Storm to Weather

I fell by the wayside like everyone else I hate you, I hate you, I hate you, but I was just kidding myself

Цзян Чэн родился в снежную бурю, первую в Юньмэне за последние десятилетия, холодные ветра разнесли его первый крик, и серое грозовое небо резко контрастировало с его румяными щеками. Цзян Чэн родился в снежную бурю, его укутали в пурпурные одежды и успокоили нежным покачиванием. Цзян Чэн родился в снежную бурю, но сам он больше похож на извержение вулкана в далёких землях: пылкий, горячий, настойчивый. Пылкий, горячий, настойчивый и отчаянно преданный. Он предан своим щенкам, любит их всем сердцем и даже больше. И вполне логично, что он плачет, когда их забирают у него. Он плачет и кричит, выгоняет Вэй Усяня из своей комнаты в холодную тёмную ночь. — Я ненавижу тебя! — кричит он. — Не смей возвращаться! Он грозится позвать собак, и Вэй Усянь всхлипывает от страха. Часть Цзян Чэна чувствует себя плохо, но он думает, что рано или поздно мальчик всё равно вернётся. Проходят часы. Сердцебиение Цзян Чэна грохочет в ушах, дико пульсирует, когда он смотрит в темноту за окном. Маленькая фигурка не сидит на его крыльце, ни просто на улице или даже в главном дворе. Никто не подходит к его двери. Он ждёт ещё пять минут, пока не начинает чувствовать себя так, словно его желудок сейчас выползет из его рта из-за беспокойства. — Цзецзе! Цзецзе! Цзян Чэн почти прорывается сквозь бумажные двери, стуча по деревянным столбам стен комнат сестры. Его маленькие кулачки сжимаются крепче, ногти впиваются в ладони, оставляя следы полумесяцев на коже, что светятся от боли ярче, чем луна на небе. Цзян Яньли, услышав крики брата, в панике открывает дверь, плотно закутываясь в ночную рубашку. Цзян Чэн знает, как бы она не сердилась, сестра всегда ответит на его зов. — Иди за папой! — отчаянно говорит Цзян Яньли, выслушав его рассказ. Она хватает фонарь и выбегает из главного двора. Цзян Чэн мгновение колеблется, прежде чем последовать за ней. Ночью в лесу темно, и Цзян Чэн сразу же теряет сестру среди деревьев, высоко возвышающихся над ним. Днём он не боится — Цзян Чэн никогда не боится — но в неподвижном ночном воздухе каждый лист похож на злобного духа, а каждый мерцающий светлячок — на глаза. Цзян Чэн знает этот лес как свои пять пальцев, но в жуткой темноте он спотыкается и падает на колени. Мир вращается вокруг него, когда он падает, цепляясь за что-то, когда тьма смыкается на ним. Я умру здесь? — думает Цзян Чэн. Его пульс трепещет, как у испуганного кролика, который в любой момент может упасть замертво. — Неужели я никогда не смогу извиниться? Тупая боль в ноге даёт Цзян Чэну понять, что он ещё жив. Он не видит света, не может понять, где верх, где низ, не знает, как успокоить своё сердце. — А-Чэн! Цзян Чэн знает этот голос, в каждом моменте своей жизни. Он надеется, что никогда его не забудет. — Цзян Чэн! — и этот голос, пока ещё новый, но который скоро навсегда останется в его сердце. Он исчезнет на долгие годы, но Цзян Чэн всегда будет слышать его в каждом шёпоте ветра. — Цзецзе! Он кричит в темноту, следуя за их голосами к полоске света, которая указывает вверх. Маленькая рука тянется в дыру, прямо к сердцу Цзян Чэна… — Мы нашли тебя, Цзян Чэн! Улыбка Цзян Чэна соперничает с самой луной, освещая путь к дому.

Our every moment, I start to replace Cause now that they’re gone, all I hear are the words that I needed to say

Несмотря на то, что у него самая тёплая и невинная улыбка во всей Пристани Лотоса, Вэй Усянь представляет из себя угрозу спокойствию. Он может разрабатывать самые хитрые схемы, осуществлять самые сложные планы, совершать грандиозные подвиги… просто, чтобы наворовать семян лотоса. Цзян Яньли хохочет и хохочет, когда её братья появляются покрытые илом и грязью, промокшие насквозь с полными карманами семян лотоса от старика, живущего в конце пристани. Конечно, они попадают в огромные неприятности, но это никогда не останавливает Вэй Усяня от новых великих идей. — Это глупо, — ворчит Цзян Чэн себе под нос. Они вдвоём смотрят через шаткий забор старика Минхе на большое дерево мушмулы, окружённое другими растениями. Тёмные ветви сгибаются под тяжестью круглых спелых плодов, очень напоминающих своей формой сгорбленную спину старика. — Это не глупо! — шепчет в ответ Вэй Усянь. — Слушай, думай об этом, что мы просто ему помогаем. Старик не может сам собрать все плоды… и они просто сгниют и превратятся в сплошное месиво, если мы не поможем! Даже в свои восемь лет Цзян Чэн знает, что Вэй Усянь обманывает его. Он знает, что его брат несёт несусветную чушь — это слово он выучил, убегая от торговцев с пристани. Он знает это, и всё же… В тот день в саду их было двое. Забор старика Минхе совсем невысокий и, честно говоря, совсем бесполезный, неспособный помешать им, поэтому они перепрыгивают через него и бесшумно приземляются в высокой траве. В саду старика Минхе растут разные растения почти все они сгорблены из-за перезревших плодов. Вэй Усянь выбирает крупный красный помидор и откусывает от него. Сок брызжет ему на лицо красными, грязными брызгами. Цзян Чэн заливается смехом, но быстро замолкает, закрыв рот руками. Цзян Чэн и Вэй Усянь смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами, один зажав рот руками, другой — с огромным ртом, полным свежих помидоров. Затаив дыхание, они ждут, когда старик Минхе выйдет из своего дома, увидит их и бросится в погоню с поразительной (и немного пугающей) скоростью. Проходит минута, пока они пялятся на его деревянную дверь, но ничего не происходит. Братья поворачиваются друг к другу — Цзян Чэн опускает руки, а Вэй Усянь проглатывает кусок помидора — и ухмыляются. Солнце садится, бросая золотой свет на парящие ветви и вьющуюся траву, окрашивая зелёную-зелёную землю захватывающим дух блеском. Каждая круглая мягкая локва в его руках тяжела от сока. Каждый плод сияет, как солнце, когда мальчишки прячут их свои карманы и рты, обмениваясь радостными ухмылками, зубами, окрашенными соком. Их детский восторг от истинной цели их путешествия — скрытой миссии. Цзян Чэн застигнут врасплох, такие эмоции отражаются на лице Вэй Усяня, когда его хватают за воротник и тянут. — Чёртовы дети! — орёт старик. Разум Цзян Чэна работает быстро, чтобы выбраться из этой неразберихи, и — теперь он никогда не признается в этом, но Вэй Усянь вдохновляет — думает о щенячих (или любого другого животного) глазах брата. В мгновение ока Цзян Чэн выпячивает нижнюю губу. Он надувает губы. Надувает губы, как возмущённый ребёнок, изо всех сил подражая Вэй Усяню. Этого достаточно, чтобы старик Минхе ослабил хватку, но при попытке вырваться из его рук, снова сжимает воротник. — Теперь даже не думайте, что сможете сбежать при помощи своих детских штучек: я прекрасно знаю, что ничего хорошего вы не замышляете! Цзян Чэну не привыкать, чтобы взрослые хватали его и тащили прочь, хотя, видят боги, Вэй Усянь страдал от этого куда чаще. Поэтому ему совсем несложно вырваться их хватки старика Минхе. — Бежим! — кричит Цзян Чэн, его слова эхом отдаются в булькающем кряхтении Вэй Усяня. Они бегут к забору, перепрыгивают через преграду, бегут через высокую траву на переполненные улицы. Сердитые крики у них за спиной преследуют их, когда темнота опускается на Юньмэн, но два мальчика бегут, подгоняемые ветром в спины, с улыбками на лицах. Вэй Усянь чуть не падает со смеху, думая о попытке Цзян Чэна выставить старика виноватым. — Твоё лицо! — хрипит он. — Никогда так больше не делай! Твоё лицо не предназначено для такого! Цзян Чэн бьёт его в ответ, его лицо пылает.

When you hurt under the surface Like troubled water running cold Well, time can heal, but this won’t

Когда Цзян Чэн теряет своё Золотое Ядро, у него на долю секунды возникает мысль: Надеюсь, Вэй Усянь ушёл. Но он быстро отвлекается на всеохватывающую боль, боль, боль. Он не стыдится признать, что не мог удержаться от крика. Даже Лань Ванцзи не смог бы остаться спокойным, когда рука Вэнь Чжулю сжимала бы его Золотое Ядро, такая горячая, горячая, горячая, и Цзян Чэн горел изнутри, пока каждую частичку его духа вытягивали наружу. Он кашляет кровью, влажной и тёплой во рту, почти такой же горячей, как руки Вэнь Чжулю. Он думает, что нет слов, способных описать эту боль. Ничто не способно описать агонию Цзян Чэна, когда он стоит на коленях в крови своих родителей, крича, когда сама его сущность отправлена в небытие. Оно называется Золотым Ядром не просто так, понимает Цзян Чэн, когда у него в груди темнеет. Оно — сама моя сущность, — думает Цзян Чэн, когда Вэнь Чжулю убирает руку, и у него темнеет в глазах. —  Я — ничто, абсолютно никто без моего ядра. Цзян Чэн не его сестра. Он не добр и не сострадателен, не решительно силён, даже без ядра. У него нет её бесконечного терпения и нежной красоты. Он не может быть счастлив без жизни заклинателя. Цзян Чэн не его брат. Он не гений, он не такой жизнерадостный, умный или харизматичный. Вэй Усянь, вероятно, смог бы сделать себе имя как с Золотым Ядром, так и без него. Цзян Чэн же — не может, и, чёрт возьми, если это не возмущает его. Он всегда знал, что никогда не сравнится с Вэй Усянем. Заклинательский мир никогда не посмотрит на него так, как смотрит на Вэй Усяня. Цзян Чэн всегда второй в этом мире, даже с его Золотым Ядром. Демон раздери Вэй Усяня за то, что втянул его во всё это (он знает, что это не вина этого идиота, он знает.) Вэнь Чао воет от восторга, когда Вэнь Чжулю отворачивается, вытирая руки от крови и внутренностей Цзян Чэна — это не воображение. Гори в аду, ты, бесполезный кусок мусора, — проклинает его Цзян Чэн, прежде чем наконец провалиться в темноту. Его последняя мысль перед этим: Вэй Ин, не возвращайся.

So, before you go Was there something I could've said to make your heart beat better? If only I'd have known you had a storm to weather

Цзян Чэн не называет Вэй Усяня по первому имени с тех пор, как они получили вежливые имена. Часть его просто взволнована, что они наконец взрослые, но в основном… Если быть честным, то в основном это связано с его матерью. — Он не твой шисюн. Ты будешь называть его Вэй Усянь. Я этого не потерплю… хулиган, запятнавший твою репутацию, — шипит Юй Цзыюань. Её острые ногти впиваются в лицо Цзян Чэна, заставляя его пристально смотреть в ей глаза, взгляд у неё тоже острый. Всегда острый, как у ястреба. И как ястреб, она наблюдает: за каждой ошибкой, каждым промахом, каждой возможностью напоминать Вэй Усяню, что он не — не должен — принадлежит. Всё это время она держала руки на шее Цзян Чэна. Будь осторожен. В тот единственный раз, когда он поскользнулся, Вэй Усянь был избит до слёз. За слёзы его отправляют в Зал Предков стоять на коленях до обеда. Цзян Чэн больше ничего не испортит. — Цзян Чэн, — однажды ночью шепчет Вэй Усянь. — Мадам Юй что-то тебе сказала? Иногда Вэй Усянь бывает слишком умён во благо или нет. Цзян Чэн переворачивается на другой бок и прижимает одеяло к груди, стараясь не обращать внимание на жжение в лёгких. Он крепко зажмуривается, чтобы не видеть Вэй Усяня распростёртого на земле — как ты смеешь подняться выше своего положения? — и его ресницы слипаются, словно мокрый рис. — Просто… раньше ты называл меня Вэй Ин. — Иди спать, тупица, — ворчит Цзян Чэн. Он зарывается в одеяло, накрывая голову подушкой. — Прекрати так много думать. — Цзян Чэн… — Мы уже достаточно взрослые для вежливых имён, Вэй Усянь! Перестань вести себя, как ребёнок, или я перестану обращаться к тебе вообще! Цзян Чэну снится удар хлыста.

So, before you go Was there something I could've said to make it all stop hurting? It kills me how your mind can make you feel so worthless So, before you go

Всё начинается как обычно в день смерти его родителей. Цзян Чэн довольствуется тем, что наблюдает за своими шиди вместе с Вэй Усянем, указывая на любые вопиющие ошибки, но в основном оставляя работу на брата. Он ухмыляется, когда Вэй Усянь скатывается по камням, стеная о том, как скучно в Пристани Лотоса. — Раньше ты никогда так не думал, — ворчит Цзян Чэн. — Ты испортился после того, как познакомился с внешним миром. — Цзян Чэн, неправда! Только когда обеспокоенные дети прибежали обратно, тревога завязывается узлом в груди Цзян Чэна. У него идёт кругом голова от полученной информации. Похищение? Женщина в красном? Он всё понимает, едва распахиваются двери. Ван Линцзяо входит, мантия развевается за её спиной. Цзян Чэн в ужасе наблюдает за тем, как мир движется в замедленном темпе. Позже красного становится слишком много. Красные одежды, красная кровь, красная лента Вэй Усяня. Она трепещет, когда он падает на землю, и Цзян Чэн не стыдится признаться, что кричит. Он знает, что его мать не любит Вэй Усяня, но бить его Цзыдянем? И по просьбе чьей-то любовницы! Цзян Чэн бросается вперёд, падает перед Вэй Усянем, слёзы текут по его лицу, когда он умоляет. В этот раз Вэй Усянь не плачет. Цзян Чэн не узнаёт свою мать, стоящую над ними с мрачным, хмурым видом. Электрические разряды хлещут вокруг неё, поднимая ветер, треплют её одежду. Её глаза такие тёмные, что кажутся маленькими отверстиями, лишёнными эмоций и чувств. Цзян Чэн задаётся вопросом, убьёт ли она их. Она не убивает их. Не убивает, хотя наверняка хочет. Иногда Цзян Чэн ненавидит свою мать. Он любит её, жаждет её внимания, но он ненавидит её. Ненавидит, как тьма расползается от неё по углам их дома, её горечь и гнев, обретающих форму пурпурных молний и острых, как нож, слов. Цзян Чэн ненавидит своего отца, ненавидит его пассивность, которая разрушила их жизнь, и всегда заставляла Цзян Чэна чувствовать себя неполноценным. Цзян Чэн ненавидит их, но не хочет оставлять их умирать. И всё же его заставляют, заталкивают в маленькую лодку и связывают материным — теперь уже его — оружием. В этот момент он любит свою мать так сильно, так неистово, потому что знает, что она умрёт. Но он ненавидит её, ненавидит за слова, которые она бросает в Вэй Ина, и за то, что она обрекает их на жизнь без неё. Цзян Чэн кричит и борется с путами, всё это время зная, что он не сможет освободиться. Через некоторое время он перестаёт сопротивляться, просто сидит и смотрит на доски. Он делает вид, что не слышит, как его тихие слёзы эхом отдаются в рыданиях Вэй Усяня.

Was never the right time, whenever you called Went little by little by little until there was nothing at all

Когда его сестра истекает кровью у него на руках, Цзян Чэн не испытывает никакого сочувствия к Вэй Усяню. Этот человек разорвал их семью на части, убил тысячи людей и стал монстром. Этот человек не его брат. Адепт ордена Цзян приходит, чтобы забрать Цзян Яньли из его рук, заверяя с каменно-холодным взглядом, что они защитят её тело. Цзян Чэн отказывается это признавать. Он поднимается на ноги и следует за Вэй Усянем к краю обрыва. Он не удивился, увидев, как Лань Ванцзи вцепился в запястье Вэй Усяня почти на полпути к вулкану. Может быть, это жар лавы внизу, но взгляд Цзян Чэна затуманивается, пока всё, что он видит, купается в красном. Он думает, не искажение ли ци настигло его. Цзян Чэн думает о Вэнь Цин и этой дурацкой расчёске, и о том, как он увидел её в первый раз, Цзян Чэн останавливается как вкопанный. У него перехватывает дыхание, сердце стучит в груди, ладони вспотели, стали влажными. Цзян Чэн жил с тревогой пятнадцать лет. У него никогда не было такого хладнокровия, как у брата, и такой беззаботной улыбки. Он никогда не ухаживал за девушкой и даже почти не флиртовал. Вэй Усянь был экспертом в этом, но Цзян Чэн скорее бы откусил себе ногу, чем попросил бы совета. Возможно, это была его ошибка, когда девушка, которая ему нравилась, повернулась и пошла к его брату. Она вернула ему гребень и пошла к Вэй Усяню. И, что ещё хуже, Вэй Усянь тоже бросил его ради неё. Ради её дурацкого ордена, дурацкой редиски, и дурацкой, чёртовой горы. Он отталкивает Вэй Усяня.

Our every moment, I start to replay But all I can think about is seeing that look on your face

Вполне уместно, что Вэй Усянь называет их Гордостью Юньмэна, потому что Цзян Чэн никогда чувствовал себя более гордым, чем в этот момент. Вот он стоит здесь, восстанавливая свой дом, с двумя самыми важными для него людьми в мире. И восстановление, медленная реконструкция — это всё сделал он. В кой-то веки он создал нечто — он оглядывает вокруг и думает, что это действительно что-то великолепное — не его брат. И он чувствует себя плохо, думая об этом, потому что его брат прижимает его к себе и смеётся ему в ухо — и кто такой Цзян Чэн по сравнению с его самоотверженным братом. Как он может завидовать тому, кто не выставляет свою гениальность напоказ? Ну, во всяком случае, слишком сильно. Вэй Усянь отстраняется, оставив лёгкий поцелуй на виске Цзян Чэна, поворачивается, чтобы сделать то же самое с сестрой. Всё хорошо, — думает Цзян Чэн, — мы всегда будем вместе

When you hurt under the surface Like troubled water running cold Well, some can heal, but this won't

Цзян Чэн не помнит, как вернулся домой после смерти Цзян Яньли. Мадам Цзинь, поправляет он сам себя. Не прошло и года с тех пор, как она вышла замуж. Он лежит на кровати и смотрит в потолок, а солнце за окном садится, заливая мир золотистым светом. Его сестра была прекрасна в золоте. Цзян Чэн отказывается думать о своём брате. Ученики стучат в его дверь, предлагая налить главе ордена ванну. Цзян Чэн отмахивается от них. На краях его одежды запеклась кровь, но он отказывается. Могильные Курганы обернулись кровавой баней. Конечно, Цзян Чэн был у подножия горы, разрывая лютых мертвецов в клочья, представляя на их месте Вэнь Нина. Если бы только этот трусливый маленький сопляк не убил Цзинь Цзысюаня… Вау. Цзян Чэн никогда не думал, что доживёт до того дня, когда ему захочется, чтобы павлин был жив. Лунный свет струится через его открытое окно, холодный и бледный, как лицо Вэй Усяня, как лютые мертвецы на горе, как лицо Цзян Яньли… Цзян Чэн покидает свою комнату. Он выходит во внутренний двор, где в небе видна полная луна. Идеальный круг насмехается над ним. Он никогда в жизни не был настолько совершенен. Красный цвет снова появляется в поле его зрения, и он кричит. Цзян Чэн кричит. Он проклинает всё, извергая из себя ругательства и бьёт кулаками по земле. Почему, почему, почему? Почему его цзецзе? Почему его мать, его отец, почему его брат? Что он натворил в своих прошлых жизнях, что подвергло окружающих его людей такому несчастью? Чем он заслужил, что из всех людей от него отвернулся его Вэй Усянь? Он не поднимается с земли до тех пор, пока один из учеников не становится перед ним на колени, мягко берёт его за локти и поднимает на ноги. Цзян Чэн упорно не думает о том, каким должен быть его брат. Его лицо липкое от слёз, взгляд затуманен и отстранён, но ученик ничего не говорит, вежливо отводя взгляд. На следующий день Цзян Чэн отправляется в Башню Кои, чтобы повидать Цзинь Лина. Маленький мальчик спит в своей детской, не подозревая, что никогда больше не увидит свою мать, что вырастет без её тепла, без её прикосновений и любви. Горе не утихает, как он надеялся. Вместо этого оно усиливается, набухая в груди, пока Цзян Чэн не думает, что он упадёт и умрёт прямо там. Вместо этого он остаётся рядом с племянником, наблюдая, как тот растёт и становится всё больше похож на мать. Он унаследовал характер отца, дерзкую гордость и всё остальное, но его глаза — глаза его матери, его нерешительность — от его матери, его дрожащие губы прямо перед тем, как он заплачет — от его матери. Каждый раз, когда Цзян Чэн видит его, его сердце набухает и застревает где-то в горле, и он думает, что изольёт на него всю свою любовь, которая у него есть. Вместо этого он сжимает губы — его сестра делала то же самое — и направляет мальчика к старшим ученикам. Несмотря на то, что он велит Цзинь Лину убраться с его глаз, он следит за упражняющимся ребёнком, оставаясь всегда в пределах видимости. Цзян Чэн клянётся себе, что его племянник никогда не будет расти в одиночестве.

So, before you go Was there something I could've said to make your heart beat better? If only I'd have known you had a storm to weather

Цзян Чэн задаётся вопросом, должен ли он скорбеть о Вэй Усяне. Он видит его в каждом цветке лотоса, в каждом колокольчике ордена, в каждой зелёной бабочке, за которыми они любили гоняться в детстве. Чэньцин заперта в чёрном ящике, запечатанном талисманами, которые может взломать только Цзян Чэн. Призрак Вэй Усяня преследует его. Не мстительный дух и даже не лютый мертвец, но тяжесть горя давит Цзян Чэну на плечи. Гнев становится тем, что формирует Цзян Чэна, он строит стены вокруг него, пока он не превращается в лёд и огонь, такой холодный, что можно обжечься, если коснуться. Какое совпадение, что он родился в единственную снежную бурю, которую, пережил Юньмэн за последние десятилетия. Он становится известен, как Саньду Шеншоу, которого боятся за мстительный дух и поразительное мастерство. Пристань Лотоса меняется вместе с ним, прогоняя прочь годы солнечного неба и краж семян лотоса. Цзян Чэн смутно осознаёт, что его отцу здесь не понравилось бы. Хорошо. — Глава ордена Цзян. Ли Сю Ин — одна из самых умных адептов Цзян Чэна, с лёгкостью взявшая на себя обязанности его правой руки. Это единственная причина, по которой Цзян Чэн не откусывает голову, когда она появляется у его дверей в четыре утра. — Мы нашли ещё одного, — сообщает она с бесстрастным лицом. Цзян Чэн понимает. Он быстро встаёт, кивает, накидывает мантию — ту, что легче всего очистить. Последователь тёмного пути находится в главном зале, крепко связанный и под пристальным контролем. Он одет в те же чёрно-красные одежды, что и Вэй Усянь, распростёртый и застывший на полу. Цзыдянь потрескивает на кончиках пальцев. Остальные адепты выбегают из зала с первым же ударом. Человек кричит. — Пожалуйста, пожалуйста! Я не тот, кто вы думаете! — дико визжит он. Брызги крови касаются лица Цзян Чэна с новым ударом. Разумом он понимает, что если бы Вэй Усянь завладел этим телом одного удара Цзыдяня хватило бы, чтобы изгнать его. Но Цзян Чэн не исключал бы, что в прошлом этот ублюдок мог придумать другой способ вернуться к жизни… — Глава ордена Цзян, пожалуйста… На что ему тоже плевать. Человек кричит и кричит, Цзян Чэн опускает кнут только тогда, когда он замолкает. Перед глазами всё плывёт в красном мареве, грудь тяжело вздымается. В ушах звенит, и он всё ещё слышит смех Вэй Усяня — почему он не может забыть этот смех? — кулаки сжимаются так сильно, что с них начинает капать кровь. Ли Сю Ин входит после того, как в зале воцаряется тишина, молча жестами указывая адептам, чтобы они убрали тело. На её лице никаких эмоций, но Цзян Чэн уверен, что она расстроена, когда она поворачивается к нему. — Не он? Цзян Чэн сжимает пальцами переносицу. — Продолжайте искать, — цедит он сквозь зубы.

So, before you go Was there something I could've said to make it all stop hurting? It kills me how your mind can make you feel so worthless So, before you go

Когда Цзян Чэн распахивает двери храма Гуаньинь, он не удивляется, увидев Вэй Усяня цепляющегося за Лань Ванцзи, потому что а как иначе. Похоже, эти двое теперь чертовски неразлучны. Затем его взгляд падает на Цзинь Гуанъяо, у которого его племянник… Молния Цзыдяня рассекает комнату, прежде чем Цзян Чэн это осознаёт, отбрасывая ублюдка, одетого в золото, назад, к стенам храма. Что довольно забавно, Лань Сичэнь даже не вздрагивает, когда фиолетовая молния проносится у него над головой. Хм. Цзян Чэну нравится этот человек. Цзинь Лин, бежит в объятия Цзян Чэна — ха, это он взял от Вэй Усяня — как только он освободился, и Цзян Чэн сжимает его так крепко, что мальчик может слышать его грохочущее сердце. — О чём, чёрт возьми, ты думал, — кричит он. — Ты что, с ума сошёл? То, что Цзинь Лин вместо ответа просто плачет, беспокоит. Цзян Чэн смотрит на Вэй Усяня поверх головы мальчика. Это твой шанс, А-Чэн. Я поймал его. И вопреки всякому здравому смыслу Цзян Чэн толкает Цзинь Лина к Вэй Усяню — и этому ублюдку Лань Ванцзи — и обнажает Саньду. Пора кончать с этим грёбанным дерьмом. И как же раздражает знать, что всё было скоординировано, спланировано с самого начала. Всё. Падение его ордена, смерть его родителей, его зятя, его сестры. Чёртов Вэй Усянь. Цзян Чэн чувствует себя марионеткой, которую всё это время дёргали за ниточки, и, чёрт возьми, если это не приводит его в ярость. Шестнадцать чёртовых лет. Два десятилетия его преследовал груз ошибок, и теперь из-за этого ублюдка страдает его племянник. Просто чудо, что Цзян Чэн не убил его на месте.

Would we be better off by now If I'd have let my walls come down? Maybe, I guess we'll never know You know, you know

— Ты когда-нибудь думал о том, что всё могло быть иначе? — Цзинь Гуанъяо издевается над ним. — Если бы ты был смелее? Если бы ты стоял рядом с Вэй Усянем, как брат, которым должен был быть? — Не слушай его, Цзян Чэн! — рычит Вэй Усянь. Но как он может не слушать? Это всё, о чём он думал последние два десятилетия. Может, если бы он не подвёл Вэй Усяня первым, тот бы никогда не ушёл. Вэй Усянь никогда бы не променял его на Вэнь, на Лань Ванцзи, на свою великолепную новую жизнь. В конце концов, никто никогда не выбирал Цзян Чэна. Так зачем кому-то оставаться? Вэнь Нин смог сделать то, чего не смог сделать сам Цзян Чэн — он был младшим братом, который преданно оставался с Вэй Усянем. Вэнь Цин удалось сделать то, чего не смог сделать Цзян Чэн — она была лучшим другом Вэй Усяню в течение долгого времени до его смерти. И Лань Ванцзи — Лань Ванцзи всегда был главным сторонником Вэй Усяня, даже когда казалось, что он его ненавидит. А что сделал Цзян Чэн? — В конце концов, ты просто ушёл.

Before you go Was there something I could've said to make your heart beat better?

Иногда Цзян Чэн просыпается в темноте, хватаясь за сердце, сдерживая крики. Он тянется через кровать к кому-то, к кому угодно… Иногда его сны так запятнаны кровью, что всё, что он видит, просыпаясь, красное, он просыпается задыхающийся, заплаканный и такой одинокий. Иногда он слышит голос сестры или зов брата, и даже спустя столько лет он бежит, чтобы увидеть их лица. Потрескивает Цзыдянь, и Цзян Чэн вспоминает свирепый взгляд матери, отстранённость отца. Он жаждет увидеть их лица в последний раз. Но в его покоях тишина, и он один, один, один.

If only I'd have known you had a storm to weather

После того, как Вэнь Нин сунул ему в руки Суйбянь, Цзян Чэн ещё долго сидит просто уставившись на тёмную рукоятку и сверкающее лезвие. Он видит своё отражение в металле, отполированном и остром даже после стольких лет в заточении. Он смотрит на дурацкую красную кисточку на рукояти, у неё тот же оттенок, что и у ленты в волосах Вэй Усяня. Увидев Мо Сюаньюйя впервые, Цзян Чэн сразу же заметил эту ленту. Он увидел Цзинь Лина на земле, высокий конский хвост и эту проклятую красную ленту, развевающуюся на ветру. А-Сянь? — прошептало его проклятое сердце. То был момент сомнений, но после он смог вернуться к привычному гневу, бурлящему и горящему в нём. Гнев был ему знаком. Сейчас он касается лезвия Суйбяня. Он думает о том, каково это — потерять своё Золотое Ядро — спустя двадцать лет ему до сих пор это снится. Он думал, что умрёт от боли. Иногда он жалеет, что не умер тогда.

So, before you go Was there something I could've said to make it all stop hurting?

Прощать сложно. Цзян Чэн смотрит в спину брату, когда тот уходит, — уходит вместе с Лань Ванцзи как и всегда — и думает, не пора ли ему уже простить самого себя. (Честно говоря, он давно простил Вэй Усяня.) И сейчас, больше, чем когда-либо, просто хочет видеть своего брата счастливым. Преданность всё же в природе Цзян Чэна. Он любит, любит, любит… своего брата, свою сестру, своего племянника, даже своего глупого зятя. Годы ненависти к себе, горечи и гнева просочились в эту любовь и исказили её, впились в его душу так, что он больше не может дышать под тяжестью своих чувств. Сейчас, спустя годы после смерти его родителей, Цзян Чэн может признать, что они должны были быть лучше. Может быть, если бы они были лучше, если бы любили Цзян Чэна, его брата и сестру безоговорочно, — если бы любили друг друга без всяких условий, — всё сложилось бы иначе. И Цзян Чэн может признать, что теперь он не может ничего сделать, кроме как двигаться дальше. Прощать сложно. Цзинь Лин — и это забавно, ведь ему едва исполнилось шестнадцать — однажды сказал ему: В этой жизни есть два тошнотворных слова, которые человек должен научиться говорить, несмотря ни на что: прости и спасибо. Прощать сложно, но Цзян Чэн прощает. И благодарит, благодарит бога за ту жизнь, что у него есть. Так что, возможно, пришло время ему простить себя.

It kills me how your mind can make you feel so worthless

— Подожди, — окрикивает Цзян Чэн. Вэй Усянь оборачивается, смотрит огромными глазами, полными надежды, и взгляд его такой добрый. Всегда такой добрый. — Ты… — выдыхает Цзян Чэн. — Останься ещё ненадолго. Мы должны… нам нужно поговорить. Я хочу, чтобы ты остался. Вэй Усянь улыбается и, несмотря на перемену в росте, цвете и форме глаз, в тонких чертах лица Мо Сюаньюйя, Цзян Чэну кажется, что он почти видит старое лицо своего брата. So, before you go