру, ни возлюбленную.       Жан Грималь оказался удивительно хорошим собеседником. Дело даже не касалось хода мыслей, просто рядом с ним было спокойно, ведь никого опаснее не было во всей стране, но перед Клавдией он решил открыться. Тем самым он собирал осколки своей жизни воедино, докапываясь до сути своих бед. Казнить её означало бы сломать ключ к собственной душе. Стало ясно, что разговор не кончится убийством. Тёмный взгляд конюха под бровями с крутым изломом успокоился и погас. Клавдия собралась с духом и произнесла: — Прости меня, Жан Грималь. Я не смею по-настоящему просить об этом, лишь раскаиваюсь. — Уже простил, — без раздумий отозвался он, откидываясь на спинку стула. — Никогда бы и пальцем не тронул чью-то любимую дочь, невинную девушку, но так уж случилось. Мне в некотором роде начало это нравиться, и будь я проклят. Как же я тогда в себе запутался… Когда девушки собирались в леваде, показать монеты молодому месяцу, я реагировал на их смех, ведь в такие дни ты всегда приходила. Я ждал. Кто научил тебя тому, что они безопасны? — Моя компаньонка. — Ах, Жюли. Разумеется. Она пару раз пыталась сунуть мне денег, чтобы я непременно тебя обрюхатил. Поскольку я не обязан был подчиняться Жюли, то неизменно ей отказывал. Она злилась, как дворовая сука. Не за тебя я пёкся, а за то, что она испортит вашей семье репутацию. Так и случилось. Донос был написан красивейшим женским почерком с завитушками и прочим. Дошло до конвента, и суд ей поверил. Ещё бы! Жюли — тоже любимица публики. Я ничего не смог сделать для господина Раймуса, кроме как самому отрубить ему и супруге головы. В ином случае им бы доставили куда больше страданий. По праву их тела принадлежат мне, и я похороню их как подобает. Предыдущий палач не озаботился бы таким.       Становилось зябко. Грималь накинул потрёпанный камзол, явно с чужого плеча. — Скажи мне теперь: кто виноват в беззаконии, казнях и убийствах? Жюли, которая портила тебя изо всех сил, зная, что наивная девочка из хорошей семьи будет слушать фрейлину, хоть и бывшую, с раскрытым ртом? Ты, которая ввергла меня в ад? Я, который толкнул простых людей на преступления? — Виновны все. — Надо же. Принципы равенства просочились в твою голову? — Вероятно. Фатум хитроумно распорядился нами. — Малодушно валить всё на судьбу. Я был трусом и остался им. Кроме прочих причин, испугался верёвки, ведь нас, простолюдинов, раньше только вешали, — он бессознательно потёр шею. — Не подумал, что если буду обвинён, то и твоё бесчестье откроется. Пожалеют-пожалеют пару лет, а потом только и будут вспоминать, хохоча в платки, что тебя собственный конюх оприходовал. Несправедливо, но вы сами создали такую мораль.       Слишком много было сказано вслух и слова иссякли. Оба старых знакомых сидели, глядя перед собой и размышляя. Солнце быстро упало за горизонт, лишив их света, и Грималь чиркнул в темноте спичкой, зажигая маленькую самодельную жестяную лампу, согнутую из кружки. — Жан, — графиня задумчиво посмотрела на него, — она хуже нас. У неё нет оправдания. Сам подумай.       Ничего не ответил конюх, только отвернулся к окну и заговорил о другом. — Предлагаю тебе прожить три дня без оскорблений и ссор. Мы женаты и я уважаю свой брак, каким бы он ни был. Я буду беречь тебя. Через три дня — уходи туда, где тебя ждёт твой несчастливец, которого угораздило в тебя влюбиться. Можешь попробовать убить меня, но и я не останусь в долгу.       Когда стража объявила полночь, Жан Грималь ловко вытащил из стола нож. Покрутил в руках, большим пальцем едва коснулся лезвия. Острый. — Что передать Жюли? — Передай от меня привет.       Отсутствовал он недолго, но Клавдия успела заснуть. Очнулась от того, что конюх устроился рядом на узкой кровати. Тело его несколько раз дёрнулось в полудрёме. Обоих утянуло в чёрный, жадный сон до утра.       На рассвете он тем же ножом равнодушно разрезал пополам яблоко. Клавдии оно показалось необычайно сладким, ведь сок отдавал железом и кровной местью.       Когда миновало два дня их поразительно тихой и почти бессловесной жизни, Грималь исчез и не вернулся даже на четвёртый. Оставил лишь свёрток с новой женской одеждой. Клавдия сочла, что он — человек слова, и теперь ей не помешают уйти. Возвращаться было не так-то просто. Воображение рисовало ей Каспара, висящего под потолком на том самом ремне. Конечно, он уже знал обо всём, что случилось на площади, но смог ли принять и смириться?       «Знаешь, я бы повесился. С меня бы было достаточно», — вспомнила она слова, сказанные на крыше несколько недель назад.       Идти сразу в деревню Мулин было слишком страшно. Клавдии довольно было потрясений, теперь у неё в груди начало побаливать и время от времени гудела голова. Рассудив, что так недолго умереть от разрыва сердца, она отправилась заручиться поддержкой и новостями в лекарню. Знакомое крыльцо теперь показалось райскими вратами, а мейстер — ангелом. Её встретили шквалом счастливого недоумения и наперебой просили поведать, как поступил с ней Жан Грималь. Клавдия пообещала всё рассказать позже. — Я боюсь… — начала она, сжимаясь от тревоги, — Каспар наложил на себя руки. — Почему? — изумился мейстер в воцарившемся молчании. — Он был подавленным. Уже говорил о таком, а тут все эти события с казнью и арестом. — Говорил о самоубийстве?! — воскликнула Клеманс, переглядываясь с Томой. — Мы были у него два дня назад, он пошёл на поправку, только запил сильно. Ох, батюшки! Вдруг правда? — Вряд ли, но сейчас же сходите разузнать. Не нравятся мне такие подозрения. Лично я от него никаких глупостей подобных не слышал.       Дом за замшелым забором был совершенно безмолвен. Следов вокруг не было. Клеманс приложила ухо к косяку двери. — Ничего не слышу. Не может живой человек вообще никаких звуков не издавать. Ой-ёй! — она прижала к лицу край фартука, вытирая слёзы. — Неужели правда! Вот дурак молодой! Вся жизнь впереди была! — покачала головой Тома.       Рука Клавдии замерла, не смея дёрнуть металлическую скобу. Там, за ней, гнездились страхи. С каждой секундой их становилось больше. Вскоре их стало так много, что дверь не выдержала и распахнулась, выпустив Каспара, которому явно испортили попытку проспаться. — Что за… вы чего здесь шепчетесь? — он убрал волосы от лица и замер, увидев Клавдию. — Я думала, ты мёртв! — схватилась она за сердце. — Понятное дело... но ты! Он тебя отпустил?! Издевался, пытал? Ты цела?       Каспар обеспокоенно оглядел графиню. — Со мной всё в полном порядке. Я сама ушла. Дверь была открыта. Грималь просто исчез. — Не исчез, а его убили в столице. Как же ты можешь не знать? Полметра стального штыка прямо в сердце. Земля ему пухом! — затрещала Клеманс. — Болтают, это была месть. Он же прихлопнул ту девку, которая всё одевалась мужиком и подстрекала батраков жечь дома. Говорят, она недавно тоже заявилась у нас на пороге, кого-то искала из наших, ребята всё судачили о том, какая она милашка… — Жюли могла искать только меня, — догадалась Клавдия. — Чертовка, выследила! А ведь я лишь раз за это время была в городе! Меня видели на площади, даже окликнули.       Клеманс невозмутимо продолжила: — Так вот, приспешники её…       Клавдия не слышала, что было сказано дальше. Её конюха убили. Не искал ли он сам смерти? Жан Грималь выбрал не свой путь, а тот, на который его вывела боль. Поворачивать назад было поздно. Идти вперёд — бессовестно. Он бы неминуемо подавился кровью, не умея держаться на плаву среди сильных мира сего.

***

      Молодой мужчина был обречён на смерть. Все его жилы набрякли, пальцы на руках начали темнеть. За доктором послали слишком поздно. — Не может быть! — причитал он, катаясь по влажной от испарины простыне. — За что, господи?! Не может быть так, чтобы совсем не существовало лекарства! Мне сказали, вы лучший! Помогите мне! — Вас не обманули. Сделаю всё возможное, — смиренно отозвался Гартунг, — только постарайтесь успокоиться.       Он открыл саквояж и стал раскладывать инструменты. — Я отдам вам всё, что есть, все деньги, умоляю… Я певчий, нам платят не так много… Я только начал жить!.. Вот, на столике. — Всегда есть надежда. Нужно записать вас в бумагах. Как ваша фамилия?       Гартунг прицелился кончиком пера в обходной лист. — Янсен.       Из-за промедления чернила капнули на бумагу, но это доктора не смутило. Он лишь оглядел стопки монет и задумчиво пропел: — М-м-м. За такую сумму я займусь вашим лечением. Со всем усердием займусь. — Умоляю! — Предлагаю начать прямо сейчас. Я буду применять методы, испытанные веками. Хорошо, что у вас есть жаровня. Она-то мне и нужна. Буду исцелять вас теми же приёмами, что применяли к вашему брату, дорогой Жюстен. Вопреки им он остался жив.       Доктор подтащил жаровню с углями к кровати Жюстена. Тот покосился испуганно.       Длинные пальцы Гартунга затанцевали над орудиями пыток, неспешно выбирая, с чего бы начать. Ланцеты всех мастей выстроились в ряд. — Вы знаете Каспара? — опешил больной. — Представьте себе, это мой друг! Он стал выдающимся врачом. Не то, что ты, несчастная гнида, бесполезный кусок падали, который я сейчас…       Жюстен завопил: — Помогите!       На зов явились только помощники Гартунга. — Держите его, — велел чумной король. — Вы же видите, человек в агонии, утратил рассудок! — Нет, нет, нет! — Поздно! — погрузил Гартунг в угли штырь с круглой лопаткой для прижиганий на конце. — За лечение уже уплачено!

***

— Вы так откровенны! — изумилась красавица Жюльетта, когда рассказ закончился и повисла тишина.       Медноволосый денди, развалившийся на диване, пожал плечами. Он разглядывал девицу, не поворачивая головы. «До чего она мила! Определённо, никому не уступлю. Платье прошлого сезона — скромница. На шее ещё нет складок, но овал лица изменился, ей двадцать три или двадцать пять лет. Не замужем, что странно» — увлечённо соображал Алекси. — Вы спрашивали меня о моей двойной фамилии. И вот, я испортил вам вечер своим непомерно длинным монологом. В следующий раз будете более осмотрительны. Мадам Блум даже не насладилась вязанием своего шарфа. — Да какой шарф! — воскликнула пожилая женщина. — Ведь, как оказалось, перед нами представитель столь интересной династии! Получается, фамилию доктора Гартунга вы взяли из уважения. — Кхм. Не совсем. Видите ли, когда моя драгоценная маменька поняла, что носит меня под сердцем, доподлинно не было известно, кто отец. — Но, — вспыхнула прекрасная Жюльетта, — если я правильно поняла, мадам Раймус вышла замуж за господина Янсена.       Слушатели стали коситься на девушку, посмеиваясь. Рассказчик переменил позу, точно копируя скованность собеседницы, и заговорил с ней без иронии: — Да-да! Однако нрав, природа и прочее диктуют слабовольному человеческому телу… всякое, — снисходительно улыбнулся Алекси Янсен-Гартунг, — и последствия «всякого» я в последние годы старательно учился в университете лечить, извлекать и предотвращать. Надеюсь, пирушкой по случаю его окончания вы довольны. — Прекрасно проводим время! — поправил очки профессор. — Позвольте спросить, получил ли образование ваш батюшка? — Он получил наилучшее для медика образование. Вся его учёба состоялась в прозекторской и у постелей пациентов, — чуть высокомерно проговорил денди. — Так вот, несмотря на то, что ворон Мефисто периодически хихикал голосом моей матушки, уже лет через пять стало ясно, что я вылитый Янсен, но убедите-ка в том моего названого дядю Амадея! О-о-о, он мечтал иметь сына всю свою жизнь. — Как же тяжело, верно, было родителям растить вас в тех условиях! — сокрушалась мадам Блум. — Мейстер Лехнер, мир его праху, орал на весь Аломьон, когда узнал обо всём. Но остыв, он убедил маменьку родить меня на свет живым, ибо это был её последний шанс иметь малыша. После несостоявшейся казни она обзавелась проблемами с сердцем. Да и батюшка после чумы не стал здоровее. Как вы понимаете, я появился на свет незаконнорожденным. Догадываетесь, какой была моя первая фамилия? — Грималь! — изумлённо произнесла Жюльетта. — Верно. Сын вдовы Грималь. Даром, что ни капли его крови во мне нет. Ох, здесь несколько душно! Если меня хватится наша восхитительная хозяйка салона, скажите ей — я вышел подышать.       Алекси проворно выскользнул на улицу, к балюстраде. Он встал так, чтобы из прозрачных дверей его видели. Пусть посудачат без него, переварят сказанное, отполируют спину взглядами, тогда произведённый в обществе эффект правильно созреет. Вскоре робкие шаги Жюльетты сладкой музыкой разлились за его спиной. — Вас кто-то очень любит, — задумчиво проговорила девушка, положив руки на перила. — Мне кажется, по человеку всегда видно такое. Любимые люди иначе держатся. Они смелые. Невозмутимые.       Предвкушая занимательные беседы и не только беседы, Алекси мечтательно уставился на звёзды, дрожавшие в ясном небе. — Мама обожает меня. Так баловала, что пришлось сбежать учиться. Но когда говорят, что я весь в мать, принимаю вместо комплимента. Какая она неповторимая персона! Вы ведь догадались, что я умолчал о многом в своём рассказе? О сугубо частном. Если желаете…       Девушка тяжело закашлялась, стерев мягкую улыбку с лица молодого денди. Когда она раздышалась, не успела скрыть капли крови на платке и смущённо прощебетала: — Нынче воздух особенно сухой! «А чахотка нынче особенно заразная!» — подумал Алекси и, извинившись, дезертировал назад в салон. У него-то вечер, определённо, пострадал.