Время ветра

Если дорога из Синальда в Ярну заняла неделю, то обратно за семь дней они преодолели меньше половины пути. В какой-то момент потерял терпение даже жизнерадостный Казуки. – Слушай, давай бросим ее, а? – почти взмолился он на очередном привале. – Банку эту, бесово творенье бросим да поедем дальше налегке. – А некроманта как повезем? – хмуро поинтересовался Леда, даже не взглянув на него. – На лошади. Посадим на лошадь, и пусть тащится. Руки ему свяжем. Попробует дернуться – пуля в ногу, я не промахнусь, поверь. Уже неоднократно наблюдая, как неуклюже антимагическая повозка ныряет в каждую выбоину, Леда сам малодушно думал, не отказаться ли от громоздкого чудовища, так обременившего их и без того непростое путешествие. И каждый раз давал себе один и тот же ответ. – Нет. Мы ее не оставим. Как ты себе это представляешь? Бросить карету в каком-нибудь селе? Ее уведут, не успеем мы скрыться за поворотом. А ты знаешь, какова ее цена? "В особенности теперь, когда магов, считай, не осталось, и взамен утраченной кареты никто не создаст новую", – мысленно закончил Леда свою речь, но озвучивать не стал. – Да кто уведет-то? – когда Казуки моргал с таким доверчивым видом, он немного напоминал ребенка, несмотря на то, что был выше Леды ростом и смотрел сверху вниз. – Карету самих храмовников уведут-то? Ты уж прости, Леда, но от одного упоминания вашего Храма простые селяне обделаться готовы. – Простые селяне даже не поймут, какая ценность перед ними, – отрезал Леда. – Разберут на доски. Когда мы – или кто-то другой – вернемся за банкой и не найдем ее, можно, конечно, попытаться отыскать виновных, но карету мы уже не соберем. Тяжкий вздох Казуки ознаменовал конец спора, и больше он к Леде не приставал, однако уже на следующий день судьба сама распорядилась с опостылевшей им всем повозкой: когда та угодила колесом в особенно глубокую, залитую до краев дождевой водой яму, треснула ось, и вопрос решился сам собой. С горем пополам банку дотащили до ближайшей деревеньки на десяток домов, даже названия которой Леда не запомнил. Там к их превеликому удивлению обнаружилась кузня и относительно трезвый кузнец. Однако едва зародившаяся надежда в сердце Леды, что бросать бесценную магическую карету не придется, тут же была уничтожена: пожилой кузнец развел руками и заявил, что рад бы помочь, да нечем, никакой оси для замены у него попросту нет и выковать ее не из чего – некогда цветущая деревенька давно обмельчала, люди разбежались по городам побольше, и кузня уже много лет стоит без работы. В этой же деревне они решили заночевать – никакого постоялого двора тут и в помине не было, но местные только рукой махнули на пустующие дома – господа стражники и храмовники могли устроиться в любом, их хозяева все равно уже не вернутся. Пока Леда, позабыв о приличиях, ругался почём зря, Казуки, хоть и добившийся своего, озабоченно качал головой: с подачи Леды тоже обеспокоился судьбой банки. – Припугнем тут всех как следует, – решил он. – Скажем, что скоро кто-нибудь вернется за каретой, кто-нибудь из самого главного Храма, и даже Создатель не спасет, если в карете не будет хватать хотя бы одного гвоздя. В успех затеи Леда не то чтобы верил, но согласился: защитить повозку от мародеров можно было, лишь устрашив голодных крестьян, а заодно щедро заплатив им. Он надеялся, впрочем, без особой веры в эту надежду, что Соно не оторвет ему голову, и уже заранее придумывал оправдательную речь: все же повозка не могла дальше ехать, Леда бросил ее не просто так. – Можем оставить кого-нибудь из твоих стражников здесь, – пришла ему в голову еще одна идея. – Вот уж нет, не можем, – возразил Казуки. – По предписаниям отряд нельзя разделять. А если еще случится чего по пути, меня сразу под трибунал отправят. И вот на следующий день Джури предстояло пересесть на лошадь, а карета, непонятно ради чего потратившая их время и силы, оставалась в затерянной среди лесов деревне. В тот же вечер, когда отряд расположился на отдых в одном из заброшенных домов, Леда сдержал данное себе слово и решил позволить Джури наконец помыться. Отправить с этой миссией и ведром воды в сарай, куда закатили повозку, можно было кого-то из подчиненных, но Леда подозревал, что добра из такой затеи не выйдет: стражники скорее засмеют Джури, еще и поиздеваются, вместо того чтобы дать привести себя в порядок. – Да ты спятил, друг, – Казуки разве что пальцем у виска не покрутил, когда узнал о намерениях Леды. – Он у нас и так как королевич едет. Может, шелковую подушку и пуховое одеяло ему выдадим? – А может, не будем кормить вшей? – огрызнулся Леда, который ожидал именно такой реакции, но все равно вышел из себя. – Кстати, от грязи много болезней начинается, а болезни заразны. Слыхал о таком? Казуки, успевший к тому моменту вытянуться на топчане, только хмыкнул, но спорить не стал. И Леда, с ведром воды, с трудом раздобытым куском мыла и чистой одеждой, купленной всего за сорок галеров у какой-то исхудавшей местной женщины, отправился к Джури. – Выбирайся, – потребовал Леда, открыв дверь кареты. – Сегодня у тебя банный день. Кажется, так говорят у вас в селе? Сперва Джури не поверил в то, что ему предстоит, потом долго и неуверенно топтался на месте, пытаясь разглядеть Леду незрячими глазами. – Уйти не могу, – устало объяснил тот. – Так что придется тебе это делать в моей компании, уж прости. – Да какая разница, – пробормотал Джури. Глядя на его чумазый вид и изодранные тряпки, Леда искренне верил, что разницы для Джури и правда нет. Отойдя в сторону, он опустился на один из ящиков и прислонился к стене, погрузившись в свои мысли и отстраненно наблюдая, как Джури, из стыдливости или же без причины повернувшись к нему спиной, копошится вокруг ведра, шарит руками в поисках мыла и стягивает через голову лохмотья, некогда служившие ему одеждой. Под этими тряпками Джури неожиданно оказался вовсе не тощим, как ожидал Леда. Точнее, как он сам себя поправил в этот момент, он вообще ничего не ожидал от вида голого Джури, но, если бы его спросили раньше, предположил бы, что тот худой и сгорбленный, как подросток, наверняка в каких-нибудь прыщах или оспинах – простолюдины редко могли похвастать здоровой кожей, да и здоровьем вообще. А оказалось, что у Джури были широкие, вовсе не сутулые плечи и светлая после зимы кожа, не тронутая слишком жестким, темным загаром, какой бывает у крестьян в конце лета. Возле правой лопатки Леда заметил шрам – недлинный и широкий, но явно очень старый, почти совсем исчезнувший, чтобы понять, от чего он мог появиться. В этот момент, уже абсолютно обнаженный, Джури наклонился, и Леда, которому вдруг сделалось неловко, поспешно отвернулся. Отмывался Джури долго и со вкусом. От раздобытого Ледой обмылка почти ничего не осталось, и пленник даже тихо выдохнул от удовольствия, когда натянул на себя чистую одежду. – Спасибо, – негромко сказал Джури, когда с купанием было покончено. Леда не ответил, лишь указал на повозку, но, вспомнив, что Джури его не видит, произнес уже вслух: – Забирайся. Прежде чем закрыть дверь, он помедлил немного, а потом сказал: – С завтрашнего дня ты поедешь на лошади, починить карету не удалось. – Да, я уже понял, – равнодушно отозвался Джури. – Услышал, я хотел сказать. Вот интересно, зрения нет, а слух будто сильнее стал. Вы не знаете, может, это помогает лучше слышать? Он указал пальцем на ошейник, но Леда снова не ответил. Объяснять деревенскому простаку, что при потере одного из чувств остальные всегда обостряются, не хотелось. Леда вообще считал, что ему стоит поскорее вернуться назад в дом, чтобы не вызвать неприятных пытливых взглядов Казуки. – Ты хоть умеешь на лошади ездить? – вместо ответа спросил Леда. – Конечно, – пожал плечами Джури. – Я ведь из села. Удовлетворенный хотя бы этой новостью, Леда уж почти было ушел, когда негромкий голос Джури остановил его. – Почему вы стали храмовником? – спросил он, не повернув головы в сторону Леды. От неожиданности тот замешкался, сжимая в пальцах ключ от дверцы кареты, и Джури продолжил: – Леда… Вас ведь так зовут? Я слышал, так к вам обращаются. "Для тебя – младший храмовник", – правильный ответ тут же сложился в голове Леды, а после него следовало добавить, что в интересах Джури с ним вообще не заговаривать и помалкивать. Вот только вслух он почему-то произнес лишь короткое: – Так. – Вы не такой, как все они, – невозмутимо продолжил Джури. – Не такой, как другие храмовники. На секунду Леде вдруг стало смешно, и он решил, что не будет ругаться и затыкать осмелевшему пленнику рот. – Можно подумать, ты видел много храмовников, – усмехнулся он. – Не много, – согласился Джури. – Но в Ярне вот видел… То есть как видел, больше слышал. Вы не такой, как они. – А какой? – теперь уже откровенно развеселился Леда. – Не злой, – ответил Джури с почти детской прямотой. – Мне кажется, из вас бы учитель получился. Или, может, музыкант какой-нибудь. Не из тех, что по кабакам на скрипке пилят, а из важных – которые музыку делают, или что там… Видимо, у Джури закончился словарный запас, и объяснить дальше он не смог. Леде следовало бы расхохотаться в голос или поставить выскочку на место, но он стоял как пригвожденный к полу, а перед его глазами разворачивалось старое, порядком забытое воспоминание. Когда Леда был еще совсем маленьким, больше всего он мечтал стать учителем. У него был очень хороший гувернер – мудрый, рассудительный, в меру строгий и преисполненный любовью к детям, своим ученикам, настолько сильной любовью, что не чувствовать ее было невозможно. Глядя на него, Леда думал, что хочет быть таким же, когда вырастет. Как-то раз он поделился своими далеко идущими планами с отцом, а тот, сперва рассмеявшись, потом строго отчитал его: – Ты будешь на государственной службе, Леда. Ты понял? Как я сейчас служу правительству, так и ты будешь служить. У тебя только одно будущее – Храм. Запомни это раз и на всю жизнь. Леда старался угождать родителям и от детской мечты отказался. О желании стать учителем он почти не вспоминал и шел по стезе, приготовленной ему семьей. А что самое забавное, к музыке у Леды тоже была тяга, и преподаватели, которым надлежало дать отпрыску благородного семейства базовые знания о музицировании, танцах, этикете и прочем, отмечали у юного Леды творческие склонности. Но отец тогда только отмахнулся от этих наблюдений и углублять познания в бесполезной музыке Леде не позволил. – Так почему же вы храмовник? – вернул его из прошлого в настоящее вопрос Джури, который в силу своей необразованности не понимал, до чего же бесцеремонно и даже грубо себя ведет. – Потому что цель моей жизни – бороться за равенство и служить родине, – выдал Леда первое, что пришло на ум, и только когда слова прозвучали, понял, что вместо ответа просто озвучил кредо Храма – слова присяги, а точнее – ее часть. Каждый из послушников семинарии, вступая на должность, говорил именно это. Но Джури не мог знать, что слова не принадлежат Леде. Он покачал головой и негромко произнес: – Вот оно как. Зачем-то помедлив еще немного, Леда наконец отступил назад и запер карету, в которой Джури ночевал в последний раз. Нехотя он отправился в дом, где его ждала опостылевшая компания стражников, но сейчас Леда был рад даже ей: неожиданно старое детское воспоминание всколыхнуло неприятный осадок в душе, о существовании которого Леда если и знал, то давно забыл. Наутро сборы проходили быстро: клятая карета, которую Леда напоследок запер, смотрела на небольшой отряд черными провалами зарешеченных окошек-глаз, словно не одобряя их решение. "Маги могли бы придумать нечто более поворотливое", – подумал Леда, глядя на нелепое произведение человеческих рук. В столице и обычных карет уже можно было не встретить ни одной за целый день – все-таки на смену конному транспорту приходили разного рода комфортные повозки, работавшие на топливе, или еще более новые автомобили, которые двигались благодаря сложным механизмам. Но за пределами Синальда о таких новшествах, вестимо, мало кто слышал, местные передвигались на самодельных телегах или старых каретах, подобных антимагической банке, которая, впрочем, превзошла все самые неказистые средства передвижения. "Нужно непременно подать отчет: пусть либо изобретают новую банку, либо облагородят деревенские тракты", – размышлял Леда, краем уха слыша тихие разговоры между стражниками, седлавшими лошадей. – Ну, я там всем велел с банки глаз не спускать, – Казуки вышел откуда-то из-за угла дома, приютившего отряд на эту ночь. Одну из последних ночей вдали от столицы, как надеялся Леда, уставший от долгой поездки. – Старосты этого села, конечно, найти я не смог – не уверен, есть ли он тут вообще. Но местные дали слово беречь банку. Иначе полетят их жалкие головы... – Замечательно, – не дал договорить ему Леда и, снова опережая готовящегося что-то добавить Казуки, сменил тему: – Нужно повезти мага с кем-то из стражников. – Это еще чего ради? – удивился Казуки и даже сложил руки на груди, будто заранее не соглашаясь со всем, что скажет Леда. – А того, что как он поедет со связанными руками? Да и он же не видит ничего. – Никто из моих стражников его к себе в седло не возьмет, – взгляд Казуки стал строже, и Леда вздохнул, отмечая про себя, что поездка утомительна еще и оттого, что слишком уж часто ему приходится спорить с упрямым товарищем. – И потом, опасно это. – Вот именно. А если лошадь взбрыкнет, и он свалится? Он же все кости себе переломает, а мы уже нарушили приказ перевозить его в банке, да и… – Леда запнулся, набирая побольше воздуха и готовясь выдать еще несколько аргументов, которые заранее подготовил, обдумывая в отсутствие Казуки их дальнейшую поездку. – Я хорошо держусь в седле, благородный господин, – Джури, сутуло сидящий на холодной земле в нескольких метрах от них, не мог не слышать перебранку и робко подал голос, отчего и Казуки, и Леда одновременно повернулись к нему. – А ты не лезь, – строго припечатал Казуки, будто Джури мог видеть его поджатые губы и воинственную позу. Но Джури все равно сжался на своем месте, стараясь казаться еще меньше, чем он есть. – Привяжем его к лошади так, чтобы не упал. Да и на лихого жеребца никто его не посадит. У нас в распоряжении только две лошади – те, что банку тянули, и обе клячи, одна другой старее. – И все же лучше, если он поедет с кем-то, – Леда действительно так считал, ведь даже он слабо себе представлял, как можно удержаться в седле со связанными руками и ничего не видящими глазами, а дороги тракта были совсем не похожи на ровную брусчатку Синальда: хорошо, если мальчишка действительно не вывалится из седла, сломав себе позвоночник. – Я отвечаю за его сохранность перед старшим храмовником и всем советом. – Я поведу лошадь за поводья, а мои стражники будут ехать рядом на случай, если он решит избежать наказания, упав с коня. Не о чем волноваться, благородный господин. Насмешливый тон Казуки снова не понравился Леде, и он нахмурился, но спорить больше не стал. Однако и доверить поводья Казуки или, того хуже, его стражникам, которые сами с радостью столкнули бы Джури из седла ради веселья, не позволил. Теперь связанный по рукам Джури ехал совсем рядом на выделенной ему лошади, а Леда держал ее поводья. Казуки и несколько стражников держались впереди, а оставшиеся замыкали отряд, движущийся уже гораздо быстрее, нежели еще накануне с несчастной банкой. Дорога все еще была разбита, и Леда внимательно следил за пленником, который изо всех сил старался держать спину ровно на каждой кочке, которая попадалась на пути. – У тебя осталась семья? – прервал молчание, разбавленное одним только стуком копыт, Леда, поймавший себя на мимолетном желании узнать чуть больше об их узнике. Объяснить себе, зачем он это делает, ведь совсем скоро они прибудут в столицу, после чего Леда больше никогда не увидит Джури, он не мог, но подсознательно чувствовал, что беседа с некромантом может его отвлечь от приевшихся медленно проплывающих мимо деревьев да тянущихся вдаль полей. – Семья… – глупо повторил Джури, поджав губы, и Леда пояснил: – Ну, жена. Дети, может. У крестьян вроде бы принято рано жениться? Леда не кривил душой, когда говорил так: неоднократно он слышал, что к двадцати пяти годам у иных жителей деревень бывало трое-четверо детей. В отличие от обитателей столицы, с созданием семьи они не затягивали. Однако стоило признать, что жизнь деревенского жителя была зачастую куда тяжелее, чем жизнь того же Леды, а потому и необходимость рано создать семью он легко мог объяснить. – Принято, да только меня и торопить-то некому. Матушка давно уж умерла, а достойной женщины в нашем селе я не нашел, – Джури поерзал в седле, будто пытаясь размять затекшие от долгой поездки в одной позе мышцы, но со связанными руками ему это не особо удалось. – Не хотелось бы провести остаток жизни с нелюбимой, не такой я. Да и о чем теперь уж говорить? Леда едва слышно вздохнул: Джури, их пленник, определенно был не таким уж недалеким парнем, он прекрасно понимал, что его ждет в Синальде. И Леде даже хотелось – чисто по-человечески – заверить его, что вся жизнь еще впереди, а в столице и женщин куда больше, чем в наполовину мертвой деревне, да только Леда тоже понимал, что перспективы у псевдонекроманта безрадостные. – Женитьба по любви – неслыханная роскошь, – поделился своим мнением он, и Джури повернул в его сторону голову, хоть все равно не мог ничего видеть. – А вы женаты? Леда ждал этого вопроса и сам не понял, почему стушевался. Дома, в Синальде, его ждала невеста – Айри – красивая и кроткая девушка. У нее была благородная семья, хорошее образование и очень достойное приданое – о чем еще можно мечтать молодому человеку, у которого в жизни все идет своим чередом? Вот только невесту подыскали ему родители – конечно, мнения Леды на этот счет никто не спрашивал. Первой мыслью, еще когда он шел на смотрины, было воспротивиться и ни за что не смириться с тем, как властный отец, которого Леда был воспитан уважать и почитать, выбирает, кого ему любить. Однако после встречи с будущей супругой Леда решил, что раз уж не в его силах что-либо изменить, лучше хотя бы попытаться полюбить навязанную невесту. В конце концов, родители подыскали ему не просто удачную партию, но и красивую девушку, чему позавидовали бы многие. А ее семья могла поспособствовать продвижению Леды по службе, и на это он тоже не мог жаловаться. Свадьба была назначена на первый день лета, и Леда ждал ее с внутренней горечью и смирением: теперь он в любом случае ничего не мог изменить. – У меня осталась невеста в Синальде, – поделился он, а Джури хмыкнул: – Ваш голос не звучит радостно. Видимо, женитьба по любви вам была недоступна. – Да что ты понимаешь?! – возмутился было Леда, но тут же заставил себя глубоко вздохнуть и успокоиться, в том числе потому, что не хотел громкими возгласами привлекать внимание любопытного Казуки, который ехал в каком-то десятке ярдов впереди и чья лохматая каштановая шевелюра маячила перед Ледой целый день. – Возможно, кто-то и выбрал бы любовь, но иногда есть обстоятельства, что важнее ее. – Выходит, вы тоже одиноки, даже имея невесту. Разговор как будто сошел на нет, и Леде на миг стало грустно: сам не зная того, его собеседник попал в самую точку, угадав мысли, которые Леда успешно скрывал и от семьи, и от Айри. Леда даже не заметил, как легко он выдал самое сокровенное – то, что к невесте своей он ничего не испытывал. Если бы только существовала какая-нибудь магия, которая могла бы заставить его полюбить против воли. Дорога уходила вдаль, едущие чуть впереди Казуки и стражники вполголоса что-то обсуждали, а Леда молчал, думая о том, что, даже если Джури и не был некромантом, он умел слышать людей. Такая мелочь, такое непригодное в жизни – особенно в тяжкой жизни крестьянина – умение, а все же этим свойством могли бы похвастаться далеко не многие благородные и даже близкие люди. Уж точно не отец Леды, который с самого его детства и слышать не хотел о желаниях сына, заранее определив его судьбу во всем. – Как же ты жил один, без семьи, в Ярне? – снова поинтересовался Леда, справедливо рассудив, что смена темы разговора отвлечет его от неприятных мыслей. – Не в Ярне, в Фетане, – возразил Джури. – Где? – удивился Леда. – В Фетане. Это соседнее селение, мы с матерью перебрались туда после пожара. – А что ты тогда делал в Ярне? – Леда моментально озвучил вопрос, которым задался впервые за все время. – В Йаран ехал, на весенний рынок. Не чета нашему, там столько всего… – осекшись, Джури мгновенно посерьезнел. – А потом вдруг как в голову стукнуло, захотелось заглянуть на пепелище. Там же лучшая часть моего детства прошла, в усадьбе магов. Не знаю, зачем захотелось, там ведь и не осталось почти ничего от дома. Но хотя бы краем глаза взглянуть, где у меня так много хороших дней было... Он умолк ненадолго, а потом, пока Леда не успел сказать еще что-нибудь, подытожил: – Там меня и нашли стражники, – и будто опасаясь, что Леда начнет развивать эту болезненную для него тему, вернулся к прежней: – А жил я… Да вот так и жил, – Джури улыбнулся и снова поерзал в седле: – Одному ведь даже легче. То за лошадьми на конюшне поухаживаю, то на постоялом дворе послужу – я все могу делать, не брезгую ничем. Когда семью Дая… ну, ту семью некромантов того… убили, мы с матерью уехали в Фетану: она кухаркой нанялась, а я дрова таскал на зиму в местных кабаках. – Тебя обвиняют в том, что ты сам и есть тот некромант, – Леда присмотрелся к лицу едущего рядом на расстоянии вытянутой руки Джури, отмечая, что у того ни один мускул не дрогнул. – Я знаю, – просто ответил он, но голос стал тише: как будто он не хотел, чтобы другие стражники услышали его. – Я бы даже хотел им быть. Я ведь видел, как рос Дай, какая добрая была у него семья. Даже завидовал немного господам. А они хотели дать мне образование, представляете? Да только не успели ничего сделать. – Значит, сын некромантов и ты были друзьями? – зачем-то спросил Леда, хотя уже знал об этом из прежних разговоров с Джури. – Если сын благородных господ да прислужник могут быть друзьями, то да, наверное, и правда были. Они разрешали нам играть целыми днями, и мы с Даем бегали к моей бабке за орехами, а потом играли ими в камешки. А как-то раз мы даже заблудились в лесу по дороге в Ярну – вот шуму-то было! И ничего, меня даже не выпороли, а Дай и вовсе сказал, что это он сам выбрал ту дорогу через лес… Джури погрузился в давние воспоминания, его губы тронула легкая улыбка, и Леда, засмотревшись на него, снова поймал себя на каком-то неприятном чувстве. Чувстве, что это все произошло по ошибке. Мальчик Джури не был магом – он был другом некроманта, ровесником, ближайшим слугой, но уж никак не мог быть им самим. У него было самое обычное деревенское детство – даже Леда, который до своей службы из Синальда ни разу не выезжал, помнил ту игру в камешки, в которую он с соседскими мальчишками играл, пропадая на улице целыми днями. Джури ничем не отличался от него, разве что ему не повезло родиться в такой благородной семье, какая была у Леды, но он точно не был тем, за кого его приняли и за что собирались осудить. "Нужно доложить обо всем Соно", – в очередной раз повторил себе Леда и горько усмехнулся: он почти слышал, как фыркает его наставник и повторяет слова Казуки, сказанные парой дней ранее. Проблема была в том, что они были настолько ослеплены жаждой правосудия, что не различали частных случаев, которым была ситуация с Джури. Вероятнее всего, храмовники в Ярне его действительно оговорили, и на то у них могла быть масса причин: судя по всему, Джури с детства был близок к семье магов, жил в их доме и был если не еще одним сыном, то одним из наиболее приближенных слуг. Наверняка в селении остались старожилы, которые помнили об этом и спустя семнадцать лет. Джури баловали, собирались отправить на учебу – совершенно неслыханное для крестьян везение. Да и тот был таким простым парнем: стоило ему перестать бояться и в каждом вопросе ожидать подвоха, он делился с Ледой воспоминаниями детства так открыто и спокойно, что Леда вполне представлял, как он рассказывает о проведенном с семьей некроманта Даэрона дне, а остальные деревенские ребята ему завидуют и копят злобу. Нечему было и удивляться, если Джури действительно кто-то оговорил. Тем паче, в Ярне он не жил уже долгое время, друзей у него там не осталось, и никто не стал за него заступаться. – А знаете, что самое забавное? – спросил Джури, и Леда повернулся к нему, глядя, как весенний ветер треплет еще чистые, спутавшиеся после мытья светлые волосы их пленника. Если Джури причесать, выдать ему хороший бордовый камзол, он сошел бы за одного из младших храмовников. – Забавно то, что Дай ведь даже не мог поднимать предметы взглядом. – Откуда ты знаешь? – Леда напрягся: сейчас Джури мог случайно сказать нечто важное, что-то, что могло, в свою очередь, как помочь ему, так и обернуться против. – Да ведь в деревне поговаривали, что семья их не обладала даром волшбы, к которой все привыкли… Ну, они не могли погоду менять, лечить не умели. И Дай не умел. Он даже боялся, говорил мне, что его дар стороной обошел – ничего он не умел. Леде было что на это ответить. В семье Даэрона – мальчика, который, скорее всего, просто не успел перенять магические умения, – все были некромантами. Судя по тому, что Леда знал о магии еще со времен учебы в семинарии, среди магов редко встречались такие семейства, в которых дар не менялся с поколениями, чаще всего даже у погодок-братьев или сестер дар был разный, и это делало несчастную семью некромантов еще сильнее и опаснее для правительства: они веками несли семейные секреты и свою искру, которая только крепла с поколениями. Таких семейств было немного, и они стали главной и первой мишенью великой революции, навсегда свергнувшей магов. Теперь Леда сопровождал в столицу их спасшегося наследника, а дознаватели в Храме наверняка планировали узнать у мальчишки все секреты его семейства. Но вряд ли то, что мог рассказать Джури, окажется полезным. – Видел ли ты, как колдуют некроманты? – задал наводящий вопрос Леда, а Джури пожал плечами: – Даже если бы и видел, понял бы я что-то? – Джури потер замерзшие ладони друг о друга, насколько ему позволяла веревка. Леда распорядился связать ему руки спереди – все же так было гораздо удобнее, а мучить пленника у него не было никакого желания. – Веревка натирает? – участливо поинтересовался он, заметив, как скривился Джури, тихо ойкнув. – Прикажу на ночь смазать тебе запястья маслом. Может, полегче станет. – Спасибо, господин Леда. Джури неловко склонил голову, имитируя поклон, но лошадь дернулась, отчего он завалился назад, а Леда, мгновенно среагировав, подхватил его рукой под спину, рискуя теперь выпасть из седла сам. Благо, он успел дернуть за поводья лошадей, и те остановились. – Извините. Джури явно смутился, чувствуя, как его возвращают в удобное положение, а Леда только мысленно выдохнул: стоило признать, что в эту секунду он испугался за Джури, который вполне мог нелепо свалиться с лошади и, не имея возможности сгруппироваться, неудачно упасть. В голове почему-то не возникло вопроса о том, волнуется ли Леда о пленнике, потому что за его смерть придется ответить перед старшими по чину, или же волнуется он за самого Джури. Если бы Леда мог, он бы заметил, как успокоилось его дыхание, стоило Джури выпрямить спину и снова устремить незрячий взгляд вперед, в спину стражникам в синих камзолах, что вели их к столице. Неприятный осадок не покидал Леду до конца дня, пока они – теперь уже в тишине – тряслись по ухабам тракта. Казуки иногда оборачивался, молча предлагая Леде передать пленника стражникам и присоединиться к нему во главе отряда, но Леда делал вид, что не замечает его красноречивых взглядов. Даже ехать в тишине рядом с Джури ему было отчего-то приятнее, чем снова обсуждать достижения их доблестного правительства, которое с каждым словом Казуки казалось Леде все более опостылевшим. Плохой погоды, к радости Леды, больше не случилось, время в дороге проходило быстрее и куда веселее: по-прежнему желая следить за магом самостоятельно, Леда все чаще ехал рядом с его лошадью, и они с Джури разговаривали. Рассказы пленника о детстве, проведенном в доме некроманта, на которого даже после смерти его семьи охотилось все правительство империи, совсем не казались Леде скучными, напротив: Джури делился подробностями нелегкого быта крестьян, о котором Леда не знал почти совсем ничего, но при этом большое место в его историях занимала и семья магов, и тот, с кем его в итоге перепутали. Судя по всему, эти люди действительно не были высокомерны или чванливы, они хорошо относились к прислуживавшим им жителям Ярны, а Даэрон по-настоящему дружил с Джури, которому повезло стать особенно приближенным слугой. Леда не мог сказать, что все благородные семейства были столь же благосклонны к низшим слоям. Наверное, за одно это Джури был им благодарен. Обмолвившись, что за всю свою жизнь он ни разу не бывал в великой столице, про которую так много рассказывали, а теперь его поездка закончится в казематах, где придется ответить за того, кого давно уже не было в живых, Джури не злился. В его голосе Леда слышал сожаление и трепет, но ни намека на обиду или злобу, которая могла бы терзать его сердце. Должно быть, сидя связанным и ослепленным вот уже не одну неделю, он просто смирился с тем, что его судьбу определил кто-то из храмовников в Ярне. Их небольшой отряд иногда останавливался передохнуть да переночевать, и если Казуки и его стражники что-то живо обсуждали и уже строили планы, куда первым делом отправятся в столице, то Леда сидел нахмуренным. Он ловил себя на мысли, что сочувствует Джури. Несмотря на вынужденную задержку в пути, они приближались к Синальду, Леда уже узнавал места, по которым они ехали, и мог сказать, что до окраин разросшегося города осталась какая-то пара сотен миль. Солнце садилось за горизонт, опуская на землю сумерки, но стоянку решили не делать: Казуки, видимо, и сам понимал, что осталось не так уж долго ехать, и сообщил Леде, что лучше отправиться дальше и прибыть в столицу к ночи. – Надоело уже трястись по ухабам, – сообщил он Леде в ответ на его немой вопрос. – Мы можем выступить рано утром и приехать к обеду, – предложил Леда, но Казуки отмахнулся: – Да ну его. Доедем, сдадим мага – и дело с концом. Леде нечего было ему возразить, ведь не далее как несколько дней назад он сам торопился поскорее вернуться в столицу и проклинал обрушившийся на них дождь. Теперь же Леде казалось, что он предпочел бы еще день или даже два в пути, ведь после возвращения свидеться с Джури, к которому он теперь испытывал пусть и слабую, но оттого не менее искреннюю симпатию, уже не удастся. Хорошо, если Леда узнает, чем закончится его дело, которое будут рассматривать дознаватели и совет Храма, вот только особой надежды на повторную встречу он все равно не питал. Спина затекла от долгого напряжения, и Леда слегка потянулся, слушая, как Джури вполголоса перечисляет всех своих многочисленных родственников, разбросанных по всему Атламонду. – ...Вообще-то мы родом из Демии, и вроде бы там еще живет сестра моей матери, да только не видел я ее никогда. Думал через несколько зим туда поехать – вдруг да найдется кто-то из родни. – Неужели ты даже не знаешь, где твоя семья? – поинтересовался Леда, думая про себя, что Джури повезло иметь много родственников, но не повезло не знать почти никого из них. – Да как же узнать-то? Слышал от матери, где дом тетки остался, там они и живут. Наверное. – Моя семья обменивается письмами с семьей брата отца и другими родными… – Леда не сразу сообразил, отчего Джури вдруг рассмеялся, привлекая к себе внимание едущих впереди стражников и Казуки, который даже обернулся удостовериться, все ли в порядке, прищурил свои лисьи глаза и недовольно нахмурился, заметив веселящегося пленника. – Мы ведь даже грамоте не обучены, – отсмеявшись, пояснил Джури, глядя на Леду белесыми глазами. – Да, точно, – смутившись, тот отвел взгляд, как будто Джури мог его видеть. – Я знаю пару букв и могу написать их, но вряд ли тетка прочтет. Образование действительно все еще не было доступно для части жителей Атламонда: какие-то реформы и улучшения постоянно проводились, да и до революции, положившей конец правлению магов, Конклав продвигал политику открытия бесплатных школ для простого населения. Однако для подобной реформы требовалась уйма времени, и даже после установления империи храмовников деревенское население большей частью оставалось безграмотным. Леда был уверен, что он на своем веку еще увидит, как школы построят везде – даже в маленьких, всеми забытых селеньях – и все дети независимо от их происхождения смогут хотя бы читать и писать, но на это потребуются годы. – Значит, у вас есть сестры и братья, – снова нарушил тишину между ними Джури, сделав вывод по сказанному Ледой, а тот поправил: – Были сестры, – Джури снова повернулся к нему вполоборота, насколько позволяло седло, будто мог что-то разглядеть, но Леда объяснил это тем, что тот просто внимательно слушает: – У меня было двое сестер, но они давно уже умерли. – Простите, – виновато произнес Джури, а Леда покачал головой, снова забывая, что собеседник все равно не может этого увидеть. – Они умерли еще до войны, много лет прошло. Мы уже оправились. Он лукавил: Леда любил своих сестер и мог бы сказать, что так же, как у Джури детство прошло с сыном некромантов, его детство прошло с сестрами, которых часто оставляли играть с ним во дворе семейной усадьбы. Сестры были его старше, и умерли они, когда ему было шесть лет – в эпидемию зимней хвори, пришедшей с севера. Уже много позже Леда узнал, что от болезни, покосившей множество жителей Атламонда и дошедшей до самой столицы, нашли какое-то лечение, но произошло это через несколько лет после гибели его сестер, когда лекари из магов сменились докторами – простыми людьми, подспорьем для которых была наука с ее открытиями. И уже только поэтому Леда понимал, что век магии действительно прошел, ведь ни один самый умелый лекарь не смог вовремя остановить болезнь и ни один из них не спас дорогих ему людей. – Я даже рад, что у меня никого нет, – неожиданно поделился Джури, и голос его стал тихим и отчего-то хриплым. – Никому не придется забирать из Синальда… Ну, то, что останется от меня. Леда сглотнул вязкую слюну: видимо, несмотря на то, что их беседы были скорее веселыми, Джури тоже не мог не думать о том, что его путешествие подходит к концу. Он смотрел на едущего рядом оклеветанного пленника, на его профиль, на который падал неверный свет дорожного фонаря, прикрепленного к сбруе уставшей клячи, и думал о том, что ни его должность, ни даже положение никак не могут помочь Джури. Задумавшись о том, есть ли что-то, что он может сделать, чтобы дело пересмотрели или хотя бы послали за храмовниками из Ярны, чтобы допросить их в формальной обстановке, Леда не заметил, как сбоку от дороги с ветки чернеющего в сумерках дерева вспорхнул черный ворон, громко каркнув во тьму леса, а откуда-то издали послышались громкие возгласы и стук копыт не одной и даже не двух лошадей. В следующую секунду произошло сразу несколько событий, наслоившихся одно на другое и смешавших все мысли Леды. Перепуганная старая лошадь, на которой ехал Джури, жалобно заржала и дернула поводья, которые Леда от неожиданности выпустил. Казуки, отличавшийся куда лучшей реакцией, чем Леда, резко развернулся и вскинул на плечо мушкет. Одновременно послышались крики и лязг оружия, а затем выстрел. Нападавших было много, они окружили маленький отряд, налетев сзади, тогда как впереди из темноты на них стремительно неслись тени, и справа, в чаще леса, Леда тоже заметил стремительное пугающее шевеление. "Маги! Это маги!" – набатом застучало в голове. Призрачные тени, бесплотные призраки, от своей бестелесности не менее опасные. Леда мгновенно понял, пусть и никогда не видел воочию, с чем они столкнулись – боевая ментальная магия, самая опасная для обыкновенных людей тем, что ей никак невозможно противостоять, если сам не умеешь колдовать и не обладаешь защитными амулетами. Маги пришли спасать своего собрата. Позже, вспоминая все панические догадки, что промелькнули в голове за какие-то секунды, Леда только горько смеялся над собой: в народе говорят "у страха глаза велики", когда малое с перепугу кажется большим. Именно это и случилось с Ледой. Он даже позабыл, что уже давно знает – Джури никакой не маг. Он инстинктивно бросился за пленником, лишь бы не позволить ему улизнуть. Лошадь Джури успела отскакать на несколько ярдов. За спиной раздался еще выстрел, и еще один: стрелял только Казуки, у нападавших не было огнестрельного оружия, а Леда, выхватывая кинжал, успел мысленно проклясть себя за то, что оставил револьвер в седельной сумке. К Джури он подоспел вовремя: человек – а теперь Леда четко видел, что это вовсе не дух – стащил его с лошади и замахнулся короткой дубинкой. При хорошем ударе он снес бы Джури половину черепа, но Леда успел раньше, на скаку засадив кинжал нападавшему куда-то между шеей и плечом, но тут же не удержался и неизящно сам рухнул в дорожную грязь, ударившись бедром и слыша, как испуганно заржала его растерянная, потерявшая седока лошадь. – Слева! Мать вашу, слева! – орал не своим голосом Казуки и опять стрелял. Леда вяло поразился, как ему удается так быстро перезаряжать свой мушкет. Никакие не маги, никакие не духи напали на них, а обычные оборванцы – оголодавшие нищие разбойники, о которых Соно упоминал еще перед отбытием отряда в Ярну. Те из них, кого успел рассмотреть Леда, были обыкновенным чумазыми деревенскими мужиками в лохмотьях: бородатые, с длинными нечесаными патлами, бесконечно озлобленные – такие могли взять только количеством. А было их действительно много, около двух или двух с половиной десятков, но большинство пешие, лошадей у них было то ли две, то ли три, и стук их копыт сперва показался Леде оглушающим лишь оттого, что звучал в тишине ночного леса и был усилен эхом. Вскочив на ноги, он выдернул свой кинжал из распростертого на земле тела. Сбитый с толку Джури возился рядом, слепо шаря руками вокруг и даже не пытаясь встать. Резко развернувшись, Леда хотел броситься на ближайшего из противников, но неожиданно понял, что бой закончился, едва успев начаться. Пара фонарей, что не упали и не погасли, продолжали рассеивать вокруг неверный тусклый свет, и потому Леда видел, как отдельные тени, теперь вовсе не кажущиеся такими многочисленными, удирают обратно в лес. Слышались стоны боли, лошадиное ржание, но поверх всех этих невнятных звуков громыхал голос разъяренного Казуки: – Сюда! Идиоты! Не преследовать! Оставаться на месте! Сердце стучало где-то в горле, и Леде понадобилось несколько секунд, чтобы выровнять дыхание. Прежде ему несколько раз доводилось участвовать в облавах храмовников, еще в Синальде, но назвать себя опытным бойцом Леда не мог. Вооруженных стычек он не боялся, но похвастать быстротой и ловкостью у него тоже не получалось, как и не удавалось мгновенно взять себя в руки, как это сделал Казуки. – Проверь, Кларт еще дышит? Урей мертв. Что с лошадью? – командовал тот, и даже темень вокруг не мешала ему все видеть и контролировать. Двое убитых стражников – Кларт, о котором спрашивал Казуки, все же не дышал, и второй по имени Урей, тоже. Остальные четверо во главе с Казуки были целы и как будто серьезно не ранены. Одна лошадь лежала на земле и дергала перебитыми ногами – коротким сухим выстрелом Казуки прекратил ее страдания. И четверо… Нет, пятеро поверженных соперников. Один из них еще шевелился. – Пощадите… Пощадите, господин… – прохрипел он, но к нему Казуки был не более милосерден, чем к лошади. От грохнувшего выстрела Леда на секунду потерял способность говорить и даже думать. – Ты что творишь? – едва опомнившись, рванул к Казуки он. – Это же человек! – Какой он к бесам человек?! – зло выплюнул Казуки и развернулся – теперь Леда увидел, что лицо у него было в крови. – Твари! Рвань сельская! Хотели поживиться, думали, торговый караван едет, а как увидели, что тут одни стражники, усрались с перепугу! – По уставу пленных нельзя казнить на месте, – отчеканил Леда, чувствуя, как внутри холодеет. – Нам следовало задержать его и доставить… – Да пошел ты в задницу, Леда! – вдруг взорвался Казуки. – У меня два покойника! Из-за какой-то деревенской швали! Нам есть кого доставить в столицу – эту блаженную деревенщину мага, а что, по-твоему, скажет немытый мужлан из лесу? Его все равно повесят. Да их таких сотни по всей стране! Конец тирады Леда уже не слушал – упоминание о Джури заставило его спешно обернуться. Но тот никуда не делся, все так же сидел на дороге, чуть ли не в луже и, словно ничего не замечая вокруг, обняв себя руками, раскачивался из стороны в сторону. – И скажи на милость, где был твой револьвер? – вдруг по новой взвился Казуки. – Какого демона ты не стрелял? – Не успел, – Леда поморщился от досады, это и правда был его промах – серьезный промах. – Да ты издеваешься?! Не успел он! А на магов в Синальде храмовники так же охотятся? Теперь я понимаю, почему их до сих пор не перебили! Не посчитав себя должным отвечать, Леда отвернулся и направился к Джури, чувствуя, что его ноги подгибаются – от пережитого страха, от усталости? – Все нормально, – постарался как можно ободряюще произнести Леда, остановившись от Джури в каком-то шаге. Тот никак не отреагировал, все продолжал раскачиваться, и Леда, сначала протянув ему руку, опомнился и наклонился, некрепко схватив Джури за плечи и помогая подняться. – Все в порядке, – повторил он. – Это местные оборванцы. Мы от них отбились. Судорожно сглотнув, Джури приподнял голову, как будто смотрел в лицо Леды, который был заметно выше. Его сильно трясло, как от лихорадки, и он весь был в грязи, но вроде бы не пострадал, если не считать сильного испуга. – Ну? – нетерпеливо Леда встряхнул его за плечи. – Ты жив и цел, успокойся. Сейчас разберемся с покойниками и решим, что делать дальше… Однако договорить свою успокаивающую речь он не успел. Джури вдруг жадно вдохнул, как будто из-под воды вынырнул, но, вместо того чтобы сказать хоть слово, вдруг бросился Леде на шею, крепко прижимаясь всем телом. Оторопело Леда стоял на месте, пока вокруг суетились выжившие стражники, стаскивали мертвых оборванцев в придорожную канаву и успокаивали лошадей. Он должен был оттолкнуть Джури, но растерялся и так и стоял с опущенными руками, бессмысленно глядя в темноту. Дрожь Джури была заразной, Леду тоже начало потряхивать. Жесткие светлые волосы щекотали его подбородок, а хватка у него была до того крепкой, что с трудом получалось нормально дышать. – Спасибо, – сдавленно прошептал Джури в самое ухо Леды. – Спасибо тебе. Если бы не ты. Последнее предложение даже нельзя было назвать незаконченным: Джури просто припечатал "если бы не ты", и все. Без слов было понятно, что случилось бы, не подоспей Леда вовремя. Даже в мыслях Леда не имел что ответить. "Это моя работа"? "Я за тебя отвечаю"? Любые слова в этот момент прозвучали бы глупо, неуместно. Да и на самом деле Леде не следовало разговаривать с ним – он должен был оторвать от себя Джури, связать для верности, чтобы не удрал в суматохе, и помочь Казуки разбираться с последствиями короткой стычки с местными оборванцами. Но Леда не сделал ничего из этого. Может, потому что все силы разом его покинули, и он просто не мог себя заставить пошевелиться. А может, потому что его сто лет никто не обнимал, а вот так – искренне, с отчаянием, почти до боли – не обнимали вообще никогда. Сердце в груди сжалось в крошечный шарик, горло сдавило, и Леда чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он ничего не мог сейчас сделать.