Во плоти

(Soundtrack: Klergy — World On Fire) Мальбонте вслушивается в размеренное потрескивание дров в камине, задумчиво вертя в руках позолоченную фигурку. Левое крыло — кожистое, увенчанное острым рогом, правое — пышное, покрытое аккуратными, длинными перьями. Высокий лоб с одной стороны украшает изогнутый отросток, а над макушкой красуется нимб. Слияние ангела и демона, символ Равновесия, что так почитают на небесах, в руках Мальбонте кажется не более, чем карикатурой, насмешкой, которую хочется стиснуть в пальцах до побеления костяшек и сломать, стереть в порошок, чтоб и следа не осталось. Ангелы возводят статуи Равновесия на каждом углу, молятся им, чтят, будто святыню, покуда образ заключён в безмолвном, холодном камне. Стоит же ему предстать живым существом, как благоговение сменяется на ненависть, и образ Равновесия во плоти получает совсем иное звание. Чудовище. Это слово преследовало его с самого детства, когда в душах рождённых ангелов и демонов впервые поселился страх перед ребёнком, которому посчастливилось выжить. Перед ребёнком, который был не виноват в том, что получил огромную, разрушительную силу и всё же стал предметом преследований, угроз и ужаса до того сильного, что его существование предпочли попросту стереть из истории, сделать мифом, страшилкой, что пугала бы непослушных детей. Он помнит каждый миг из тех сотен лет, которые провёл в заключении. Будучи разбитым на две сущности, он словно проживал две жизни сразу, но каждую — лишь наполовину. Воспоминания кажутся нескончаемым потоком безумства, запутанным клубком из двух нитей, что едва ли можно было развязать и упорядочить. Он и не стремится этого делать: события не так важны, как чувства и эмоции, а их он помнит прекрасно. Помнит беспросветную тьму и холод, что помогал взращивать в душе жгучую ненависть. Помнит радостное предвкушение оттого, что шестерёнки вынашиваемого столетиями плана, наконец, зашевелились. Помнит долгожданный проблеск надежды, что явился к нему в облике запутавшейся, очернённой жаждой мести ангельской души. Жизнь Бонта не отличалась такими яркими красками. Не имея ни малейшего представления о своей настоящей сущности, ангел проводил день за днём в запертой комнате. Радовался лишь интересным историям и компании в лице приближённых Шепфа, но радость эта быстро улетучивалась в череде серых, одиноких часов, недель и десятилетий. Единственные моменты из воспоминаний Бонта, которые полнились чувствами — те, в которых была она. С самой первой встречи в башне, когда внутри ангела что-то предательски ёкнуло, и до того злополучного момента, когда кровь девчонки и демона обожгла его кожу, пробуждая сдавленное тисками сознание ото сна. Мальбонте помнит каждое мгновение рядом с Непризнанной, которая по воле собственной глупости помогла ему. Помнит сочувственный взгляд и полный решимости помочь голос. Помнит хрупкое оголённое тело, которое Бонт с наивным интересом разглядывал в зеркале, и светящиеся золотом в темноте крылья. Помнит короткое, невинное соприкосновение губ и ласковые, взволнованные касания рук, когда она приходила проведать его в заброшенном холле школы. Казалось, на этом все должно было закончиться, но нет, дочь Серафима по всем канонам истории заполучила часть его силы, и теперь они связаны нитью сквозь расстояние и время. Она является ему в видениях, показывая моменты из прошлого и настоящего, ощущается болезненным присутствием где-то под кожей, и хочется выскоблить, вырвать этот сорняк с корнем, ведь он не Бонт. Слабость теперь — непозволительная роскошь, а разделённая надвое сила несёт угрозу всему тщательно продуманному плану. По комнате разносится хруст, и осколки фигурки впиваются в кожу ладоней, принося мимолетную режущую боль. Капли крови летят на пол вслед за поломанной статуэткой, но порезы затягиваются быстрее, чем он успевает их как следует рассмотреть. Быстрее, чем у любого рождённого ангела или демона, однако этого недостаточно, чтобы одержать победу. Нет, ему нужна девчонка и её сила. Фенцио появляется как нельзя вовремя, сообщая об очередных поступивших в лагерь пленных. Мальбонте чувствует, как ниточка, что связывает его с Непризнанной, натягивается, но трактовать это как знак её присутствия пока не решается. Сначала ему нужно убедиться. Нетерпение расползается по телу колючими мурашками, пока он ступает по иссохшей земле в направлении входа в лагерь. Не оборачивается на семенящего следом Фенцио, на благоговеющих перед ним демонов и ангелов — пешек в его шахматной игре. Всё внимание приковано к связанным фигурам, чьи лица скрыты под плотной холщовой тканью. Одного взгляда на тонкий стан девушки достаточно, чтобы её узнать, но Мальбонте подходит ближе. Чувствует знакомую энергию с привкусом мятной свежести и лесных ягод, а ниточка натягивается сильнее. Аккуратные пальчики касаются его обуви, стремясь отвлечь от остальных пленников непозволительной наглостью. Наивная девчонка, они ему и не были нужны. Ловко ухватив за край ткани, Мальбонте сдирает с пленницы мешок, встречая изумлённый взгляд серо-голубых глаз. Стоит первой волне удивления отступить, как на дне радужек загорается ненависть, такая, которая могла бы испепелить его на месте, владей Непризнанная силой огня. Да, она его ненавидит, и это осознание острой спицей впивается куда-то в душу, заставляя Мальбонте горько усмехнуться, ведь он это заслужил. Опускается на корточки, чтобы встретить её тяжёлый взгляд, а она щурится презрительно и на пробу дёргает руками, силясь освободиться от верёвок, что связали вместе запястья. — Добро пожаловать в мой подпольный лагерь, — произносит Мальбонте. Машинально тянется рукой к шелковистым локонам — как тогда, в её воспоминаниях — но девчонка отшатывается, не позволяя её коснуться, и он снова усмехается. Сидящий рядом с ней парень пытается подняться, и стражник приструнивает его громогласным «Сидеть смирно!». Она узнаёт его, без сомнения узнаёт, потому что в следующую секунду красивое лицо искривляется в гримасе неприязни, а с губ слетает недовольное: — Так ты с… этим заодно! С этим чудовищем. Она не говорит этого слова, но его привкус отчётливо ощущается на языке и эхом отзывается в сознании, набатом перекатываясь по мыслям. Мальбонте рывком поднимается на ноги и отдаёт приказ. Слышит, как девчонка упирается, как другие пленники возмущённо противятся подобному обращению, но его это мало волнует. Всё, о чём он сейчас может думать — это пламенная неприязнь во взгляде и презрительное «этим», брошенное опрометчиво, но попавшее точно в цель. Он будто кожей чувствует всю силу её ненависти, будто их неразрывная связь служит прямой дорогой в наполненное злобой сердце. Для неё Мальбонте — чудовище, именно такое, каким его описывают в трактатах и мифах: уродливый, беспощадный символ не единства, но порока, что отравляет небеса одним фактом своего существования. Он и сам видит себя именно таким. Видит все свои ошибки и проступки, как на ладони, и кажется, что они глубокими ранами исполосовали всю его сущность, навеки стянули две половины души вместе грубыми рубцами. А зеркало будто насмехается: являет взгляду совершенно иное отражение. Красивый, почти безупречный, но до дрожи ненавистный образ, который не соответствует действительности. Кулак врезается в гладкую поверхность прежде, чем Мальбонте успевает обдумать свои действия. Пальцы снова все в крови, а крупные осколки падают прямо под ноги, но ему плевать, ведь взгляд приковывает получившаяся картина. Уцелевшая часть зеркала отражает его тело, а на месте лица зияет пустота, обрамлённая мазками багровой жидкости. Да, так определённо гораздо лучше. Костяшки затягиваются с ощутимым покалыванием, и он отстранённо разглядывает их, словно руки эти на самом деле чужие. Мать всегда старалась видеть в нём только хорошее, упрямо называла Бонтом, игнорируя тёмную часть естества своего чада. На его руках не должно было быть крови — ни своей, ни чужой. Вот только матери больше нет, а сам он уже погряз в багряной реке по локти, и поэтому вид крови на ладонях уже не вызывает ровным счётом никаких эмоций, лишь равнодушие и желание побыстрее отмыться, чтобы не замарать одежду. Он бережно хранит в памяти лица всех умерших по его вине. Начиная с той маленькой девчушки, что так неосторожно забрела в сад Адама и Евы и беззастенчиво выведала его имя, и заканчивая падшими в недавней битве. Он видел каждое искажённое болью и страхом смерти лицо, слышал каждый надрывистый вздох, с которым бессмертная душа покидала тело. Глядел на эту бойню свысока, силился найти хоть одно отличие между ангелами, коих так превозносит Шепфа, и демонами, которым предначертано всегда быть на вторых ролях, но не мог. Они одинаково яростно бьются за свою жизнь и эфемерную справедливость, одинаково страшатся Небытия и одинаково отчаянно умоляют смерть не увлекать их в свои когтистые, холодные лапы. А смерть берёт себе всех без разбора, оставляя тела гнить под землей, а души скитаться в вечном забвении. В отличие от Шепфа, она не играет в любимчиков. Любой другой на его месте старался бы выжечь из памяти образы бездыханных тел, лица тех, кто ушёл в Небытие по его вине. Но Мальбонте цепляется за каждое из них, ведь все они — цена, которую он согласился заплатить за справедливость, и которую принял каждый из его последователей. Бессмертные знают, что нет однозначно плохих или хороших поступков, что у каждого выбора есть последствия и у всего есть цена. Мальбонте не прячется от этой цены, не торгуется, а платит сполна, и без промедления отдаст и свою жизнь тоже, если это поможет достичь победы. Чтит память умерших в своих воспоминаниях и стойко выдерживает хлёсткие удары собственного чувства вины. Так почему же другие бессмертные считают его чудовищем? Когда-нибудь он найдёт нужный ответ, а сейчас… Сейчас важнее, чтобы она не разделяла их мнения. (Soundtrack: Naughty Boy ft. Bastille — No One’s Here to Sleep) Ади приводит девчонку в назначенное время. От былой наглости не осталось и следа — теперь она растеряна, глядит на него с таким непониманием, будто понятия не имеет, чем вызван повышенный интерес к её персоне. Вот только Мальбонте прекрасно знает — нет, чувствует — что её недоумение напускное. Без сомнений, Серафимы уже растрепали ей о последствиях ритуала и о её непередаваемом везении. Демон скрывается за дверью кабинета, и она обхватывает себя руками, тщетно стараясь унять волнение. Её выдаёт сбивчивое дыхание и громкое сердцебиение — такое же, как прошлой ночью в школе. Мальбонте не намеревался навещать девчонку и уж точно не собирался нападать на неё с расспросами, вот только после очередного видения с её участием эмоции одержали над ним верх. Он не помнит, как оказался в её спальне, как разглядывал скрытое под тонкой тканью кружевной ночнушки дрожащее от страха тело. Она заметила его не сразу, а Мальбонте просто ждал подходящего момента, блуждая задумчивым взором по хрупким ключицам, спутанным волнистым волосам и оголённым, покрытым ровной россыпью мурашек плечам. В рассеянном лунном свете она была особенно красива, и только слепой не заметил бы этого. Пристальный взгляд заставил его стряхнуть с себя наваждение и выйти из темноты, и только-только угомонившееся сердце девчонки тут же начало биться о грудную клетку с новыми силами. Пришлось заткнуть ей рот, чтобы не закричала. Она пыталась вырываться, извивалась на постели подобно змее, а неподдельный ужас в глазах заставил всё внутри Мальбонте похолодеть, отзываясь на чужой страх стальной злобой. — Почему я вижу твою жизнь? — процедил он напористо, но не дал ей ни малейшей возможности ответить, даже если она и хотела бы. — Зачем ты посылаешь мне эти видения? Он надавил сильнее, вжимая бьющееся в истерике тело в подушку, вынуждая Непризнанную в буквальном смысле прощаться с жизнью. Она мычала что-то нечленораздельное, а Мальбонте уже действительно хотелось сдавить пальцами её шею и не отпускать, пока жизнь не вылетит из неё вместе с последним тяжелым вздохом. — Ты забрала мои силы. И это далеко не единственная причина. Она мешала его планам, выдала его намерения своей матери, в очередной раз поставив палки в колеса, выматывала навязчивыми видениями и мыслями, которые отказывались покидать его голову. Но Мальбонте не мог лишить её жизни, как бы сильно ему этого ни хотелось. Отчасти потому, что её смерть означает безвозвратную потерю отданной в ритуале силы, а отчасти из-за той непонятной, чуждой теплоты в душе, что породила их тонкая, но мощная связь. Склонившись над кроватью Непризнанной, чувствуя её горячее, сдавленное дыхание на своей коже, он ощутил эту связь особенно ярко и замер, а затем и вовсе отшатнулся и скрылся в глубине ночного неба. Он ощущает её и сейчас, когда девчонка переминается у двери с ноги на ногу, будто готовясь выскочить в первый представившийся момент. Мальбонте сохраняет на лице непроницаемую маску, но это мало помогает: рядом с ней все чувства обостряются, будто оголённый нерв, посылая по всему телу болезненные, колкие сигналы. В голову против воли лезут воспоминания Бонта, в которых он с трепетом прижимается к сладковатым губам, нежится в ответ на лёгкие касания, кутается от всего окружающего мира в ласковых объятиях. Не время думать об этом. Мальбонте отшвыривает от себя сломанную статуэтку Равновесия, и девчонка вздрагивает от резкого звука. Впивается льдистыми омутами в фигурку, точно угадывая её значение в системе заданных координат. Цепляется взглядом за обломанное ангельское крыло и нимб и поджимает губы. Да, она правильно всё поняла, перед ней уже не Бонт, не обрубок сущности, являющий собой самую чистую и светлую её часть. Перед ней тот, кого считали мифом, кто вселил в бессмертных страх, планируя одно убийство за другим с целью освободиться из оков Шепфа. И от осознания этого факта у неё по коже бегут заметные глазу мурашки, но Непризнанная гордо вскидывает подбородок, встречаясь лицом к лицу с тем, кого, должно быть, уже привыкла считать за врага. — Чудовище с огромными рогами, копытами и маленькими ангельскими крыльями, — насмешливо выговаривает Мальбонте, не сводя с неё пристального взора. — Взгляд добрый, но скрывается в себе непомерную злобу, — Кивает на сломанную фигурку, но девушка и без того понимает, о чём речь. — И что же, я похож на чудовище? Она молчит, и тишина ложится на его плечи невыносимо тяжелым грузом. Хочется стряхнуть, скинуть его с себя, заставив Непризнанную вымолвить хоть что-то в ответ, но Мальбонте позволяет себе лишь ухмылку, такую неестественную и натянутую, что самому от себя становится противно. Злоба и разочарование начинают клокотать внутри гремучей смесью, и он в два шага оказывается возле девчонки. Обхватывает пальцами подбородок и поднимает, не давая увернуться. Ждёт, пока она встретит его взор, и пытается найти в глубине серых глаз ответ, но обнаруживает в них лишь глубочайшее презрение и неприязнь. — Считаешь меня злодеем, мстительным сумасшедшим? — Так о тебе говорят. — Это не так. Она не верит. Мальбонте на себе ощущает, как в её сознании всплывают образы битвы, бездыханных тел, ритуала и всей той боли, что он причинил, стараясь исполнить задуманное. Он не станет отрицать свою вину: даже действуя чужими руками, он все ещё несёт на себе ношу ответственности за происходящее. Отдаёт приказы, прекрасно понимая, что они будут исполнены. Выбирает жертв, чтобы претворить в жизнь свои планы как можно тише и глаже. Ему не нужно, чтобы она считала его невиновным. Ему нужно, чтобы она поняла, зачем он взял на себя эту ношу и почему иначе нельзя. Чтобы осознала в полной мере, что за справедливость всегда нужно платить кровью, и отказ торговаться — не жестокость, а честность. Но она не понимает. Она упрямо удерживает в мыслях образ Бонта, который никогда не пошёл бы на такое, и тщетно пытается разглядеть проблески ангельского образа в чёрных, словно сама ночь, глазах. Теплит в душе надежду достучаться до него, вернуть, и от этого Мальбонте разражается зловещим, горьким хохотом, что своим холодом пробирает её до костей, вынуждая поёжиться. Однако со временем она смирится. Со временем она примет его правоту и — Мальбонте в этом уверен — встанет на его сторону. А пока что придётся развенчивать её светлые надежды одну за другой, грубо возвращая в реальность, где справедливость соседствует с жестокостью, а война буйствует не только на небесах, но и в закоулках бессмертных душ.