Осеннего клёна последние листья

      Проникающий, кажется, сквозь все щели и оседающий влажной пылью на приоткрытых сёдзи густой туман первых дней ноября смешивался с запахом благовоний. Разбавлял его сыростью и мешал забираться в лёгкие и оседать там тяжестью неподъёмной, как тот груз, что лежал на сердце, пока Фрэнк метался из угла в угол, чёртов неприкаянный ребенок Нагасаки, оставленный отцом и забывший о матери.       Он мерил шагами комнату, и тихий, едва слышный шелест циновок давил на обострённые чувства и отвлекал от напряжённого созерцания горизонта, за который был направлен даже не его взгляд — он сам весь целиком, каждой клеточкой, до самой последней шёлковой нити на алом с золотыми драконами кимоно.       Пусть он не мог видеть совершенно ничего из того, что происходило там, суета в порту на Дэдзиме казалась ему почти осязаемой, резала по барабанным перепонкам гулом голосов, которые он на самом деле не слышал, и грохотом, от которого, будто бы, под его ногами сотрясалась земля. И виной всему было нетерпение, томительное, сжиравшее его по капле, оставляя после себя ноющую боль, едва ли способную разорвать его внутренности, но сжимавшее их как тисками. До белеющих костяшек, до кома в горле, который не проглотить и не запить ничем.       Он тонул в нем с самого рассвета, отмахнувшись от слуги, подавшего ему завтрак, и накричав на него, пусть ради всех святых мучеников убирается уже из комнаты вон и оставит постель неприбранной — чтобы когда корабль наконец причалит и все формальности будут соблюдены, растечься по прохладным простыням вместе с тем, кого он так неистово ждал.       Минул час змеи, и туман сменился на ветер — веющий не с моря, но откуда-то с гор, каменисто-сырой и промозгло-безжалостный. Листья клёна затрепетали под его дуновением и устремились вниз, словно крупные красные капли, тяжелея от влажности и находя успокоение лишь коснувшись блестящих в утренней серости камней. Это зрелище завораживало своей тленностью и неизбежностью, и Фрэнк застыл в оцепенении, лишь раз или два проведя ладонью по таким же красным, как и листья, волосам.       И за созерцанием природы, уходившей на глубокий покой до весны, которая казалась сейчас совершенно недосягаемой, не уловил даже краем уха шорох осторожно отодвинутой двери и негромкие, но уверенные шаги.       Прохладная ладонь коснулась его плеча, и Фрэнк отозвался, по-кошачьи ласково склонив голову набок, навстречу коже, что едва ли была теплее, чем воздух, окутавший его сыростью. И, даже не обернувшись, промурлыкал:       — Мм, Уэй-сан, я почти умер от ожидания.       Осторожно шагнув назад, до мягкого, но неизбежного столкновения лопаток с чужой грудной клеткой, Фрэнк зажмурился, как от тёплого, но ослепляющего солнца. Накрыл собственными ладонями руки, обхватившие его за талию властно, но настолько желанно, что воли и сил осталось лишь на то, чтобы медленно развернуться и, мимолётно скользнув пальцами по белым, как снег, что вот-вот выпадет, волосам, развязать пояс кимоно, чтобы дать ему соскользнуть вниз, обнаруживая под собой лишь гладкую, чуть смугловатую кожу.       Когда колокол монастырской часовни обвестил следующий час, утопив собственный звон в сыром воздухе, Фрэнком вдруг овладело странное предчувствие. Смесью приглушенного звона и сизого дыма, куцыми облачками рассеивавшегося под потолком, пропиталось молчание, и молчание это не сулило ничего хорошего. Фрэнк только сейчас понял, что оно было чересчур долгим — ни слова не слетело с тонких губ, лишь томные вздохи и сигаретный дым проходили сквозь них, но не слова, которых он ждал все эти долгие дни.       Когда они наконец разомкнулись, Фрэнк ощутил это кожей, а то, что слетело с них, не просто ранило его — раскромсало за мгновение в крошево из мяса, костей и никому не нужных теперь уже чувств.       — Я женюсь, Фрэнк.       Фрэнк повел плечами, встал с постели и босыми ногами прошел туда, где оставил свое кимоно.       — Линдсэй хорошая девушка, а ее отец… Ты знаешь, как он богат и влиятелен. А значит мне не придется больше плавать в Китай…       — Ты привез мне оттуда это кимоно, помнишь?       Фрэнк перебил его задумчивым голосом, медленно завязывая пояс и проводя пальцами по вышитым на ткани золотым драконам, как будто и не слышал вовсе ничего из того, что было сказано, делая вид, словно все прошло мимо — вздор, нелепость, которую только и делать, что мимо ушей пропускать.       Он всегда был упрям и умел сжимать зубы, когда того требовали обстоятельства, и если бы не эти качества, достойные самурая, всхлипывая валялся бы, наверное, сейчас в ногах и молил не покидать его, наверняка лишь снедаемый в ответ тишиной и тяжёлым взглядом болотно-зеленых глаз.       — Что ж, — только и ответил он, так и не обернувшись, — в таком случае, убирайся.       Он поджал губы, чтобы не позволить им предательски дрожать, и стиснул кулаки, чтобы не взяться крушить все подряд прямо здесь и сейчас, а сохранить самообладание до того момента, пока человек, который решил вычеркнуть его из своей жизни, меркантильности одной только ради, не уйдет и не оставит его одного.       — Она мне нравится, Фрэнк. И я уверен, что когда-нибудь я смогу полюбить ее так же, как любил тебя.       Фрэнк почувствовал позвоночником, как колыхнулся воздух, словно Джерард подался вперед, протянул руку чтобы коснуться его в последний раз, зная, что больше они так уже не свидятся и друг к другу не подойдут, но затем отдернул ее и, резко развернувшись, зашагал прочь. Было ли это воображением или реальностью, Фрэнк не знал, но стоило только двери закрыться, комнату наполнили звон и дребезг брошенной в стену вазы и тихий крик злости и отчаяния. Но даже усиленные во сто крат, не смогли бы они заглушить стук его сердца, бьющегося в груди и капля за каплей наполняемого чернотой.

***

      Фрэнк встретил её спустя холодные десять дней. Она была беззаботна и легка, и её черные шелковистые волосы колыхались на ветру, словно всегда казавшееся ему бездонным под ночным небом море.       — Почему ты одна? — спросил он её, медленно скользя рукой по невидимым складкам на том самом кимоно. — Где твоя служанка? Или, — он помедлил, смакуя неприятный привкус горечи на языке, — твой жених? Хотя, вам же нельзя пока находиться вместе…       Притворный вдох сочувствия столкнулся на полпути с легким вздохом совершенно искренней тоски.       — Нам нельзя, — голосом тихим, словно шелест листвы, вторила ему Линдсэй, опустив голову. Ее ресницы дрожали, отбрасывая глубокие тени. — Но уже совсем скоро мы поженимся, — просияла она. — Уэй-сан вернется из столицы, и с благословения сёгуна и наших семей…       — Ты ведь действительно хочешь выйти за него, — титаническими усилиями скрывая насмешку и яд, Фрэнк улыбнулся. И Линдсэй улыбнулась в ответ.        Медленно, осторожно, не сводя с неё глаз, Фрэнк сделал лишь шаг навстречу. Медленно, только бы не отпугнуть.       — Передай ему кое-что…       Линдсэй воззрилась на него, с любопытством глядя, как он высвобождает из ножен катану. И вздрогнула, когда они с глухим стуком ударились о землю.       — Нельзя построить свое счастье, сломав чужое. Пусть это будет ему уроком.       Ответом ему был лишь вздох, тихий и удивленный, когда лезвие прошло меж рёбер, и полный искреннего непонимания взгляд. Взгляд этот мимолетно проскользил по радужке Фрэнка, пока, зажав тонкими пальчиками рану, Линдсэй, грациозная и нежная даже в последние моменты своей жизни, оседала на землю, чтобы прижаться к ней румяной от ноябрьской прохлады щекой и закрыть глаза навсегда.       Вытерев подолом кимоно кровь с клинка, Фрэнк медленно развернулся, оставив ее на попечение опускавшегося на Нагасаки вечера, и ушел прочь.       А на бурый ковер из кленовых листьев медленно опускались первые снежинки.