Вся правда об обряде Месгрейвов

      Как вы, наверное, заметили, у меня есть обыкновение хранить записи о раскрытых делах до той поры, когда их публикация не будет представлять какую-либо опасность для участников описанных событий — или пока Холмс не предложит мне написать о них.       Однако события, произошедшие в Харлстоне — нечто иное.       В то время я опасался даже упоминать об этом деле. Обстоятельства расследования были столь неразрывно связаны с нашими личными обстоятельствами, что я не представлял, как описать этот случай и не выдать нашу тайну. Тогда я подумал, что лучше изложить её в виде истории, рассказанной мне Холмсом, чтобы не выглядеть участником происшедших событий. Мне казалось, что так будет безопаснее. И благоразумнее.       И лишь теперь, уже на склоне наших дней, когда Холмс бродит по холмам или исследует то, что выносит на берег прилив, я решил, что могу описать подлинные обстоятельства дела, которое в итоге я назвал «Обряд дома Месгрейвов». Для этого у меня есть две причины: во-первых, я смогу снова пройтись по холмам и долинам моей памяти, вспоминая время, которое приобрело безмятежное сияние минувшего теперь, когда мои суставы всё больше слабеют, а бренному телу не угнаться за вдохновенным полётом души.       А во-вторых, моим самым заветным желанием было, чтобы в далёком и, надеюсь, прекрасном будущем кто-нибудь нашёл эти записки и с сочувствием прочитал о нас в те времена, когда подобные нам люди, которые всю жизнь любят друг друга, могли бы жить, не боясь осуждения или тюрьмы. Я бы желал, чтобы они узнали правду о том, что случилось во время той судьбоносной поездки в Сассекс — поездки, изменившей всю нашу жизнь.       Когда мы отправились в путь, стоял холодный, промозглый осенний день. В последнее время Холмс беспрерывно занимался расследованиями, и его силы были истощены. Он отчаянно нуждался в передышке, и когда его университетский приятель Реджинальд Месгрейв написал ему, приглашая в своё поместье, я настоял на небольшом отдыхе.       В то время мы с Холмсом были друзьями, не больше и не меньше, хотя признаюсь, что в тайных глубинах моего сердца уже неистребимо горело пламя любви, обращая в пепел мою уравновешенность и стойкость.        В спокойные минуты, когда мы вдвоём сидели в нашей гостиной, — я за письменным столом, а он в кресле — и тиканье часов отсчитывало секунды уютного домашнего времяпровождения, я испытывал спокойное чувство целостности, осознавая, что ничто другое не может его вызвать. Это побуждало меня находить тайную радость в мелочах. Даже такой маленький подарок, как взгляд или улыбка, могли меня согреть, и для меня стало уже привычным жить от одной такой минуты до другой.       Например, в то утро, когда мы покинули нашу уютную квартиру на Бейкер-стрит и направились в сырой, насквозь продуваемый ветром Харлстон, мы ехали в двуколке на последнем этапе нашего пути. Утренний воздух был свеж, туман рассеялся, но за городом было гораздо холоднее, чем в Лондоне. Мы сидели, прижавшись друг к другу, чтобы согреться — Холмс укрылся какой-то потрёпанной шалью, которую нашел под сиденьем — и говорили о предстоящей поездке, но признаюсь, что большая часть моего внимания была сосредоточена на ощущении его бедра, прижимающегося к моему.       Читающий эти строки, возможно, не знаком с моими рассказами, опубликованными в «Стрэнде», поэтому может не иметь представления о силе, заключённой в этом бедре, о его длине и изяществе, так что узнайте тот факт, что ноги Холмса были прекрасны. В нём было прекрасно всё.       Скорее всего, в то время я недооценивал силу моих чувств к нему. Или, может быть, годы, проведенные вместе, расцвечивают теперь каждый дюйм моих воспоминаний, окрашивая их розовым отблеском романтизма. Я не знаю и не уверен, что это имеет для меня значение.       Я хорошо помню, как щёки Холмса раскраснелись от свежего ветра, а когда он говорил, в его глазах появлялся блеск. Было настоящим облегчением видеть его таким бодрым после болезни.       — Месгрейв — потомок одного из древнейших родов королевства. — Холмс шевельнулся, и на какое-то время его бедро прижалось к моему ещё плотнее. — В нашей студенческой среде не особенно любили его, считая гордецом, хотя мне лично всегда казалось, что его высокомерие было напускным, и за ним скрывалась робость и неуверенность в своих силах. Всякий раз, когда я смотрел на его бледное, с резкими чертами лицо и горделивую осанку, мне всегда невольно представлялись серые башенные своды, решетчатые окна и все эти благородные остатки феодальной архитектуры.       Я сказал, что если ему не особенно приятен Месгрейв, то не следовало бы принимать его приглашения. Несколько минут мы в шутку пререкались — это был долгожданный знак, говорящий о том, что Холмс уже не так болен, как может показаться на первый взгляд — а затем он уперся каблуками в большой дорожный сундук, стоявший у его ног. По его словам, там находились отчёты о его старых делах.       На тот момент мы с Холмсом провели вместе уже достаточно времени, и я гордился нашей дружбой. И я почувствовал некоторую обиду оттого, что у моего друга хранились записи о его ранних делах, и он ничего мне об этом не говорил. Даже если он не хотел, чтобы я описал их для печати, мне все же очень хотелось прочитать о них.       — Здесь дело Вамбери, виноторговца, происшествие с одной русской старухой, подробный отчет о кривоногом Риколетти и его ужасной жене, а ещё странная история алюминиевого костыля.       — Алюминиевого костыля?       — Теперь это кажется небольшим recherché*.       Следует признаться, что к тому времени, когда мы прибыли на место, я почти забыл о своей обиде. Отчеты! О его ранних делах! И по какой-то причине, известной только самому Холмсу, он скрывал их от меня.       Подъехав к замку, мы увидели, что нас встречает худощавый, темноволосый дворецкий Брайтон. Он был точно таким, как его описывал Холмс: школьный учитель без места, с той только разницей, что он оказался несколько старше, чем я ожидал. Он держался почтительно, но чувствовалось, что это качество — результат сознательных усилий, а не присущая ему черта характера.       Месгрейв, однако, произвел вполне благоприятное впечатление. Его глаза были острее и ярче, чем я ожидал, а сам он был немного полнее, чем я успел нарисовать себе в воображении. В очертаниях его тонкого рта было что-то рыбье. Возможно, с годами он изменился. Возможно, Холмс тоже нашел его изменившимся. Во всяком случае, он тепло нас приветствовал, и, казалось, был искренне рад приему гостей. Я был впечатлён, когда узнал, что он является членом Парламента, хотя меня это не удивило. Холмс вполне свободно общался с самыми разными людьми, и для него было вполне обычным делом утром встретиться с представителем высшего общества, а после обеда оказаться в компании мальчишек из «нерегулярных частей с Бейкер-стрит». Это практически стало фактом нашей повседневной жизни.       (Когда я думаю об этом теперь, то странно, что я вообще уяснил его общественное положение. Полагаю, я могу списать это на самомнение молодости).       Холмс оставил меня с нашим багажом в обществе Брайтона, а сам присоединился к своему старому товарищу.       — Мистер Холмс говорил мне, что вы музыкант. Это так? — спросил я у Брайтона, пытаясь увести его в сторону от разговора о срезе каменной кладки или воспоминаний о годе, когда им пришлось выровнять грунт для клумбы. Полагаю, что мог бы изобразить большую заинтересованность в беседах на эти темы, но позади у меня был длинный день, полный забот о Холмсе и о нашем багаже. Я очень устал.       Брайтон кивнул, закладывая руки за спину.       — Да, сэр.       — На каком инструменте вы играете?       — Почти на всех, какие есть в современном оркестре. Мне нравятся все.       Мне пришлось собраться с силами, чтобы скептически не закатить глаза.       — Правда?       — Но если настаивать на определённом выборе, то это будет флейта. Однажды мне в руки попала редчайшая флейта-пикколо, которую, полагаю, можно датировать…       К счастью, в эту минуту от тени, словно призрак, отделилась фигура служанки, и лицо Брайтона помрачнело.       — В чем дело, Рэчел?       Девушка, нахмурившись, отвернулась и пошла прочь.       Я с любопытством вгляделся в его лицо, стараясь найти на нём объяснение происшедшему, но оно было непроницаемо. Однако самообладание дворецкого заметно пошатнулось, и вместо того, чтобы продолжать лекцию об истории флейты, он просто велел слугам отнести чемоданы в наши комнаты. Я же остался у крыльца, чтобы расплатиться с возницей, и гадать, куда исчезли Холмс и Месгрейв.

__________________

      Месгрейва я нашел во дворе. Он в задумчивости прохаживался по дорожкам.       — Доктор Уотсон, — сказал он, кивнув мне. — Холмса проводили в его комнату. Он, похоже, нездоров?       Чтобы не беспокоить его старого друга, я ответил с улыбкой:       — Он немного простыл. К счастью, это заболевание в лёгкой форме.       — Вам лучше знать. Я слышал из надёжного источника, что вы прекрасный врач.       Я моргнул от неожиданности:       — О, благодарю.       Любопытно, где он мог обо мне слышать? Я считал, что мои профессиональные навыки несколько притупились со времени моего знакомства с Холмсом. В особенности потому, что теперь мне чаще приходилось держать в руке револьвер, чем стетоскоп.       — Позвольте спросить, вы это слышали от моего бывшего пациента?       Он приподнял бровь:       — Да ведь я слышал об этом от самого Холмса. Я думал, что это очевидно. — Он не улыбнулся, но в его глазах блеснул некий огонек. Я предположил, что это могло быть проявлением той неуверенности, о которой говорил Холмс. — Это была моя попытка пошутить.       — А, — я посмотрел на него, потом по сторонам, не зная, что сказать. — Он мне льстит.       — Уверен, что нет.       Я поймал взгляд Месгрейва, и его выражение навело меня на мысль, что он явно знал Холмса лучше, чем тот предполагал. Я усмехнулся.       —  Нет, не льстит.       — Вам в лицо, конечно же, нет. Это не в его характере. Всё самое важное он держит при себе.       — Странно. Он и о вас говорил что-то подобное.       До сих пор не знаю, почему я это сказал. Слова как будто вылетели сами собой, о чём я немедленно пожалел. В ответ я ожидал встретить пронизывающий взгляд, но Месгрейв лишь странно улыбнулся и повёл меня в дом, пробормотав на ходу:       — Что ж, этого следовало ожидать.

__________________

      Я нашёл Холмса на втором этаже, в просторной комнате, где уже был зажжён камин. Он сидел, закутавшись в плед, и смотрел на пляшущие языки огня. Я вошёл без стука и сел на свободный стул.       — Вы поговорили?       Холмс наклонил голову, показывая, что услышал, но не оторвал взгляд от огня, и всё, что он сказал в ответ, было лишь тихое:       — Хм…       — Вы поговорили с Месгрейвом?       — Хм?       Я вглядывался в его профиль. Он провел рукой по волосам.       — Холмс. Что происходит?       Наконец Холмс медленно повернул голову и взглянул на меня так, словно я намекнул, что он сжег любимого щенка Месгрейва.       — Ничего. Почему вы решили, что что-то не так?       Я приподнял бровь, не отрывая от него взгляд.       Холмс раздражённо вздохнул, приподнялся, но тут же вернулся в кресло, усевшись боком и взметнув на воздух край пледа как крыло большой птицы.       — Не знаю, как я здесь выживу, — с досадой сказал он, сопроводив свои слова властным жестом.        — Неужели вам так холодно, Холмс? Огонь даёт столько тепла, что нагрелось даже сиденье.        В порыве поиска доказательств я встал и сперва приложил ладонь к его лбу, а затем провел ею по его шее от уха до воротника. Кожа Холмса была почти горячей, но ведь он сидел прямо перед камином.       Я немедленно прекратил свое обследование, когда Холмс вдруг взглянул на меня со странным, настороженным выражением. Я осознал, что позволяю себе вольность, к тому же слишком интимную, даже учитывая наши отношения. Испарина с его кожи слегка увлажнила мне пальцы, и я незаметно вытер их о ткань своих брюк.       Холмс продолжал смотреть на меня, даже когда я снова уселся в своё кресло. Я тоже не отрывал от него глаз, но во рту у меня пересохло, и я не нашёлся что сказать. Я снова встал с кресла:       — Когда мы сюда поднимались, Месгрейв упомянул, что ужин подают ровно в семь. Брайтон сердится, если его заставляют ждать. Пожалуйста, будьте готовы к этому времени.       Я ожидал, что Холмс что-нибудь ответит, но вместо этого он отвернулся и вновь стал глядеть на пламя в камине. Я вздохнул и выскользнул из комнаты, намереваясь почитать перед ужином.

__________________

      Около семи я постучал в дверь Холмса. Ответом был лишь всплеск воды, поэтому я осмелился войти без приглашения, ожидая увидеть его уже одетым и заканчивающим умываться.       Комната была пуста. Мой взгляд упал на дорожный сундук, который послужил нам подставкой для ног в экипаже. Теперь он был открыт, предоставляя своё содержимое взорам любопытных, включая и меня. Следя за дверью ванной, откуда доносился плеск, я пробрался в комнату, чтобы хоть краем глаза посмотреть на эти ценности.       Прежде всего я взял в руки свиток бумаг, перевязанных лентой. Меня охватил трепет предвкушения — ведь я уже довольно долго размышлял о ранних делах моего друга и не раз прибегал к разным ухищрениям, чтобы он рассказал о них. Однако прежде чем приступить к чтению, я бросил взгляд на стоявший рядом маленький столик, и сердце моё упало, а бумаги были забыты: там сгрудились, являя собой печальное зрелище, бутылочка кокаина, резиновый жгут и пустой стеклянный шприц.       Я всегда открыто не одобрял методы, при помощи которых Шерлок Холмс разрушал свои разум и тело. Некоторые мои коллеги рекомендовали кокаин как средство от многих заболеваний, это правда, но я бы предпочел, чтобы мой друг нашел иной способ стимулировать свой ум во время перерыва в работе. Холмс был мне слишком дорог, чтобы я допускал по отношению к нему малейшее легкомыслие даже до событий того уикэнда, и я знал, что нарушение работы его ума было одним из его главных кошмаров.       Я задавался вопросом, задумывался ли он когда-нибудь о том, что я чувствовал, когда видел, как он обращается со своим гениальным умом, вонзая в него шпоры искусственной стимуляции, доводя до высочайшего напряжения, до мучительной остроты, за которыми следует неизбежное падение в пропасть меланхолии. Сам Холмс говорил, что, приняв кокаин, чувствует себя самим собой более, чем когда либо, но, по правде говоря, в те минуты я его почти не узнавал: это был кто-то другой.       И когда Шерлок Холмс исчезал, я тосковал по нему.       С глубоким и мучительным чувством печали я встал и выскользнул из комнаты, пока меня не увидел Холмс. Я не хотел снова говорить с ним о кокаине, и мне нужно было немного побыть одному перед ужином. Я должен был собраться с силами: ведь мне предстояло ужинать в обществе «другого» Шерлока Холмса.