Мне не снишься ты

Тому, кто в своем уме, я вряд ли бы снился. (Шляпник. «Алиса в стране чудес») В любом сне, детка, главное — вовремя проснуться. (Шакал Табаки. «Дом, в котором…» Мариам Петросян)

1

Клаусу не снились сны. Многие, кто хотел встретиться со своей второй половинкой, усиленно думали о скрытом туманом образе, благодаря чему вселенная позволяла приоткрыть завесу тайны. Те, кого это волновало не столь сильно, видели все детали постепенно и своевременно. Бывали и те, кто избегал любого контакта связи душ, и всеми возможными способами блокировали это. Клаус с детства знал, что тому, кто предназначен ему, будет рядом с ним плохо. Говорящий с мертвыми и страдающий от постоянных головных болей — кому он такой нужен? Чокнутый. Псих. Бездарь. Все, чего он хотел — это заглушить блядские крики и вой в голове, избавиться от лицезрения переломанных фигур, просящих у него помощи и успокоения. Он ребенок, что он может для них сделать? Не такой ноши для своей половинки он хочет. Пока соулмейты молоды, их сны не связаны с жизнью пары, в возрасте шестнадцати — восемнадцати лет начинаются слишком реалистичные видения, с разной степенью открытости и размытости. Прямая пропорциональность желанию сойтись со второй душой. Клаус так сильно этого хотел. Так надеялся. Имея романтичную натуру, испорченную собственной способностью, он ни к чему так не стремился, как просто был счастливым, любимым, любить самому, не слышать гребанных мертвецов каждую секунду жизни. Но никто не будет счастлив с ним, даже тот, кого заклеймила вселенная. «Ради нас обоих», — думает Номер Четыре, поднося к губам свою первую таблетку амфетамина. Достать было несложно. Решиться — еще легче. Ему тринадцать. Он научился обходить отцовские системы безопасности, обеспечивая себе непогрешимое алиби. Всему должна быть мера. Сбегал он не чаще двух раз в неделю, только после тренировок в склепе. За два часа до отбоя. Предварительно сговорившись с Номером Пять, чтобы тот забрал его. Всегда одно и тоже место. Всегда одно и то же. — Ты идиот, — рычит Пятый, поднимая и встряхивая брата за шкирку. Клаус заторможено моргает, взгляд не сфокусирован, мысли — если они и есть — где-то далеко. — Бестолочь. — Мхм… — бурчит в ответ парнишка, такой расслабленный и размякший, что одновременно Пятый и рад за него, и готов проклясть за способы найденной гармонии. — Почему я вообще делаю это? — Таймер переносит их домой, в комнату Клауса. — Надо оставить тебя в той подворотне и … — Ты мня лбишь… — Четвертый валится на кровать, тянет на себя брата, возвращая себе некоторую мозговую активность. — Всмл… Эх. Спасб. — Всегда пожалуйста, — вздохнул Пятый, мягко убирая чужие руки со своего пиджака. — Не ухд… останься. Пятый смотрит с сожалением. В глазах брата не детская усталость и откровенная заебанность. Вечно бледное лицо осунулось из-за новых переменных в жизни Сеанса. В мировоззрении медиума стало больше отрешенности и мрачности. Как бы ни было прискорбно, их несерьезный и смешливый Клаус повзрослел раньше них всех. — Не могу. Сам знаешь. — Знаю, — вяло отвечает Четвертый, не раздеваясь заползая под одеяло. — Ночи, Пять. — Доброй ночи, Клаус. И так снова и снова. Клаус просит — Пятый выполняет. Они не проводят друг с другом времени больше, чем с другими братьями и сестрами, исключение только те самые два вечера среди недели. Медиум мало что помнит на следующий день, получая порцию недовольств от сэра Реджинальда. Зато Пятый хорошо помнит каждую секунду, проведенную наедине с невменяемым братом. И чем их больше, тем больше недовольство и рассерженность Таймера. Ему больно за брата. Мысль рассказать все приемному отцу становится привлекательной. Личное искушение, грызущее по ночам. Страх потерять Клауса резко вырос в любой из математических прогрессий. Если бы ему удалось помочь Номеру Четыре иным способом, он бы сделал все возможное. — Я не только ради себя, — как-то говорит Клаус, днем, во время тридцати минутного перерыва. Его мутные темные зеленые глаза направлены в тусклое небо за окном. — Не хочу когда-нибудь увидеть во сне соула. — Почему? — Пятый правда удивлен. Он считал что вот уж кто точно стоит в первых рядах на «вещие» сны, так это Клаус. — Узнать свою судьбу и испортить ей жизнь своим существованием? Я не настолько сволочь, — медиум усмехается. — Кому нужен странный парень, говорящий с воздухом, и не спящий из-за кошмаров? Откровенность постоянно отшучивающегося от всего Клауса вгоняла в ступор. Пятый только сейчас со сдавленным вздохом понял, что они доверяют друг другу гораздо больше, чем остальным членам семьи. В этом повинны их встречи у сомнительного вида кабаков, когда Таймер является за братом? Или время, что они стали проводить вместе, которое отец с неохотой объявлял свободным? Наплевав на причины, Пятый испытал томительное благоговение, неосознанно придвигаясь ближе. — Откуда ты знаешь, нужен ты соулмейту или нет, если не встречался с ним? Уверен, что твоя половинка такая же чудаковатая, как ты. Клаус задорно рассмеялся, подгибая костлявые ноги. Таймер понял, что взял правильное направление в смене темы. Но Четвертый не бросил посещать бары и душные подворотни. Ничего не поменялось. Кроме вспылившего Пятого и его исчезновения.

2

Выживая в мертвом мире, Пятому не снились сны. Ему, мягко говоря, не до этого, да и… Ну. Остался только он. Связь соулмейтов не ставила никаких рамок и не имела принципов — даже если один из пары мертв, другой все равно мог видеть его жизнь в сновидении. Это было жестоко, ведь всегда были те, кто искал партнера до самого конца, веря, что он или она где-то есть. Пятый был один. На погибшей планете. С куском неполного манекена. Долорес была прекрасной собеседницей, но Таймер никогда не забывал, что он единственное мыслящее существо в их маленьком тандеме. Он знал об апокалипсисе. Знал, что его семья погибнет — хоронил своими руками, ненавидя затесавшуюся в голову идею о скачках во времени. Номер Пять знал, что не должен позволить этому произойти. Шли года, разум плыл от пульсирующей занозы, вопящей о предотвращении конца света, тело ломило от десятилетий скитаний. Зато очередей не было. Раз в пять лет он возвращался к могилам своих братьев и сестер. Ему было что сказать каждому из них, кроме одного. Повзрослевший Пятый останавливался у импровизированного надгробия, сделанного им из груды камней, ранее бывших частями Академии, и молча пялился в землю. Он мог поговорить со всеми — хотя отсутствие Бена и Вани под обломками все-таки беспокоило — а Клаусу ничего сказать не мог, потому что чувствовал, что подвел его. Оставил одного, в понимании Четвертого — бросил на произвол, наверняка, ведь медиум любил подраматизировать. После стольких лет, приходя на то самое место, Пятый продолжал тереть грудь, пытаясь снять приступ ноющей колющей боли. Он не видел снов. Ему было не до этого, да и не хотелось увидеть там… кого-то другого. Апокалипсис. Вот что важно. Именно. А потом он смог вернуться, показав Комиссии средний палец, поменяв амплуа давно созревшего мужчины на пубертатное тельце тринадцатилетнего пацана, и получив запас в виде недели до конца света. И так и не повзрослевших братьев и сестер. Их личные проблемы казались им важнее всеобщей погибели человечества. Бесспорно, решать и налаживать свою жизнь важно, но… Если они все сдохнут, от этого не будет никакого толку. Ему пришлось так или иначе привлечь каждого из них, и самым тяжелым было работать с Клаусом. Четвертый не высказал ни одной претензии или упрека за то, что Пятый бросил их всех, желая доказать их отцу, что тот ошибается. Сеанс пропил, прокурил и обдолбал себе каждую извилину в мозгу, и, что самое удручающее, не испытывал за это стыда. Ему было плевать на все, и Номер Пять с горечью признал, что виновен в этом по меньшей мере наполовину.

3

Им не снились сны. До той поры, когда в очередной раз жизнь не поимела их зад. Клаус завязал. Очищение пришло с болями, желанием подохнуть под первой встречной машиной, или хорошенько пощекотав нервы Диего, с тошнотой и лихорадкой. С возвращением брата все перевернулось и неказисто предстало под новым углом. Им так хорошо удавалось делать вид, что все в порядке, что воссоединение Харгривзов с «блудным сыном» обычное явление, что Четыре и Пять не испытывают острой потребности прикоснуться друг к другу — что за одну неделю изменилось абсолютно все. К тому же, Клаус умудрился постареть на десять месяцев, отлучившись в прошлое. Найдя там выход эмоциям, которые воскресил в нем один взгляд на малыша Пятого. Война. Дэйв. Мертвецы. Сранный чемодан, который приходилось защищать и оберегать. Почему он задержался? Почему сразу не вернулся, там ведь вроде конец света намечается? Все просто. Там Пятый, и смотреть на него слишком больно и тяжело. Трудно делать вид, что все в порядке. Что он тот же беззаботный Клаус-наркоша, живущий ради и с помощью дозы. Что он рад возвращению брата, и ничего особенного ему сказать не надо. Он не плакал с того дня в подушку. Нет. Он не потерял интерес к чему-либо. Нет. Он не говорил с действительной пустотой, представляя, что Пятый слышит его. Нет. Он не пытался через истерику и страх пробовать снова и снова вызвать дух брата, если тот… Нет. Он не чувствовал себя так, будто по телу прошлись бензопилой. Совсем нет. Этого правда не было, когда кровь переваривала психотропные вещества, но оно неизменно появлялось, когда приходила трезвость. Он был в плену. Его пытали. Его настигла ломка. И сразу же неосторожное любопытство привело его к путешествию в шестьдесят седьмой, на настоящее, блять, поле сражений, где явно ни у кого под каской не затерялся пакетик с ЛСД. Зато там был понимающий и поддерживающий его Дэйв, незаметно ставший слишком важной для его души частью. Клаус думал, что если бы позволил себе видеть «особенные» сны, то был бы не прочь увидеть там его. Проблема была в том, что Кацу снился другой. Тем не менее, помехой их военно-полевому роману это не стало. Они были нужны друг другу, вот и все. В эти часы напряжения и горячего адреналина, когда удавалось урвать хотя бы час тревожной дремы, Номеру Четыре снился песок. Пыль. Жар. Будто всего этого ему в минуты бодрости не хватало. Вскоре к этому прибавилось видение чьей-то тонкой, маленькой фигурки. Она была далёкой, сгорбленной, уставшей. На протяжении пяти месяцев ему раз через раз снилось, как кто-то неустанно шёл вперед, и, что-то подсказывало медиуму, что декорации на самом деле менялись, но он просто не хотел этого знать. Чем больше деталей, тем сильнее соблазн. Он не может так поступить со своей душой, связав ее с собой. Он поклялся себе. Любить ведь можно и других. Дэйв, Пятый — он знает, можно. И боль от их потери будет такой же жгучей и разъедающей, превращающей нутро в мерзкий кисель. Ему пришлось пережить это с братом, затем с Кацом. Возвращаясь в свое время, он понял, что больше не хочет ничего из этого. Хватит. Он не железный. Клаус согласен на роль бестолкового торчка, являющимся лишним грузом на плечах семьи. Просто отстаньте все, и дайте ему чертов морфий. — Мне знакомы симптомы, — начинает Пятый, и Клаусу как никогда хочется ему врезать. Да, мы с тобой умудрились облажаться, да, ты весь такой умный и хитрый, орущий о моем — теперь уже — понимании, да, Пятый, ты молодец с синдромом «я же говорил» и собственной зависимостью от апокалипсиса. Если подумать, они так и не разучились быть похожими. Чересчур взрослые, чересчур потоптанные судьбой. Все равно. Клаусу все равно. Он хочет блядской тишины, которой не слышал ни разу в жизни.

4

Пятый матерился про себя, спрашивая внутреннюю Долорес, где новая ошибка. Он пришёл последним, раскидав своих братьев и сестер по разным годам. Эллисон, Лютеру и Клаусу не повезло больше всех. И, естественно, победителем вышел Номер Четыре. По вине Пятого тот пробыл в прошлом три года. Теперь их возрастная иерархия совсем сбилась, и место за «старшим» Пятым занял Клаус, а за ним Эллисон, затем шел Лютер, Диего и, наконец, Ваня. Надо же было снова так облажаться перед… Но на это опять нет времени. Конец света. Да. Работка как раз для него. Для них всех. Им пришлось поменяться, чтобы адаптироваться. Они смогли переступить через себя, став ближе. Возможно, апокалипсис не так уж и плох. Когда его нет, конечно же, и вернувшись домой, в свою временную линию, Таймер выдохнул. Все позади. Почти полвека одиночества и бродяжничества, двинутость на армагеддоне, перепады гормонов, и совесть, ехидно скребущая под ребрами, стоило ему только мимолетно посмотреть на Четвёртого. Он может лечь спать, проснуться, и наладить свою ебанную жизнь, начав с разговора. Важного разговора. Забавно, но лишь теперь он задумался о том, какая несчастная душа была определена ему в пару. Кто выдержит такого, как он? Пятому вспомнились похожие размышления со стороны Клауса, когда они были детьми. Было бы иронично, окажись они связанными. Тогда бы вопросов не возникло. Неожиданно подросток понял, что его, в общем-то, не отталкивает и не смущает подобная мысль. Это логично, ведь всю свою жизнь он о брате в таком ключе и помышлял время от времени, ощущая странного рода ответственность перед ним, привязанность. Пятый сквозь пробивающуюся сонливость улыбнулся. Определенно, он был бы не против. … не против, если бы этот адский грохот стих хоть на минуту. Инстинктивно пригнувшись, парень прикрыл голову руками, отточенным взглядом выискивая убежище. Неподалеку тянулась песочная траншея, из которой то и дело показывались автоматные дула и грязно-зеленые шапки армейских касок. Буквально доскользив до безопасного места, Пятый ошеломленно огляделся, разминая меж пальцев раскаленную почву. Куда его угораздило попасть на этот раз? Прежде чем открыть глаза здесь, он помнил, что почти слился телом и душой с кроватью. Переместился во сне? Это что-то новенькое. И не сказать, чтобы хорошее. Над макушкой просвистел снаряд. Метрах в семи ужасно громыхнуло, земля сотряслась, в воздух поднялся сизый туман. Таймер ожидал оглушения, но ничего за взрывом не последовало. Юноша коротко выдохнул, чуть привстав. Вокруг шел бой. Люди методично убивали друг друга, пули разрывали кожу, дробили кости, рвали одежду. Стоял затхлый запах крови и гари, было трудно дышать — кислый потный душок забил нос. Пятый снова сел, пытаясь активировать силы, но ничего не вышло. Вообще ничего не вышло. Даже скудных синих искр, как бывает при перегрузке — не было. — Черт, — подросток пытался придумать, как действовать дальше, но сделать больше одного тихого шажка в сторону лежащего в окопе солдата у него не получилось. Рядом грузно рухнул человек, перекатившись через себя парочку раз, прежде чем нырнуть в яму и приложиться затылком о мягкие стены. К удивлению Пятого, человек смеялся. — Клаус! Такими темпами ты точно сотрясение заработаешь! — к упавшему присоединился парень, ловко спрыгнув в углубление. Номер Четыре продолжал заливисто хохотать. — Надо было видеть их морды, когда я… — медиум унял веселье, щелкнув пальцами по кромке своей каски, поворачиваясь к напарнику. В зеленых глазах отчетливо полыхнул голубой огонек, на секунду окрасив зрачок в белый. Они продолжали говорить, а Пятый просто смотрел на своего брата, не понимая, какого дьявола происходит. Господи. Он правда спит. И видит воспоминания. Чужие воспоминания. Золотые крупицы памяти, принадлежавшие его соулмейту. Вот так просто? Это не плод его желаний и фантазий? Столько лет черноты и неопределенности, чтобы в один момент, только подумав мельком, ему сразу сказали, кто его пара? Чушь собачья. Это просто осознанное сновидение, не более. Но то, какой улыбкой Клаус одаривал этого… Дэйва. Ощущение, будто Лютер зарядил ему под дых со всей силы. Своей титанически большой силы. Внутри резко стало пусто. Пятый моргнул, и кадр поменялся. Теперь он стоял посреди цветного зала, где гулял и танцевал народ. Музыка, тепло тел, пряные духи, радужно-яркая одежда, стеклянные безделушки, горький алкоголь, соленые орешки — атмосфера отдыха и передышки. Война все еще наступает им на пятки, душит, как петля на дряхлом эшафоте, скалит клыки, точно голодный шакал на свежее мясо. Кто знает, может завтра это место уже не будет на прежнем месте, и останутся от него одни развалины. При мысли об этом Пятый съежился, жалея, что не может подойти к бару и заказать себе виски. Его никто не видит, Таймер сейчас подобен одному из призраков, что следуют за его братом по пятам. Неприятное ощущение, он согласен. Киллер пронзительным взглядом обвел танцпол и столики, находя нужного человека в самом укромном углу. Конечно же, не одного. Пятый пока не признался себе, но Кац начинает его раздражать и выводить из себя. — Снова те сны? — говорит Дэйв, искоса глядя как Клаус брезгливо пережевывает воздух во рту. Медиум замер со скривившимися губами, приподняв левую бровь. — Ты всегда начинаешь вести себя как старый дед, когда тебе снится… ну, сам знаешь. Пятый не заметил, что фыркнул с Клаусом одновременно. — Там столько песка и пыли… Такое чувство, что между зубами застревает, — жалуется Четвертый, ковыряясь кончиком языка в десне. Отчего-то Номеру Пять не нужно уточнять, где именно много песка и пыли. Он в курсе. И да, между зубов застревает. — Как думаешь, может твой… — Не-не, не договаривай, я не хочу знать, — Клаус мягко качает головой, практически залпом допивая светлое пиво. — Мне нельзя знать. — Почему? — Дэйв склоняет голову, смотря на кудрявого испытывающе и нежно. Пятого передернуло от этого. — А ты бы смог посмотреть на того, кого расстраиваешь одним своим существованием? «Нет. Это не так. Почему ты делаешь выводы за всех, придурок?» — Пятый сжал кулаки, сдерживая порыв отвесить брату подзатыльник. — Откуда ты знаешь? — Это всегда так. Таймер бессильно опустил руки. Клаус и впрямь верил в то, что говорил. На пустом месте такая уверенность не рождается. И снова новая сцена. Ржавая ночь. Гремят выстрелы. Отовсюду слышны крики. Небо окрашено кровавым апельсином, жутко воняло дымом, на стволах деревьев яркие отметины от дроби. Под поваленной сосной, у вылезших корней, сидел Клаус, крепко обхвативший руками голову. Один. В ссадинах и грязи, со сквозной дырой в правом плече, рассеченным бедром, и без оружия. Непокрытые кудри прилипли в коже, на губах застыл колкий оскал. Пятый осторожно подошел, присел рядом, пытаясь заглянуть в глаза напротив. Казалось, Четвертого не волновало эхо разгоревшегося боя, мужчина даже не постарался забиться под коряги, чтобы в случае чего скрыться. — Хватит… хватит, ну же… — Клаус всхлипнул, сильнее стискивая виски, — заткнитесь… ох, боже, прошу… Позади хрустнула ветка. Пятый резко вскочил и обернулся. Кровь отлила от лица. По ногам пробежался липкий холодок. Двое солдат, направив ружья на Четвертого, не спеша приближались. — О, замечательно, — просипел Клаус, убирая ладони от лица. Зеленые глаза, подернутые мутной пленкой, подсвечивались мертвой синевой, осветляющей взгляд. — Эй, мальчики, сделайте одолжение — не промахнитесь. — Только попробуйте… — зашипел Пятый, не осознавая, что его слова ничего не изменят. Военные переглянулись. Клаус раскинул руки в стороны, поморщившись от боли в дырявом плече. — Мама… — неожиданно тихо запел медиум, вызвав недоумение у всех, — я его убил… Курок сейчас спустил… Свой пистолет, направив в его лоб… Мама… я только-только начал жить… А теперь мне придется все бросить и уйти*. За последним словом последовала пушистая вспышка лазурного цвета. Духи, будто обведенные голубым контуром, материализовались в воздухе, нападая на вражеских солдат. Пара секунд, и из живых остался только Клаус. — Мурашки по спине, боль сковала навсегда… — Четвертый посмеивается, сдерживая ком в горле. — Прощайте, эй, вы все!.. Мне пора! Но, оставляя вас, я вынужден посмотреть правде в глаза… Мама… я не хочу умирать… И жалею о том, что когда-то появился на свет*. Мужчина вздыхает. Призраки исчезают. Гудящая голова вновь наполняется гулом стонов и стенаний. Клаус мычит, потирает лоб, пытается подняться — с трудом, но выходит. Кровь из ран сочится с удвоенной силой, картинка шатается, но Четвертый упорно делает шаг за шагом в никуда. — Куда же я засунул этот херов портфель?.. Бенни, может, подсобишь? Пятый смотрел на отдаляющегося Клауса с ощущением огромной печали и скорби. В отношении них обоих.

5

Номер Пять продрал глаза в четыре утра, услышав громкий шум за стенкой. За возней и глухим стуком последовало сдавленное хихиканье, а за этим — шаги и скрип дверных петель. Не успев четко сформулировать мысль, Пятый вскочил на ноги, используя скачок в пространстве, чтобы оказаться в коридоре. Вдруг запыхавшись, подросток унял неуместную дрожь и прочистил горло. Он будет припоминать ему этот момент до самой смерти — и даже после. — Но, оставляя вас, я вынужден посмотреть правде в глаза, — с придыханием, отчаянно борясь с краснотой, полу напевом произнес Пятый, вперив взгляд в спину остановившегося Клауса. — Я не хочу умирать, и жалею о том, что когда-то появился на свет. Медиум опустил руку, в которой зажимал бутылку с ромом. Длинные кудри спутаны, красная рубашка болтается на плечах, прикрывая до смешного мало. Клаус повернулся, улыбаясь мучительно грустно. — Ты же не просто так решил утроить мне одиночное представление? — Четвертый опускает взгляд, качает головой. — Вот же бли-ин… Меньше всего мне хотелось, чтобы это был ты, Пятый. Я бы… — мужчина икает, не удерживается на ногах и, предотвращая ненужные травмы, успевает прислониться к стене и съехать по ней вниз. — Я не могу так. Ты же такой… а я… Ох, прости, Пятый, если хочешь, я уберусь подальше, и не буду… — Клаус, — Таймер быстро подошел, глядя серьезно, решительно, — ты даже не спросил моего мнения, так откуда ты знаешь, нужен мне или нет? Медиум открыл рот, но ничего так и не сказал. Вместо этого мужчина лишь похлопал по полу рядом с собой, приглашая брата сесть. Подросток тут же увалился, прижимаясь боком к Сеансу. Бедро к бедру — локоть к локтю. Номер Четыре молча протянул парню ром. — Теперь наши давние разговоры о всяком таком… Немного странно, не находишь? — Клаус вытянул ноги, стараясь игнорировать назойливое тепло живого тела. Такое желанное. Такое правильное. Такое родное. — Мы все здесь с приветом, так что… — Пятый усмехнулся, приложился к горлышку, вздрагивая, когда горячая терпкость прошлась по горлу и пищеводу. — И чтоб ты знал, твое существование делает меня счастливым. Четвертый вытянулся в лице, круто поворачивая голову к брату. Говорил тот с долей привычного бурчания, но так смущенно, для своих-то лет, что медиума пробило на чувства. Может и алкоголь сыграл роль, но все это больше не важно. Клаус съехал еще ниже, склоняясь к Пятому. Прильнув щекой к черноволосой макушке, медиум глубоко втянул носом запах, растворяясь в ощущениях. — Я мечтал так сделать больше двадцати лет. — Извращенец. — Тут можно поспорить. Пятый дернул уголком губ, поддаваясь чужому обаянию и придвигаясь ближе. У Клауса теплая шея, твердое плечо, и натренированные в сражениях мышцы рук, стискивающие его талию. Сидеть вот так просто в обнимку, никуда не срываясь, не избегая друг друга, не увиливая от собственных чувств, не считая возможные дни будущего, когда они решатся что-то сделать. Зачем ждать? Правда, зачем? Пятый уперся ладонью в палас, дернув плечом и вынуждая брата приподнять голову. Не дав тому плаксиво заворчать, подросток вытянул шею и настойчиво прижался к губам напротив. Бутылка глухо стукнулась дном о пол и, кажется, опрокинулась. Клаус блаженно замычал. Таймер удвоил напор, повалив брата на лопатки, и юрко забираясь сверху. Широкие татуированные ладони тут же нашли свое место на гибкой пояснице юноши. В отместку Пятый сильнее сжал бедра, притираясь к чужому паху. Прозвучавший в перерывах между поцелуями стон был слишком громким в столь ранний час. — Я… мы… Может нам стоит… подождать… пока ты… — Что? — киллер выпрямился, хмуро посмотрев на брата. — Вырасту? Ты издеваешься? Клаус и впрямь задумался. — Иди ты нахрен, балабол, — шикнул Пять, укусом вцепившись в нижнюю губу медиума. Через легкую тень вибрации он понял, что Четвертый смеялся. Со знанием их связанности ничего не изменилось. Не нужно особых знаков от вселенной, чтобы понимать, с кем ты хочешь быть рядом, желая разделить свою жизнь.