Циркуль

      Игла циркуля зависла в считанных миллиметрах от запястья. Тонкие розовые пальцы внезапно затряслись, пытаясь переубедить мозг в необходимости сделать это. Мелкая дрожь, пробирающая до мурашек, перебралась на плечи, скомкано забегала по сердцу, тревожно крича: «Остановись, не надо, прошу!» — и Роб обессилено опустил голову, выпуская наружу напряженный выдох и слезы. Щеки защипало от болезненных соленых дорожек. Казалось, это не вода — это кислота, разъедающая лицо и превращающая его в уродливую исковерканную маску. По сути, куда ещё уродливее… Он уже сломан. Долбанная Пустота высосала все силы, остальное вырвали из сердца окружающие. Всё — надежду на добро, на то, что всё будет хорошо, веру в себя и свои силы, в счастливое будущее, полное весёлых и забавных приключений — сломали, растоптали, выдолбили прямо из груди. Вместо сердца теперь прореха. Пульса больше не ощущается.       А всё почему? Почему… Да потому что слишком добрый и наивный, вот почему. Всегда смеялся, постоянно радовался, слишком много тратил себя на остальных, в то время, как они этого не ценили… Нет, даже не то, чтобы не ценили. Просто не замечали, как он отдает все больше и больше, совсем ломая себя. Они даже не заметили, как он исчез. И когда просил о помощи там, в Пустоте, тоже не услышали — словно он лёгкий туманный дымок, на который лишь подуть достаточно, чтобы он рассеялся.       Он цеплялся за жизнь всеми силами, потому что понимал, что не хотел умирать. Он слишком любит жизнь. Но когда видишь, что за безумие творится вокруг, мозг просто перестаёт функционировать нормально, и ты сдаёшься. Ломаешься. Изнутри. Снаружи. Всеми забытый, исковерканный, брошенный на произвол судьбы урод.       Конечно, быть глюком не так уж плохо. Ну да, сводит тело от помех, подумаешь… Иногда ноги отключаются, руки не слушаются, сам себя ударяешь неконтролируемым потоком болезненных, словно электрических, помех. Глаз — один сплошной зрачок, будто ты пробыл в темноте много лет и потерял способность воспринимать свет. Но Роб всё видит. И совсем этому не рад.       Гамбол. Во всем виноват этот котёнок. Наверное. Роб не уверен, но он будто точно знает и верит всем своим несуществующим сердцем в это. Этот котёнок отобрал у него всех друзей, он постоянно называет Роба врагом, в конце концов, это он и его дебильный братишка не услышали тогда циклопа, когда он звал их в Пустоте! А он кричал, надрывался, сорвал голос, который после этого стал слишком хриплым и недружелюбным. Стоило глюку появиться в школе, как все в ужасе бросались врассыпную. И зачем он вообще сюда вернулся… Ах, да. Нужно было закончить учёбу.       Конечно, смутно Роб понимал, что в этом нет смысла. С такой внешностью его даже при хорошем образовании вряд ли примут на достойную работу. А ведь он так хотел открыть свой собственный магазинчик с растениями и выходить каждому покупателю навстречу, чтобы предложить ему купить очередной необычный и прекрасный цветок… Теперь все его мечты сломались о жёсткие иглы реальности. Одна из которых — та игла, которую он сейчас держит над запястьем и все никак не решается вонзить в кожу. Кажется, что хуже и быть не может. Он слабак. И трус.       Его боятся люди, а он боится их. Он боится этих лицемеров так сильно, что иногда впадает в панику. Тогда он прячется в школьном туалете, в самой дальней кабинке, и просто ждёт, пока отвратительная дрожь не перестанет контролировать его тело, а из глаза перестанут течь тупые слёзы. В лёгких стоит постоянная влажность — от бесконечных слёз. Возможно, там скоро прорастут папоротники. Или орхидеи. Те цветы, что любят влажность, спокойно могли бы жить в его теле, если бы это было возможно. Но этого никогда не произойдёт, поэтому надеяться, что однажды он задохнётся от переполняющих его цветов, просто бесполезно.       Мысли отягощали голову с каждой секундой. Принять решение было очень сложно. Мальчик не любил причинять себе боль. Он рос слишком изнеженным, слишком любил комфорт и обнимашки, и сама мысль о том, что когда-нибудь ему захочется проколоть предплечья иглой от циркуля, казалась ужасной и невозможной. Такой же невозможной, как орхидеи в легких. Изнеженность довела паренька до того, что его начали принимать за девочку. Слишком смазливое личико, слишком милый глаз, слишком милое поведение. Но так было раньше. Роб так часто думал об этом «раньше», что часто отключался от реальности и просто зависал, вспоминая, как оно было. А когда просыпался, обнаруживал, что кожу на щеках снова разъела дрянная кислота, вытекающая из глаза.       В голове проносилось много мыслей. Опять и снова. Как на репите. Родители, школа, дом, Гамбол, друзья, ставшие предателями… Пустота. Помехи. Белый шум. И снова этот мир, отвернувшиеся бывшие друзья, отвергнувшие его, потому что этот тупица Гамбол назвал его «врагом»... Ага, враг Гамбола автоматически и враг народа. Как прелестно позаботилась об этом тупице дурацкая мультяшная Вселенная. Роб, находящийся по сути и в ней и вне её, прекрасно всё понимал и чувствовал. Он пытался сказать — ему затыкали рот. Пытался объяснить — мешали. К нему относились… как к шуту? Посмешище. Он спасти этих придурков пытался, а они…       Очередной жалобный выдох от переполнявшей Роба обиды и осознаваемой несправедливости привел циклопа в чувство. Он хотел с ужасом отбросить циркуль подальше, осознавая дальними закоулками ума, что не хочет чувствовать боль. Нет, он не должен. Он такой хороший мальчик… Но куда, куда тогда ещё можно выместить боль, если он не хочет делать больно другим?..       Иногда лучший способ отомстить другим — сделать это с собой. Пусть Гамбол живёт. Пусть смеётся, радуется, усмехается своей маленькой милой мордочкой, пусть его усы трогательно подрагивают, и он не знает, что сейчас делает его «враг». А Роб… Роб испортит своё и без того уродливое тело. О, он отомстит себе. Он сделает себе так больно, что не сможет сдержать крика. Жалобного, потому что тело не привыкло к боли. Но такого долгожданного. Он отомстит за себя сполна. Он доведёт себя до истерики. Он просто готов уничтожить себя сейчас.       Роб вскрикивает, когда игла пронзает кожу. Она проходит сквозь все её слои, протыкает руку до мяса, до крови. Тонкая, словно лезвие. Острая, как злые языки. Токсичная, как эта кислота, что сейчас стекает по щекам. Роб не моргая сосредоточенно смотрит, как другая рука прокручивает иглу внутри тела, как наружу выступает кровь, как она следует тонкой змейкой по запястью вниз, капает на кафель; он слышит звон в голове и стук в висках, от которого становится так тошнотворно хреново, но так кайфово одновременно… Ему понравилось, как беспомощно дергается его же рука, пытаясь уклониться от острия иглы. Какой же это клёвый канцелярский прибор… Такой простой и болезненный… Резкий чирк — и крови стало немного больше, она брызнула прямо на лицо. Ничего, он успеет умыться. Стискивая круглые зубки, Роб снова ведёт иглой по рукам, оставляя ещё больше уродливых шрамов.       Как же здорово ощущать себя таким беспомощным против даже своего собственного разума.

***

      Роб стоит у раковины, споласкивая руки. Он смотрит на своё отражение сузившимся, словно у кошки, зрачком. Снаружи он выглядит просто ужасно — испачкавшийся в собственной крови, с кровоточащими ранами на предплечьях, таким же кровавым пятном на щеке, которое он быстро смывает мирно шумящей водой. Постепенно в раковину смывается вся эта кровь вместе с болью. Да, снаружи Роб выглядит уродливо. Но зато внутри такое необъятное, безмятежное спокойствие, что от этого ощущения даже жутко становится. Будто он — чистое зло. Чёрное, всепоглощающее, властное зло.       Роб смотрит на отражение. Смотрит сквозь него. Отстранённо улыбается. Нервно хихикает, доставая из портфеля заранее заготовленные бинты. Он перематывает предплечья, с удовольствием наблюдая, как белоснежная ткань пропитывается багровой кровью. Он даже не думал, что удалить напряжение таким образом будет настолько странно приятно. Что же, Гамбол, как тебе теперь, с изрезанными предплечьями? Больно, правда? А тебе, Роб? Каково это — победить свои страхи?       Циклоп надевает рюкзак на плечи, ещё раз окинув взглядом школьный туалет, в котором причинил себе столько приятной боли — а затем направился к выходу с твёрдой уверенностью, что теперь всё будет гораздо лучше.