коньки.

сердце куда-то в горло, ноги разъезжаются, остается только нелепо в воздухе взмахнуть длинными руками, промахнуться мимо поручня и сбить шапку с светиной лохматой головы. - дурачье! я ж говорю, перед тем как надевать коньки, не надо для храбрости рюмку опрокидывать. света кашляет в воротник и через силу прячет улыбку. я во все глаза пялюсь на неё снизу вверх, а потом запоздало начинает ныть поясница. протестующе стону, жмурюсь и выпутываю пальцы из пальцев шерстяных перчаток, сжимая руки в кулаки. - ну ты даешь. она в последний раз пытается прокашляться, а потом взрывается хохотом, неудачно ставит ногу и валится сверху. два пуховика - мягкие, под спиной жесткий лед, а над головой два серых искрящихся глаза и три самых-самых бездонных неба. молчание не настигает врасплох, мы просто тепло дышим друг другу в лицо, глаза в глаза. минуту, другую, третью. - тут холодно. несуразно приобнимаю её за талию, быстро сбрасываю перчатку с руки, дотягиваюсь до её пестрой разноцветной шапки и неуклюже натягиваю ей на волосы. - ага. глаза у светы улыбаются и, кажется, всё в свете улыбается - нескладная подростковая угловатость, каждая черта и каждая родинка - она вся-вся улыбается - и глазами, и ямочками на щеках, и голыми ладонями, которыми греет мои щеки. света сама как печка - горячая, раскаленная докрасна. я тоже постепенно согреваюсь - щеки и уши обдает жаром, я стыдливо прячу глаза в складках колючего шарфа. я тоже улыбаюсь в ответ. смущенно, настигнуто. и абсолютно весь.