Пять признаков...

      Голова Пятого была забита формулами и воспоминаниями, мешающими нормально спать и заставляющими проводить ночь за ночью в обнимку с чашкой, точнее говоря, чашками кофе. Причин не спать у него было достаточно, только вот любимая семья игнорировала их все напрочь, то и дело пытаясь уложить неразумного, как они сами его назвали, братца. Но Пятый, как и любой другой, не хотел погружаться в свои кошмары, тонуть в них, словно корабль, разбитый ударами волн во время бури, не желал снова и снова каждую ночь видеть мёртвые израненые тела своих близких, погребённые под каменными стенами зданий, ощущать свою беспомощность, ничтожность и невозможность сделать что-либо, а потом просыпаться с громким душераздирающим криком и ручьями слёз, стекающими к подбородку, разбудив всех жителей дома. А после лежать на кровати, обняв колени руками и роняя слёзы на мягкую и чистую поверхность кровати, пока испуганные и обеспокоенные родственники стоят под дверью и мягко спокойно, пытаясь побороть волнение, спрашивают о произошедшем, пытаются выяснить, что случилось. Все его попытки поспать хоть немного заканчивались именно этим, из-за чего желание повторять их угасало, пока не исчезло вовсе. Мешки под глазами достигли тех размеров, когда в них без проблем можно складывать картофель, а усталость усиливалась с каждой минутой, что даже кофе уже переставал бодрить с той же силой.       Он передвигался по дому словно тень: тихо, быстро, незаметно. На все вопросы о своём состоянии от тех, кому удавалось поймать его на кухне или в коридоре, Пятый предпочитал язвить, отвечать колкостями или просто отмахиваться дежурным «Всё в порядке», но они все понимали, что в порядке было большое и яркое ничего.       Потому и решили действовать. Решили подарить Пятому то, чего он постоянно избегал, словно отшельник, сидя в своей неприступной комнате — уютный вечер в кругу семьи. Составили подробный план действий, каждый пункт которого наизусть выучил даже Клаус, правда, в итоге каждый сделал свою часть по-своему, иначе говоря не так, как должно было быть изначально. Первый этап был поручен Ване и Эллисон, их задача, в теории довольно проста, — вытащить Пятого из своей комнаты, не подвергая опасности ни себя, ни окружающих, и довести его до камина, где свою работу продолжат остальные. Надо сказать, что справились они прекрасно, разве что им случайно помогли Клаус, бежавший по коридору с громким смехом, и разъярённый Диего, который его догонял. Они пересчитали все стены, двери, ступеньки и вообще всё, что было в этом доме, неслись, словно ураган, стараясь не сбивать на своём пути всё подряд, что получалось откровенно говоря плохо, отчего по периметру пола было рассыпано и разбросано то, чего раньше там не было.       Благодаря двум братьям, которые и сами не помнят с чего началась пробежка, Пятый сам вышел из комнаты, услышав столь весёлые, в понимание Клауса, и неадекватные, по мнению Диего, звуки. Они запороли весь план после первого пункта и тогда пришлось как-то выкручиваться. Девочки усадили уставшего Пятого, которого уже даже не держали ноги, перед камином и всеми известными обеим способами попросили его оставаться сидеть там хотя бы некоторое время, после чего скрылись в глубине коридора. Их сменили Диего с кружкой горячего какао и улыбающийся Лютер с красным клетчатым пледом. Напиток переместился в плен холодных пальцев Пятого, а плед оказался на его плечах. Внезапное появление братьев и такая непривычная забота удивила его, из-за чего он хмурился, становясь ещё более печальным, и недоверчиво оглядывал своих заботливых родственников, он ожидал чего угодно, но только не этого.       Чуть позже в эдакую импровизацию вступил Клаус. Он прошёл до кресла, в котором сидел Пятый, и, стараясь не мешать, аккуратно присел на подлокотник, что было ужасной идеей, поскольку тот был достаточно узким и чересчур твёрдым, чтобы на нём можно было сидеть, не испытывая дискомфорта. Пятый не сопротивлялся, не пытался его прогнать, он наблюдал за огнём, за удивительными танцами языков пламени. Это и правда было красиво, хоть и навевало некоторые неприятные воспоминания, в которых огонь играл не самую положительную роль. Перед глазами снова всплыли мёртвые тела. Пятый вздрогнул и прижался к спинке кресла. От Клауса это не укрылось.       — Хей, Пятый, — мягко позвал он, положив руку брату на плечо. — Всё в порядке?       Желание быть искренним внутри Пятого боролось с его невозможной гордостью, но под нежным взглядом Клауса, отражающим всю его любовь и заботу, Пятый сдался и буквально растаял.       — Нет. Ничего не в порядке, Клаус.       Мальчик откинул голову и прикрыл глаза. Оба понимали, что Клаус не лучший компаньон для общения и не тот, кому можно излить душу. Но он, как истинный старший брат, решил выслушать младшего (а вот за такую фразу можно и пулю в лоб получить).       Так, в итоге, они и уснули. Пятый пригрелся у камина и под боком тёплого Клауса, а тот и вовсе не заметил, как уснул, облокотившись на брата. Именно в такой позе их застали остальные члены семьи. Умилились. Запечатлели на телефонную камеру. И постарались сделать так, чтобы Пятый никогда об этом не узнал.       1. Взгляды       После той, первой за долгое время, спокойной ночи Пятый начал спать гораздо чаще, не каждый день, правда, но это лучше, чем ничего. Стал более бодрым, отчего даже его угрозы все воспринимали с юмором и улыбкой. И незаметно для самого себя странным образом сблизился с Клаусом. Они всё чаще проводили вечера вместе, вытворяя безумные вещи, инициатором которых всегда был Клаус, смотрели фильмы, что постоянно подвергались критике Пятого, причины и недовольства были разные, но их содержание начиналось и заканчивалось на том, что все фильмы удостоившиеся чести быть увиденными, не имеют ни смысла, ни сюжета.       За всем этим весёлым времяпрепровождением Пятый не замечал тех странностей, что начали происходить с ним. Во время их разговоров с Клаусом, когда тот воодушевлённо что-то рассказывал, размахивая руками, иногда хмурясь или улыбаясь, Пятый наблюдал за ним и не просто наблюдал, а в открытую засматривался, теряя смысл истории и не слушая ничего совсем. Он частенько подмечал про себя, что Клаус какой-то слишком красивый, подозрительно, незаконно, и эти мысли вовсе не пугали, ведь тот, конечно, не был моделью, но привлекательностью похвастаться мог.       Пятого так завораживали его глаза. Большие, полные света и азарта, в глубине которых можно утонуть, то, как красиво в них отражался огонь и свет солнца во время заката, блики от лампы на его зрачках и радужке, в его глазах Пятый видел целый мир, всё то доверие и привязанность, с которым Клаус смотрел на него, не только на него правда, но признавать этого он не желал. Его тёмные кудрявые волосы, в которые во время порыва нежных объятий хотелось зарыться носом и вдыхать запах шампуня, успокаиваясь.       Пятому нравилось в Клаусе всё: нравилось обводить его взглядом с головы до ног, подмечая всё новые и новые детали, наблюдать за движениями рук и тонких пальцев, видеть, как тот элегантно удаляется из кухни, а вечерами, неловко преступая с ноги на ногу, предлагать тому посмотреть очередной фильм, лишь ради того, чтобы увидеть, как его губы сложатся в добрую улыбку, а в глазах засветятся озорные огоньки. На совместных завтраках, ужинах, простых семейных посиделках Пятый постоянно смотрел на Клауса и только на него. Говоря честно, эти взгляды замечали все, кроме, пожалуй, этих двоих. И мысль о том, что между ними что-то происходит появилась сама собой.       Однажды Диего решил на это намекнуть Пятому, но тот воспринял всё это в штыки и послал брата-идиота куда подальше. И вот это уже укрепило уверенность Диего в своих предположения намного больше.       2. Прикосновения       Пятый не любил, когда посторонние люди к нему прикасались. Будь то случайное столкновение где-нибудь на улице, неожиданное касание или же любой другой контакт подобного рода. Но не только всякие левые люди с улицы были лишены возможности тактильного контакта с Номером Пять, те же самые запреты касались и всей семьи. Попытки проявления любви и поддержки, вроде лёгких похлопываний по плечу, шуточных тычков локтем под рёбра, лёгких и крепких объятий, Пятый всегда останавливал, уходя от прикосновений или разбрасываясь ругательствами направо и налево, чтобы не только предотвратить попытку, но и отбить желание это делать вообще. Никому не было позволено обнять милого Номера Пять до хруста костей, потрепать его по волосам, положить руки на его плечи, смотря ему в глаза, взять его холодные руки в свои и согревать их горячим дыханием и своими тёплыми пальцами, поправить его чёлку, не обращая внимания на протесты положить свою голову на его колени. Никому. Кроме Клауса.       Тот в отличие от своего брата любил прикосновения и расценивал их как способ передавать свои чувства намного сильнее, отдавать часть своего тепла человеку. И когда понимание этого снежным комом свалилось на Пятого, он просто смирился. И позволил Клаусу делать что угодно. И не просто потому, что Клаус — это Клаус, а потому, что это было, чёрт возьми, приятно, приятно до мурашек. За каждую такую секунду Пятый готов был сделать, что угодно, пожертвовать всем (кроме семьи), что у него было, переступить через свою гордость и самому вовлечь брата в объятия.       Первой такое изменение в Пятом заметила Эллисон. Но какого же было её удивление, когда выяснилось, что тактильный контакт он поддерживает только с Номером Четыре.       Клаус и Пятый. Пятый и Клаус. Эти люди банально не могут находится в одном предложении, за исключением тех случаев, когда они описываются одним каким-нибудь не самым хорошим словом, ведь минусов, что у одного, что у другого полно. Каждый раз, стоит Эллисон заметить Клауса, приобнимающего улыбающегося Пятого за плечо или их сидящих на диване настолько близко друг к другу, что они чуть ли не становятся одним целым, её сердце пропускает удар от того, насколько это трогательно.       3. Румянец       Ощущение того, как щёки заливает очаровательный алый румянец Пятому не было знакомо. Он впервые столкнулся с этим, когда Клаус, заметив его плохое в тот день настроение, обнял его, уронив при этом на диван и навалившись всем своим телом. Щёки Пятого приобрели розовый оттенок и будто начали гореть в туже секунду, в глазах промелькнуло непонимание, а сердце забилось в разы быстрее. Клаус же прикрыл глаза и вообще выглядел, как довольный жизнью кот, находя эту позу удобной, а ситуацию забавной. А Номер Пять в свою очередь боялся шевелиться, боялся вдохнуть и потревожить его.       Это было, можно сказать, первым тревожным звоночком, на который Пятый всё-таки соизволил обратить свое внимание. Как только он сталкивался с весёлыми глазами Клауса, он смущался, его щеки покрывались румянцем, а сам он отводил взгляд в пол, пытаясь скрыть это от Номера Четыре и всех остальных, кто присутствовал в комнате, если таковые имелись. Но если Клаус относился к этому как к чему-то нормальному, а зачастую и вообще не замечал, то у всех остальных, и даже Бена, это вызывало искренний смех, который они пытались замаскировать под кашель, и радостные улыбки, которые оказывались спрятаны за кружкой чая. (ну, а Бена итак никто кроме Клауса не видел)       После очередного такого случая, в этот раз на кухне во время ужина, Ваня позвала за собой Эллисон. Сегодня Клаус просто попросил Пятого подать сахарницу. От этой просьбы подросток нервно дёрнулся, смутился, а за сахарницей руку протянул. Но вот самое интересное случилось чуть позже, а именно тогда, когда Номер Пять отдавал, точнее сказать, хотел отдать сахарницу в руки Клауса.       Их пальцы соприкоснулись легко, почти незаметно, но этого хватило чтобы щеки подростка начали гореть, а хватка ослабла и сахарница с громким стуком упала на пол, маленькие сверкающие крупинки сахара разлетелись по всему полу, а блестящие глаза Номера Пять отражали полнейший ужас и смущение.       Он резко исчез в голубой вспышке, оставив родственников в полном недоумении.       — Он… Он… — никак не могла сформулировать мысль Ваня, сидя на диване рядом с сестрой.       — Влюбился в Клауса, да, — мило ухмыльнулась Эллисон, откинувшись на спинку дивана.       — И как давно?       Третья пожала плечами.       — Этого не знаю. Но точно могу сказать, Пятый совсем этого не понимает, бедняжка.       4. Страх       Номер Пять не был особым перфекционистом. Он любил, чтобы окружающие его существа и вещи были приближены к идеалу, но когда измениться до желаемого результата у человека не получится, он не противился, а искренне старался принять его таким, какой он есть.       В одежде, форма академии была для него тем самым идеалом. По отдельности все элементы смотрелись красиво, а, становясь членами одного целого, отлично гармонировали и сочетались друг с другом.       Но после резкого улучшения их с Клаусом отношений, Пятый хотел быть идеальным, идеальным во всём. Он постоянно видел изъяны в каждой белоснежной чистой рубашке и вообще любой своей одежде. Каждый раз перед выходом из комнаты он, стоя перед зеркалом, рассматривал себя: своё лицо, ноги, руки и каждый раз находил то, что ему не нравилось, точнее, то, что, по его мнению, могло не понравится Клаусу из-за чего желание куда-либо выходить пропадало вовсе. Он соглашался на любые заскоки Номера Четыре вроде: «Давай нарисуем тебе стрелки, я вчера одолжил у Эллисон подводку».       Пятый не вел себя так больше ни с кем. Для других, он как был гордым и серьёзным, таким и остался. Правда, здесь стоит сказать, что он пытался вести себя также и с Клаусом, и ему казалось, что у него это неплохо получается, но это было не так. Номер Пять вечно поправлял волосы, одёргивал рукава рубашки, выпрямлял несуществующие складки на гольфах, затягивал галстук, сидел с прямой спиной, и вёл себя как злобная принцесса.       — Никому не кажется, что с Пятым что-то не так? — спросил однажды Лютер. Эллисон и Ваня переглянулись, а Диего замер с ножом в руках.       — Поверь, тебе не кажется, — согласился он, подняв глаза на Номера Один.       — Да, — синхронно подтвердили сёстры.       5. Ревность       У Клауса достаточно много знакомых. Пятого никогда не покидает ощущение, что его брат знает весь город, каждого чёртового человека.       Номер Четыре здоровается со всеми, кто встречается на пути, а они в ответ либо по-доброму улыбаются, либо кидают приветствие в ответ или же просто обходят стороной. Однажды Пятый наткнулся на Клауса, сидящего на кухне и говорящего с кем-то. И судя по количеству ругательств, шуточек и недовольных вскриков, этим кем-то был Бен.       — Это Бен?       Номер Четыре согласно кивнул.       — О чём говорите?       — Да мы так, о своём. Ты не поймёшь, — поспешил отмахнуться он и продолжил свою весёлую беседу с Номером Шесть, под пристальным взглядом Пятого, в душе которого сгущались тёмные грозовые тучи.       «Не пойму значит? Не пойму? Ну так, будь добр, объясни! Я выслушаю от тебя, что угодно, только позволь мне это услышать!»       Кулаки непроизвольно сжались до побеления костяшек так, что ногти впились в мягкую кожу ладоней, принося лёгкую и, отрезвляющую боль. Пятый резко повернулся к брату спиной и рывком перенёсся поближе к алкоголю. Сегодняшний день — худший в его жизни. Его променяли.       Пятого уже начинал бесить Бен. Он постоянно находился где-то рядом и заботился о Клаусе получше него. Это моя работа, Номер Шесть, не твоя.       Тот парень-официант, с которым Клаус мило болтал, пока Пятый, чувствуя себя одиноким и брошенным, тихонько сидел рядом и постукивал пальцами по столу, борясь с желанием сломать тому парню руку. Отвали от него, ты — идиота кусок, сейчас он должен общаться со мной.       Какая-то компания из парней и девушек. С ними Номер Четыре несколько дней назад ходил гулять. Не сказать, что он знал всех и каждого, и того, что они были друзьями — тоже, но заверив взбешённого и взволнованного Номера Пять, который рвал и метал с того момента, как услышал о такой новости, Клаус ушёл. Но волнение брата никуда не делось. Когда стрелка часов перешагнула отметку в 12 часов ночи, Пятый готов был обзванивать все морги, пройтись по всем клубам, подворотням, оврагам и кладбищам, надеясь найти того, кого нужно живым, невидимым и желательно не сильно пьяным. Не ходи Клаус, я им не доверяю, на самом деле, я не хочу, чтобы ты бросал меня.       Тот чувак. Клаус называл его своим давним приятелем, который при встрече обнял Клауса, прикоснулся к его спине, плечам, рёбрам, который заставил что-то внутри Пятого выть и рыдать, желая получить своё, сделать так, чтобы он принадлежал только ему. Клаус мило улыбался, Клаус весело проводил время, Клаус был счастлив без него, без Пятого.       Щёлк       Ой…       Что-то сломалось. И нет, это — не шея очередного приятеля Клауса, а всего лишь ручка в руках Пятого. Всё. Точка невозврата преодолела, пора уже признать всё, и перестать врать хотя бы самому себе.       Ты влюблён, Пятый.       Эта фраза гуляла в голове, прогоняя все остальные мысли. Она крепко отпечаталась в сознании и поражала до такой степени что…       Что Клаус сейчас был нужен больше, чем кислород.       Ты влип, братан, ты влип по полной…