Главный

Катсуки Бакуго непростой человек. Это всегда и для всех было непреложной истиной. Уродиться с таким характером — надо же какая шутка судьбы, говорят все вокруг. Но закрывают на это глаза, потому что у Бакуго невъебенный потенциал стать топовым про-героем. И ему нравится, что так все думают, это помогает посылать их подальше и идти вперед. Потому что плевать он хотел на мнение всех окружающих его дегенератов. Каждый раз, ухмыляясь и побеждая соперников и злодеев, Катсуки испытывает безумную тряску эмоций. Все детство он думал, что хочет стать таким же сильным героем как Всемогущий из-за жгучего желания быть впереди, быть сильнее всех, быть круче всех. Вот оно, великое самомнение, задатки будущего альфы. Так говорит его мать и смеется искренне, чисто и звонко. Потому что она сама такая же. А сын — ее точная копия. Но жизнь считает иначе и бьет его обухом по голове, не давая очнуться. Потому что приходит плановый медосмотр в средней школе. Он такой дебильный и бесполезный, что единственное — чего хочет Бакуго — это свалить к чертовой матери. Потому что именно в этот сраный медосмотр ему ставят диагноз. — Его неконтролируемая агрессия и ярость — это не переходный возраст, госпожа Бакуго, — тяжело вздыхает врач. После чего торопливо добавляет: — Это вполне могло бы быть правдой, будь ваш сын альфой, но увы. Катсуки тот день помнит в мелочах. Помнит, как сидел на противной холодной кушетке. Помнит шокированный взгляд матери. Помнит, как весь его мир рушился на его же глазах, как гнев охватывал его, как ярость горькой слюной застревала в горле. Помнит дрожащие потные руки. И то, как подорвал ту гребаную кушетку. +++ Катсуки проснулся уже в больнице, тяжесть разливалась по всему телу. Рядом с койкой сидели его родители и с сожалением смотрели на него. Как оказалось, позже, у него был приступ. А в такие моменты у него сносило голову, и он сам ничего не помнил. Катсуки это знал лет с семи, когда впервые, отбиваясь от старшеклассников, он потерял контроль. Победа была за ним, поэтому ребенок не стал разбираться, почему не помнит ничего из этой драки. Но с каждым таким новым провалом в памяти становилось сложнее дышать. Добрый и улыбчивый доктор, которого вызвали сразу после пробуждения пациента, сел на стул прямо напротив кровати Бакуго. И пронзительно глядел в душу, ни капли не страшась угрюмого подростка. Его родители все также были рядом, а сам он словно физически ощущал их переживания. — Катсуки, у тебя же уже были такие моменты, когда ты переставал контролировать ситуацию? — парень подумал, что мужчина говорил с ним, как с маленьким несмышлёным ребенком. Осторожно ступал по минному полю, желая его пересечь без потерь. Ведь в таком деликатном деле осторожность — то самое, легкое и невесомое, сохранившее относительное психическое здоровье ребенка. Разум начало топить легкое наваждение, кровь во всем теле начинала вскипать, но расстроенный вид матери и папы заставил его пресечь это на корню. — Да. Это да да да да по вискам сжимало все чувства в тиски. Но Катсуки Бакуго уже не малыш, а это значило, что пора бы учиться признавать поражения. Иногда нельзя справиться с чем-то в одиночку. Не сейчас. Не с тем, что задевало его родителей. Какими бы доставучими он их не считал, они его семья. Семья — это важно. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить важный момент своей жизни в такой обстановке. Это была некомпетентность того человека, как врача, — мужчина проговорил это с сожалением, теребя светлые усы, солнечный свет его глаз ослеплял. — Но он был прав — то, что происходит с тобой — ненормально. Бакуго сжал зубы, мечтая пробить челюсть этому докторишке взрывом. Он знал, что вот это вот все — не норма. Он гребаный омега-шизик. Словил от жизни джекпот, вау. А в голове набатом звучало омегаомегаомега… Нет, пошла ты в пизду, судьба. Никогда, никогда это недоразумение не повлияет на его жизнь и цели. — Я не чувствую себя омегой, — Бакуго хрипел, ему хотелось орать в голос, но внутри было зияющая пустота, простое ничего. Доктор чуть поерзал на стуле, задумчиво смотря на парня, словно принимал какое-то решение. — Я уже догадался, Катсуки, — вздох папы оглушил его на пару мгновений. — Но такое бывает, это не нонсенс, — теперь врач обращался ко всем присутствующим в комнате, — вы должны понимать, что не всегда наш характер и темперамент соответствует нашему же полу. Что первичному, что вторичному. Но если первичный пол медицина в силах изменить, то вторичный — нет. Ученые еще не имеют представления о том, как заменять гены людей. Поэтому нам придется двигаться вперед с тем, что мы имеем. Ты же не умеешь сдаваться, да, Катсуки? Я верю, что твоего упорства хватит, чтобы свернуть и эту гору. Семейство Бакуго дальше слушало врача под завесой тяжелой атмосферы, что спирала воздух в больничной палате. +++ Поступление в ЮЭй встречает Катсуки с распростертыми объятиями. Прошел год с установления диагноза — биполярочка с бешенством. Парень это называет только так и только у себя в голове. А еще у него непринятие собственной физиологии. И он не понимает, как ему все же удалось попасть в Академию Героев. Агрессия, выходящая за рамки, все еще с Бакуго. С ней он свыкся, принял как родную, зажил в симбиозе, правду говоря, паразитирующем симбиозе. Но это больше не пугает, блистер с успокоительным всегда с ним в заднем кармане брюк, это держит его от пены у рта и сорванной крыши окончательно. Но у вступительного экзамена, вероятно, свои планы. Когда гребаный Деку появляется как из-под земли и дышит в спину призраком прошлого, у Катсуки начинают трястись руки, а взгляд тонет под пеленой возрастающей ярости. Блистер мгновенно оказывается в руке, ей же Бакуго ударяет Деку в живот, отталкивая от себя и покрывая его благим матом. Противно-белые таблетки он жует на сухую, глотая вместе со слюной. Бой с Изуку Мидорией с заведомо известным финалом, как казалось не на шутку взбешенному парню. Их битва напоминает мясорубку, где Бакуго медленно и верно прокручивает Деку в фарш. Но когда победа уже за ним, а бесячее создание вывозят на носилках, Катсуки скручивает запах Мидории. Он чувствует себя проигравшим и посылает вселенную далеко не к черту на рога. +++ Ночью, в свою первую течку Катсуки загибается от неутолимого желания и возбуждения, но на мягкие уговоры родителей лишь поднимает еще больший ор. Он кричит и разрывается, его тянет блевать от самого себя. В этот момент Бакуго четко и до боли осознает, как ненавидит себя, свою внутреннюю сущность, желающую подчиняться. Он ненавидит подчиняться, в голове в разрез желаниями тела, шипит едкий голос ни за что взорвать все и взорви уже себя наконец блять. Мать его скручивает, надевает ошейник-блокатор причуд и относит обратно в спальню, где папа садится рядом и успокаивающе гладит задыхающегося от агонии внутри и рыданий сына. И шепчет что-то, что Катсуки не может разобрать. Уже после пика течки, когда его больше не разрывает на части, он постепенно отпускает себя, желая просто уснуть и забыть все. Но, к своему огромному сожалению, слышит тихую беседу родителей. — Что же нам делать с ним? Он страдает, но ему еще рано пить блокаторы, — мать сипит так низко, что Катсуки думает, не его ли это заначка с сигаретами обеднела. — Нам придется ему разрешить, — папа говорит же мягко, но серьезно. — Да, это будет тяжело для его организма, но все же сейчас тяжелее его разуму, а это намного страшнее. Возможно, этот дисбаланс исчезнет, если однажды он встретит своего истинного. Катсуки слышит, как его старуха чуть ли не начинает выть, от безысходности что ли. — Если только он сможет принять эту связь… Катсуки жмурится, желая сдохнуть. Ни за что. Шипит голос в голове. И следующее, что запомнил парень, лишь кромешная тьма. +++ Каждый раз, когда на тренировках его ставят в спарринг с Деку, Катсуки глотает блокаторы запахов и обоняния. Он просто пиздецки счастлив, что это случается не так уж и часто. Его истинный — гребаный Деку. Этого он точно никогда не признает. Он уже приготовился жить с этим всю свою жизнь, потому что их соперничество, он уверен, продлится именно столько. Но жизнь снова пинает его под дых и измывается над развалившимся Бакуго. Так тебе и надо, ненормальный. Вот, что она шепчет, глядя ему в горящие адским пламенем глаза. Запах половинчатого Бакуго ощущает в полной мере лишь на арене спортивного фестиваля. И блять блять блять вертится в голове, как радужная карусель. А его желание победить теперь растет в геометрической прогрессии. Бой выходит насыщенным на его эмоции. Нутро горит, ведь это его блядский альфа. Разум в этот раз вторит нутру, потому что нахуй. Двумордый не ставит его ни во что. Но принял гребаного Деку с его вездесущим носом. Тодороки вымораживает в прямом и переносном. И Катсуки проклинает весь мир. Уже после спортивного фестиваля он стоит в своей комнате напротив зеркала. В руках у него разноцветные таблетки, а в глазах немая ярость. — И это мои альфы, тупая ты сука? — то, что их на одного больше, чем положено, он молчит. Глотает таблетки, а новый учебный день начинается. В голове тот противный скрипучий голосок булькает: «Это она так выравнивает шансы, Каччан. Пощади несчастную, ей и так с тобой нелегко». — Мне тоже нелегко, дура ты тупая. И единственная мысль. Блять, это шиза. +++ Лига злодеев. Два слова. Плюс еще одно. Идиоты. Бакуго думает, что не над одним ним стебется так судьба. Но он-то уже привык к джекпотам жизни, а эта кучка недо-злодеев — нет. Ха. Ха. И еще раз ха. Но на них Катсуки совершенно плевать, им не по пути, и он это знает. Парень смеется не над злодеями в своей голове. Хотя не так. Не только над ними. Он смеется над двумя тупорылыми истинными и над тем, что ни один из них не смог. Выкуси, судьба. Видишь же, даже вдвоем не справились. Нам не по пути. И почти орет: отвяжи. Спустя несколько часов Бакуго начинает молиться на свои таблетки. Он принял больше нормы вдвое (потому что их, ебать, двое), но достаточно давно, поэтому эффект уже сходит на нет. Превосходно, блять. Что он говорил про все сорванные суперпризы? Забудь, Бакуго. Еще один в студию! Нахуй все. На одной чистой ярости он желает расквитаться с этими злодеями. И впервые за долгое время он жаждет, чтобы пришел приступ. Но успокоительные Катсуки пьет исправно, потому что если не будет, то собьется цикл других таблеток. От этих мыслей на языке появился ядовитый привкус больницы. Ликование в груди разрастается, когда в бар злодеев врывается Всемогущий. Его нашли, он спасен, спасен от собственной беспомощности против сущности внутри. Без таблеток за пазухой Катсуки чувствует себя голым. И неожиданно для себя принимает — это зависимость. С которой ему придется жить всю жизнь. Но вся операция его спасения идет не по плану, когда его облепляет мерзкая субстанция. Противное чувство в груди ноет и напоминает о грязевом монстре. О тогда еще беспричудном Деку, ломанувшегося его спасать. О его светящихся и раздражающих глазах. И в мыслях всплывают бешенные взгляды Мидории и Тодороки, что несутся к порталу, в котором исчезает Бакуго. Чертовски не во время. Потому что он окружен злодеями, а Всемогущий не может сражаться в полную мощь, пока Катсуки на поле боя. И все, что ему остается — отбиваться от дебилов из Лиги с дикими орами и сумасшедшей бранью. Потому что бесит, потому что выводит из себя. На мгновение Бакуго замирает, чувствует два знакомых запаха. Омега внутри скребется, пытается урвать себе кусок, но парень ее затыкает. И продолжает отбиваться, понимая, что эта заминка только что могла стоить ему свободы. Когда его спасают, впервые за долгое время он не чувствует дисбаланса внутри. Он орет на дебилов, что справился бы и сам. Но все внутри и душа, и разум поддается улыбке Деку. Паршивая липкая гадость в груди раздражает и сжимает. +++ У Бакуго уже были такие мысли. Он уже думал о том, что если у него два истинных, то и эти дегенераты друг другу тоже истинные. Ох уж эта абсурдная жизнь. Где-то в самой глубине души он был готов отказаться от таблеток. Он был готов согласиться с папой, что связь — это сила. Он был готов, потому что это спасение из лап злодеев стало какой-то блеклой отправной точкой. Он был готов, потому что Деку смог ему открыть правду, даже плевать, что это случилось в результате мордобоя. Он был готов, потому что двумордый перестал быть вечно из себя такой занозой в заднице. Плевать, думал он. Я готов попытаться что-то изменить. Но… Он был готов. Но сейчас Катсуки Бакуго не готов. Вот прямо сейчас, смотря на то, как столпотворение одноклассников занимало всю гостиную общежития. Как все они неловко смотрели на признавшихся в истинности двух альф, которые притупили взгляды. Продвинутое общество, говорили они, как же, придурки. Подростки стояли с немыми вопросами, переминаясь с ноги на ногу. Круглолицая с очкариком бормотали какие-то слова поддержки, другие тупо пялились, а фиолетовые шары, казалось, прямо сейчас и блеванет под ноги парочки или на них. Кастуки Бакуго толерантен ввиду, конечно, своих обстоятельств. А еще он невъебенно добрый, выкусите. — И че, блять? — все удивленно повернулись на парня, отвлекаясь от альф. — Какая вам разница? Ну трахаются они, и че? Они там в ваших глазах навернулись и расшиблись что ли? Че у вас такие мины, словно это вы на их ссаном месте? Или что, вы резко перестали верить в связи, о которых никогда не затыкаетесь? Будто вы не знали, что судьба бывает той еще сукой? Произнеся эту речь, Бакуго развернулся на пятках и пошел прочь. Гостиная снова наполнилась голосами, оживая. — Бакубро! Вот это мужик! Я понимаю! Все наперебой загалдели, а Мидория с Тодороки сначала шокировано смотрели вслед Бакуго, а потом стали отвечать на вопросы одноклассников. А позже пара мысленно поддержала Киришиму, который всегда восхищался Катсуки. Сейчас они тоже под впечатлением. Бакуго же решает, что похуй. Просто похуй. Голос в голове вторит этой мысли. Омега, у которого теперь нет и шанса что-то изменить, сидит внутри и воет волком. Альфа злорадно ржет. Катсуки с растворяющимся в глазах сожалением смотрит на сраные пилюли. Они очень даже вкусные, внезапно думается ему. А ярость, которая сидит на цепи в груди, заглушает пара таблеток простой валерьянки. +++ Спустя несколько лет у врача в кабинете, Бакуго думает, что оно того стоило. — И плановый анализ показал, что ваша вероятность забеременеть теперь меньше десяти процентов, — мужчина-омега с каким-то сожалением смотрит на молодого героя. — Ваше постоянное употребление всевозможных блокаторов сделало свое дело. Сожалею. Катсуки в открытую посмеивается, жалеет, что его доктор, язвительный старикашка, что вел его столько лет, ушел недавно на пенсию. Но Бакуго обязательно позвонит ему и расскажет, они были в теплых отношениях. Сожаления здесь ни к чему. Теперь уже про-герой номер два (сраный Деку его все же обошел) и не хотел никогда детей. Омега внутри только тихо скребется, у него давно нет голоса и сил. А голос в голове ехидно ржет. Самого себя обманываешь, Катсуки. — Все нормально, док, — слабая улыбка превращается в оскал. — Мне, как бы помягче-то… Похуй? — Но, Бакуго-сан, это отражается не только на репродукти… Бакуго встает со стула, разворачивается и уходит из кабинета, не обращая внимание на странный взгляд врача и его лепет. Про-герой охуеть как счастлив. Он добился почти полностью своей цели. Но уверенно бредет в сторону кабинета усатого психиатра, игнорируя тяжесть в теле, потому что голос в голове опять собирается видимо начать революцию. Охуительно. Это точно не биполярочка. Это шиза. Но в медицинской карточке неразборчивым почерком написан диагноз, который не поставит крест на его карьере героя. И Бакуго благодарен, потому что его внутреннее расслоение личности убивает лишь только его. Но он свыкся с этим и научился держать в узде. +++ Всемогущий, уступив место символа мира про-герою Деку, не ушел поспешно на пенсию, нет. Он продолжил руководить своим геройским агентством и преподавать в ЮЭй. Поэтому сейчас он спешит собрать свой класс юных будущих героев на арене, чтобы те не успели разбрестись по общежитию после тяжелого учебного дня. Тошинори Яги собирался устроить своим новым деткам сюрприз как раз в преддверии их первой стажировки. Подростки недовольно плелись за классным руководителем, желая очутиться где угодно, но не здесь. Когда все собрались, первогодки столпились вокруг учителя, неугомонно галдя, а некоторые решили поинтересоваться, с какой целью они, все такие уставшие, здесь, а не отдыхают. — Всесильный, а зачем вы нас собрали? У нас какое-то внеплановое занятие? — рыжая девочка громогласно спросила, чуть подпрыгивая. — Нет, Мириама-чан, — Тошинори с улыбкой посмотрел за спины своих учеников, — скорее я хотел сделать вам подарок за усилие и упорство. Поэтому решил познакомить вас с моими лучшими учениками, которые уже давно выпустились и стали сильными про-героями. Давящая болтовня наконец-то прекратилась, Бакуго уж думал, что у него голова сейчас самопроизвольно сдетонирует от шума. Деку и половинчатый стояли рядом. Первый приторно-сладко улыбался, смотря на этот цирк, а второй же грустил что ли. Хотя хрен их знает. Пускай они и были в топ-тройке, это не значило, что дружно ходили за ручки и носили тройной кулончик бестфрендов. Но и лютой вражды и неприязни друг к другу не испытывали. Приятели, партнеры в особо сложных сражениях, когда требовались хотя бы двое из них. Но чаще всего Катсуки предпочитал просто не иметь с ними дел. Обстоятельства, знаете ли, блять, не позволяли. — Каччан, это академия, — строго говорит Мидория и поворачивается к нему, выдергивая зажженную сигарету изо рта. Тодороки закатывает глаза. — Тц, завались, Деку. — Изуку, ты ему не горячо любимая мамочка, чтобы отчитывать. — Ты, что, на его стороне? — Бля, двумордый, ты че реально на моей стороне? Охуеть. — Каччан, — с нажимом, — здесь же дети! — И че? — Катсуки приподнимает бровь, скривив губы в подобии оскала. Мидория выглядит так, словно хочет его ударить, и Шото понимает, все — край. Не хватало потасовки между ними ему еще одной, разнимать лень. Их троих и так связывают очень странные отношения. А перед публикой их показывать стремно. Наши взаимоотношения — стремные, думает Тодороки. — Так, парни. Стоп, — он кладет руку на плечо мужа, а Бакуго посылает мысленный сигнал успокоиться, который вроде как доходит до цели. Дети заинтересованно обернулись на голоса еще в начале разговора, остолбенев и продолжая пялиться на тройку лучших героев. Во взволнованных головах билось: Боже, это же символ мира! Деку! Чудо-дуэт! Охуительное трио столетия!!! (угадайте, кто название дал. Спойлер: этого кого-то не успели оттянуть от особо любопытного журналиста, который не особо боялся умереть от рук злого, уставшего и политого кровью после сражения Бакуго.) А очень терпеливый Всесильный тяжело вздыхает и даже не удерживается от закатывания глаз. Бывшие ученики это видят, и двое из них миролюбиво улыбаются, третий же дико скалится. Бакуго начинает мысленный отсчет до наступления хаоса. Раз. Два. Три. Четы… И дети наперебой начинают говорить и словно летят на про-героев целой оравой. На минуту Катсуки думает, что их прямо тут и похоронят. Но ребятишки не валят их на землю, а останавливаются на почтительном расстоянии. Вау. И заваливают вопросами. Не вау. Раздражающими и однотипными. Деку отвечает на все, что успевает услышать, двумордый тоже пробует, но мозги видимо не так быстро перестраиваются на нужный лад, и он делает это более медленно. Бакуго же и вовсе игнорирует все вопросы, еще раз осматриваясь. И видит, как уженевсемогущий пробует остановить этот цирк. Поэтому теперь очередь Катсуки закатывать глаза. Бакуго Катсуки сама же доброта, блять. — А ну захлопнулись, мелюзга паршивая, — ор, казалось, оглушает всех в радиусе километра. Наступает тишина. — Вещай, Всесильный. Бывший герой номер один становится рядом с охуительным трио столетия, и начинает говорить: — Так, деточки мои. Думаю, что, если у моих дорогих учеников останется время, они ответят на все ваши вопросы. Но сейчас вы все идете и переодеваетесь в свои костюмы. Я подумал, что такая внеплановая тренировка, не станет для вас обузой, а скорее поможет вам в будущем и порадует! Арена наполнилась неконтролируемыми визгами восторга, а сами дети рванули в сторону раздевалок. Шум и гам слышен даже оттуда. Катсуки закатил глаза, недовольно цокая. — Ох, разве это не здорово? Они такие оживленные и прекрасные, — Деку мечтательно закрывает глаза. Тодороки же выглядит так, словно наступил на больную вздутую мозоль, а она еще, зараза такая, и лопнула. Бакуго предпочитает не задумываться. — Бля, Деку. Я не удивлен, что ты от них прешься, сам еще не вылез из подгузников. Тодороки, на всеобщее удивление, оказывается на одной волне с Катсуки и довольно громко и показательно прыскает в кулак. Мидория выглядит преданным собственным мужем. Бакуго заливисто хохочет и протягивает половинчатому ладонь, чтобы тот дал пять. И он отвечает на жест. Теперь Мидория, кажется, сейчас заплачет, как в школе. — Повеселились, мальчики мои, и хватит, — Тошинори широко улыбается увиденному, и в глазах Деку словно падает со своего божественного пьедестала. — Идите в учительскую раздевалку и тоже переоденьтесь. Мужчины поднимают свои сумки с полу и идут, Тодороки начинает что-то говорить Бакуго, а Изуку обиженно плетется следом, что-то бормоча. У Всесильного снова растягиваются губы в улыбке. Время идет, а что-то совершенно не меняется. Вот уж и в правду охуительное трио. Еще никогда не было, чтобы топ-тройка была такой дружной, пускай и своеобразно. Бакуго в этот момент размашисто бьет Шото по голове, а Мидория, защищая, тянет Катсуки за волосы. Ох уж эти великовозрастные детишки. Тренировка с звездными героями проходит громко, потому что, во-первых, ученики взвинчены и взбудоражены, а, во-вторых, потому что чудо-трио очень… темпераментные… Да, по-другому у Тошинори Яги не получается их назвать. Особенно в такой момент. Герои пытаются уделить время всем, по крайней мере, двое из них. Бакуго же совсем не старается и выглядит выжатым, изредка бросая жестокие замечания своей группе, зачитывая разгромную критику. И подростки под его началом выглядят немного удрученно что ли. Преподавательский талант прочно и твердо лежит под надгробной плитой, не издавая ни звука. Всемогущий только хочет изменить ситуацию, как его опережает Мириама. Она — староста класса, очень бойкая и целеустремленная девочка. Поэтому она очень целеустремленно проходит мимо апатично развалившегося на стуле Бакуго, явно ускоряя темп и направляясь к Мидории в надежде на спасение их тренировки. Остальные же ученики из ее группы приближаются к Огненному шторму, взволнованно перешептываясь. Тошинори неосознанно напрягается и сразу же бежит к столпотворению. Все находящиеся на арене инстинктивно перестают заниматься своими делами, озираясь. Краем глаза Всемогущий замечает, что Изуку тоже бежит к Бакуго, чуть ли не используя полное покрытие, а следом за ним Тодороки. Мириама же так и остается стоять там, где говорила с Изуку. Бакуго валяется на стуле не от апатичного настроения. Это Тошинори понимает с первого взгляда на него. Бакуго валяется, потому что он в обмороке, его лицо приобрело неестественный цвет. Добежавший первым Изуку мечется, не имея представления, что делать. Он тоже готов прямо сейчас брякнуться в обморок. Как непрофессионально, господин герой. А вот Тодороки быстро принимая информацию от стоящих все также рядом учеников, подходит к Бакуго и подхватывает на руки, таща в раздевалку. Катсуки — не ебанная пушинка. В нем почти сто кило мяса и костей. Мидория идет рядом, осматривая Каччана, кладет ему руку на лоб. — Он горит, Шото! — Изуку, кажется, впадает в еще большую панику. — Так вызывай скорую, чего тупишь-то? — Тодороки тяжело, он тоже на пределе. Острый нюх альфы верещит. От Бакуго несет неприятными лекарствами, а это еще больше выводит из себя. Мидория резко открывает дверь в раздевалку. Всесильный, который все это время шел с ними, говорит: — Я сейчас вызываю скорую, а вы посмотрите в вещах Бакуго таблетки и называйте их названия, когда я скажу, — немного нервно, но настойчиво. Это дает пинок под зад парням. Тодороки укладывает безвольное тело на кушетку, оставляя с ним Изуку и идет к сумке с вещами. Тошинори уже говорит по телефону, когда Шото бешено роется в сумке. Но находит только пластиковый кейс. На нем нет названий, но таблеток прилично. Это пугает, что он даже столбенеет. — Всемогущий, тут нет упаковок и блистеров, — у Изуку в глазах паника. Паника. Паника. Мужчина отрывается от разговора, переводя дыхание. — Там где-то должен быть официальный листок. Все про-герои такой обязаны носить в любой ситуации. — Что? — Тодороки продолжает рыться, а в голове лишь то, что ни у Изуку, ни у него самого такого нет, — Нашел. Глаза бегают по строчкам заверенного документа, по названиям лекарств, их больше восьми видов и около каждого красный штамп — вещество, заверенное медицинской ассоциацией по защите про-героев. Грохот от пульсации собственной крови в голове бьет еще и по нервам. Мидория нагнетает обстановку постоянным копошением. — Диктуй, они уже едут, — сует трубку в руку. И рядом в тот же момент ошарашенное: — О боже! Тошинори с Тодороки резко поворачиваются в сторону возгласа. Мидория, отскочивший от Бакуго, натягивает маску собственного костюма на лицо и закрывает руками. Шото в шоке распахивает глаза, не в силах сказать и слова. Он инстинктивно утыкается носом в сгиб локтя. Всесильный смотрит на их реакцию и сам выпадает в осадок. — Бакуго, мелочь несчастная, ты, что, им не говорил? Тошинори хватает Тодороки за рукав, попутно подбирая также Мидорию, и выталкивает их за двери комнаты. Болезненный запах текущего омеги ощущает даже он, хотя того же гендера. Поднимает телефон и диктует список лекарств, на том проводе сдавленно ахают, не в силах сдержать эмоции. Он тоже не в силах устоять на ногах, поэтому медленно оседает на скамью, хватаясь за сердце. И говорит медикам, что ему тоже стало плохо. Бакуго Катсуки на кушетке внезапно содрогается, а потом снова перестает двигаться. +++ Дети, прибежавшие следом за взрослыми, растеряно смотрят в коридор. Мидория и Тодороки сидят прямо на полу с зажатыми носами. Дверь в учительскую раздевалку наглухо заперта. Мириама запоздало отмечает, когда врачи уже заходят внутрь, что про-герои держат друг друга за руки смертельной хваткой, а их лица бледные. Она решает, что сейчас лучшего всего будет увести своих одноклассников обратно на арену. +++ Катсуки просыпается и чувствует запахи. Он лежит на больничной койке, это ощущается спиной, привыкшей к их матрацам. Он же про-герой не первый год, в конце-то концов. Открывать глаза совершенно точно не хочется. Нос, привыкший к блокаторам рецепторов, остро ощущает малейшие запахи. И справа от него сидят гребаный Деку и не менее гребаный половинчатый. Ало, врачи, а как же личная жизнь и врачебная тайна? Кажется, все это размазалось под подошвой ботинок символа мира. Охуительно. Бакуго еще никогда в жизни не хотел так провалиться под землю. Прямо в Тартар, черт его дери. Запах кислых лесных ягод перемещался с запахом хвои. Собственный аромат костра он чувствует в примеси с медикаментами и горечью. — Ты не спишь, — Тодороки говорит спокойно, ровно. Но Бакуго аж передергивает от этого еще больше. Деку что-то сипит, но слов не слышно, хотя половинчатый ему не громко отвечает: — Заслужил. И тут до Катсуки допирает, почему его чуть ли не волной прибило. Гребаное альфское влияние. Подавление. И он открывает глаза так резко, что белизна комнаты на пару мгновений ослепляет его. — Да что ты знаешь, двумордый, — хрипит, пытается подняться на локтях, но кости словно ломит, и Бакуго грохается обратно на кровать. Деку обеспокоенно смотрит, внутри желает подойти и помочь, но все равно остается на своем месте. — Мы и вправду ничего не знаем, Каччан, — грусть отчетливо слышится в каждом слове. — Но хотим узнать, желательно, от тебя. Бакуго смотрит на них, а в голове начинает что-то биться, звенеть, трещать. Голос заливается соловьем, поет о глупости, вертит в руках ключ от клетки, где заперт тот неконтролируемый зверь по имени агрессия. Грррр. Извините. Дикая агрессия. Простительная ошибка, он, между прочим, взгляд альф выдержать пытается. — Что вы, блять, хотите знать? Что, как только я... меня признали омегой, моя жизнь ебнулась? Что у меня в голове не я один? Что? Что я с четырнадцати лет пытаюсь не слететь с катушек? Что меня самого все это невъебенно бесит? — Катсуки хрипит, рычит, пытается скалится, яростно глядя в глаза мужчинам. А потом его голос надрывается, и он шипит, как тот, что в голове, — Что я не мог и не могу признать себя омегой до сих пор? Что я попал в долбанный ад живым? Он хмурится, на лице проступают красные пятна, и закрывает его руками. Пиздец. Надо же. Сказал. Но это нихрена не заглушило противные завывания в голове, скрежет когтей о клетку, и, о мой блядский бог, кто проснулся, жалобный скулеж омежьей сущности. И Бакуго хрипло шипит, тихо стонет от боли. Мидория не выдерживает и срывается. Он садится на кровать и тянет Катсуки на себя, тот как-то отчаянно цепляется за него, не желая терять хоть какую-то опору. Тодороки обнимает омегу со спины. И Бакуго кажется, что на минуту ему дышать становится легче. +++ Бакуго Катсуки рвет и мечет. Он готов вот прямо сейчас свернуть этим дебилам шею. Без всяких прелюдий или же отступлений. Они, блять, решили, что имеют права вмешаться в его жизнь. Они, блять, решили. Каччан, мы решили, что тебе нужно взять отпуск. Ни за что, сука. Катсуки, это не обсуждается. Какое, нахуй, не обсуждается? Они захотели пинок под зад, и до Луны, епта. Вот, что они решили. Семейный круиз. Бакуго не против, даже скидку за доставку организует. Именно поэтому Бакуго бодрым шагом валит прочь от умалишенных. Валит к круглолицей. Она спасет его от безумия внезапно озаботившихся его здоровьем альф. В пизду отношения. Не зря он тогда не захотел что-то менять. Впрочем, и сейчас то, что происходит между ними сложно назвать нормальными отношениями. Нет, не так. Сложно вообще назвать отношениями, если на то уж пошло. Урарака встречает его ошалевшим взглядом, таким, словно он восстал из мертвых, а не сбежал из временной тюрьмы. Гребаные альфы видимо его уже похоронили. — Очкарик дома? — Н-нет, — круглолицая все также залипает. Бакуго сдвигает ее в сторону, проходя в ее же дом. Дверь Урарака закрывает сама. — Мне нужно политическое убежище, — говорит так, словно девушка должна ему миллионы, и вот пришел час расплаты. — И ты пришел к лучшей подруге своих надзирателей? Не боишься, что сдам? — Что ты, сестренка. Меня ты любишь больше, а мое психическое здоровье и подавно. Где мой крестник? Хочу расслабиться. — Спит еще, — Очако шлепает его по плечу, зевая. А потом диковато шипит, — И не смей его будить. Катсуки тихо посмеивается. Ее бесенок не знает ни минуты покоя, когда бодрствует. Мысленно мужчина сочувствует Урараке. Дети бывают неугомонными. — Пойдем, расслаблю чем-нибудь покрепче. Если тебе, конечно, позволено, — играючи шевелит бровями и лукаво улыбается, — И на самом деле, Бакубро, почему ты здесь? — Потому что Бакубро не хочет сразу же оказаться там, откуда свалил, — они идут на кухню, где Катсуки занимает любимое кресло у окна, — И да, мне можно, а желательно нахуяриться до потери пульса. Сдохнуть просто невьебически охота. Очако тихо смеется, ставит радио-няню на стол, а сама лезет в минибар, доставая оттуда вино. Разворачивается обратно к гостю, смотрит, словно оценивает. И оценила до той степени, что, усаживаясь напротив, просто ставит бутылку между ними. — Читаешь мысли, круглолицая, — Бакуго ухмыляется. — Нахуй бокалы, пьем из горла. — Да, и наш первый тост: за ебанутых на всю голову альф! — Обожаю, когда ты материшься, — первые пару глотков обжигают горло. — А у тебя что случилось? +++ — А я думал, он у Киришимы, — расстроено бубнит Изуку, паркуясь у дома Ииды и Очако. — Бакуго в отличии от нас с тобой, как оказалось, не дурак, — Тодороки же злобно шипит. После того, как они проверили дом Киришимы, им не посчастливилось вспомнить, что Бакуго давно научился не только орать на людей, но и общаться с ними. — Да, мы знатно оплошали. Пока Иида не позвонил, мы и думать забыли, что Каччан крестный их сына. Даже помню это сражение между нами, а потом Урарака выходит из роддома и говорит, что ее сын просто копия своего крестного, и отдает сверток Каччану, — Мидория хихикает, тоже выходя из машины. — Его лицо нужно было видеть, жаль, что ты так был на задании. — Я видео же смотрел, Иида показал, сказав, что Очако теперь молится только на светлый лик Катсуки с ребенком на руках. Изуку смеется во весь голос и идет за мужем к зданию. Занятная штука — социализированный Каччан. Бакуго они выносят, он проклинает их без мата, потому что на прощание малыш Сей зацеловывает своего крестного, а тот остается под долгим впечатлением. Урарака вслед им кричит быть осторожнее, через слово икая. — Вот это они, конечно, наклюкались, — Шото улыбается словам Изуку. Они уже уложили Катсуки на заднее сиденье, и он вроде бы заснул. — Давно я не видел его с цензурой на рту. — Тебе не понравилось? Кажется, Каччан просто в восторге от Сея. — Да нет, просто не привычно, — Тодороки улыбается, оглядываясь на спящего. Изуку почему-то медлит заводить машину, — Ты чего? Мидория поворачивается к нему, грустно улыбаясь. Шото знает это выражения лица, а еще Шото знает, что ничем хорошим оно обычно не заканчивается. Поэтому он тянет Изуку на себя и нежно и осторожно целует, нутром чуя, что ему это нужно. Мидория же цепляется за чужие плечи, отвечая агрессивнее, чем обычно. — Эй, Деку, — мужчины инстинктивно отодвигаются, — побрейся на лысо. Изуку прыскает от смеха: — Каччан, ты пьян. И я не буду бриться на лысо. — Ох, я думал, что этот Зуко нашел своего Аанга. Такой отп разбил. Мидория закрывает глаза, медленно считает до десяти. Не помогает. И машина буквально содрогается от его смеха, который минутой позже подхватывает Катсуки. Тодороки ничего не понимает, но пересаживает Изуку на заднее сиденье к Бакуго и решает, что обиделся на них. Истерический смех с заднего сиденья не желает заканчиваться, а с помощью зеркала, заводя машину, он видит, как чудо-дуэт захлебывается в собственных звуках и слезах. Мидория уже прислонился спиной к дверце, а между ног усадил пьяного и хохочущего Катсуки, удерживая под живот одной рукой, а второй переплетая их пальцы. На душе необъяснимо становится тепло. +++ Бакуго понимает, что ему становится тяжело дышать. Он поднимается с кровати и открывает окно. Но свежий воздух не помогает, грудь сдавливает еще сильнее. В голове полный бардак, кислорода в легких не хватает. И Катсуки догадывается, что это паническая атака. На ватных ногах он выходит из комнаты, идет в кухню. Он нуждается в чем-то остром, но не чтобы навредить себе, а очнуться. Вынырнуть из омута тянущих на дно эмоций. Такое уже случалось, и будет снова. Панические атаки нельзя излечить волшебной микстуркой, особенно если в голове разворачивается настоящий Армагеддон. И он гремит посудой, руки не слушаются и трясутся, а голова совершенно перестает отзываться. Шото проснулся из-за шума, но он понимает, что Изуку не мог вернуться раньше утра. Его рейс в последний момент отменили, и он, вероятнее всего еще где-то в далеком аэропорту. Поэтому он мысленно надеется, что Бакуго просто придурок, который забыл, что им обоим, к слову, рано вставать. Мужчина стремглав бежит в сторону шума и замирает в дверях кухни. Катсуки стоит на коленях, сипит, словно его кто-то душит, а руками цепляется за выдвинутые ящики до побелевших костяшек. Шото сам забывает, как нужно дышать, но с пеленой на глазах садится рядом с омегой, отцепляя его руки и разворачивая к себе лицом. Бакуго с безумным страхом в глазах цепляется уже за его плечи мертвой хваткой. Альфа тянет его на себя, но не удерживает равновесия, падая спиной на пол. На пол, на котором что-то валялось. Что-то очень похожее на нож. Сердце замедляет свой ход. Катсуки же, уткнувшись носом в его шею, начинает снова дышать. Рвано, часто. Все еще вцепившись в Тодороки. Шото водит руками по телу омеги, он успокаивает не только его, но и себя. На его правой руке он нащупывает липкую полоску и рвано выдыхает. — Я… — частые вдохи, нос Катсуки тыкается уже в ключицу, — не… резал вены. Тодороки, как ему самому кажется, умирает. И он еле удерживается, чтобы не вытрясти из омеги душу прямо сейчас. — Завтра. Все завтра. Когда Бакуго успокаивается, то сразу же проваливается в сон. Шото осторожно поднимается, придерживая мужчину, берет на руки и несет в свою спальню. Еще один такой эмоциональный заход он не вынесет. Уже засыпая, он не может даже представить, чтобы выпустить Катсуки из своих рук. +++ Изуку входит в дом разбитым и физически, и морально. Задание оказалось несложным, но непредвиденные обстоятельства сделали его душераздирающим. А задержка самолетов из-за погоды и ночь, проведенная в аэропорту, сказались на нем не лучшим образом. Поэтому, входя в дом, он ждет спокойствия и нормального сна, часов хотя бы на шесть. Его ожидания рушатся как карточный домик, когда на кухне он натыкается на Шото. На Шото, который еще не в агентстве. На Шото, который хлещет чистый виски. В голове мигает вывеска, вторя мыслям. У его мужа видимо была ночка еще похуже. Вспоминаются все первые заголовки, что он читал в самолете. Ничего необычного. Значит, Каччан. Изуку осторожно, но шумно походит к Шото. Пугать его внезапным появлением было бы самой глупой ошибкой. Он забирает полупустой бокал, допивая самостоятельно. — Что случилось? Для Тодороки прозвучавший голос был громом в солнечный день. Мысли плывут рекой, но с разным течением. — Катсуки… — все, что удается изречь трезво и здраво. — Проморозь себя сейчас же, — Мидория угрожающе шипит. — Хочу хоть две минуты связной речи. Шото подчиняется, думая, что это одна из самых здравых идей. — Он режет себя… Тодороки не успевает договорить, как в зеленых глазах напротив неподдельный ужас. Изуку с таким взглядом — быть беде. Поэтому он кладет промороженную руку на него, сажая на стоящий рядом стул и отрезвляя уже не себя. — Он это делает не в попытке убиться, — Изуку готов уже воскликнуть что-то непомерно глупое, но такое реальное. То, что и самому Шото сразу пришло тогда на ум. — И не из ненависти к себе. Тодороки хоть уже и не сильно пьян, но смеется истерически. Мидория кусает губу, в голове у него пустота. — Это он так справляется с паническими атаками. Говорит, первые несколько лет было эффективно. — Но… — Да. +++ Катсуки думает, что он разрывается. Теперь в его жизни не только усатый доктор любит покопаться в его уставшей от самого себя и этого мира черепушке, но и его альфы. Собственный альфа внутри все еще сидит в клетке на цепи, но уже давно угрожающе рычит. Омега смеется над ним и лепечет о всемогущей силе связей, как когда-то говорил папа Катсуки. Голос скрипит и все также крепкой хваткой держит ключи от цепей сущностей Бакуго. Я все еще главный.