Вполне вероятно

Я люблю тебя. Это значит - я желаю тебе добра. ©

Он шагает по району От двора и до двора, И опять на нём погоны, С пистолетом кобура. Он с кокардой на фуражке, Он в шинели под ремнём, Герб страны блестит на пряжке Отразилось солнце в нём! ©

Они сидят в баре. У самой стойки. Место, надо сказать, преотвратное – тесно, куценько и прокурено, даром, что Невский в пяти минутах ходьбы. Людей – яблоку негде упасть. Шумно. У них с Димой – вроде как – свидание. Валя – взрослый мальчик, Валя дорос до спонтанных встреч с красивыми мужиками в хуевых рюмочных. Вале страшно. Они тут – кажется – не по-детски и не по-дружески, и от этого даже барный стул под Калигари качается как-то деликатно. У него явно сломана ножка – не с концами, конечно, а так, неудачно подклеена. Сидеть можно, наверное, но если перепьёшь и неудачно откинешься на спинку, то наебнешься и будет больно. Валик с дурацкой мебелью родство чувствует почти на клеточном уровне. С ним, вообще-то, тоже можно, но лучше не надо – пожалеешь потом. Под Дубиным ничего не шатается. Он сидит абсолютно спокойно. Они оба уже пьяны. Возможно, именно это тянет Валю за язык. /возможно – он просто мазохист и не приспособлен быть любимым/ – Я в детстве очень любил стихотворение про дядю Стёпу. Ты знаешь, думаю, все когда-то читали, его ещё Михалков написал, не который Никита, а другой, старше... Дима смотрит удивлённо, но молчит. Им наливают ещё настойки. Клюква. Пьют махом. Горько, кисло и очень свежо. Валентин не врёт – он действительно иногда перечитывает эти стихи, даже помнит некоторые строчки наизусть. Валентин вообще не склонен ко лжи. В шесть он честно говорит воспитательнице в детском саду, что хочет быть Степан Степанычем, таким же высоким, таким же сильным, таким же, и уже в пятнадцать делает всё, чтобы достигнуть цели. «Всё» включает в себя вечно утянутую пищевой плёнкой грудь, комок носков в мешковатых джинсах и регулярные походы к психиатру. – Я даже мечтал стать, как он. Ми-ли-ци-о-нер, звучало-то как красиво. Только оказалось, что из Лерочек Стёпы получаются на редкость плохие. – Валь? Валя по документам мужчина всего шесть лет как. У Вали нет и вряд ли когда-нибудь будет член, у него женское и мягкое между ног, и то – уже не до конца, гистерэктомия – одна из операций по хирургической коррекции пола, включающая в себя... вместо того, что делало его тело женским, у Вали теперь татуировка паука над пупком, закрывающая причудливый шрам от лапароскопа. – Я двадцать пять лет как Валя, Дим. – девятнадцать Валерия, шесть Валентин. Удивительное рядом. – Хочешь что-то сказать – пожалуйста, а одёргивать не надо. Я не закончил. Это ему, Гашпарову, ещё повезло. С психиатром, с родителями – которые, пусть не поняли, но хотя бы постарались принять. С тем, что гормональная терапия началась рано, а хлипкая оконная рама вылетела, не выдержав повисшего на ручке тела в петле. Он так и рассказывает Дубину – где-то язвит, о чём-то шутит, только плохо понимает, о чём именно. Дима криво улыбается: – Феноменальная удача. И это всё. Конец. Аут. Эта улыбка, Валя уже знает, значит – скоро он будет сидеть на другом табурете перед кем-то ещё. Или не скоро. Или не будет вообще – сердце-то не обманешь, сердце – глупая мышца, дрянь, охочая до конкретных рук, зелёных глаз и светлых волос. – Я устал, Дим. Поздно. Давай домой. Дубин вызывает такси на один адрес. Дубин везёт его к себе. Жизнь – ироничная и жестокая сука иногда. В туалете маленькой типовой студии пахнет сигаретами – Дима не курит, это тянет из общей вентиляции, от соседей. Валик стягивает с себя одежду, смотрит в зеркало. За шрамы на груди цепляется глаз. Он хочет секса. Хочет не так, как обычно хотят после хорошего свидания – димино тело красивое, но физически у Калигари совсем тишина, между ног жарко и сухо – а только потому, что вторая возможность вряд ли представится. «Интересно, – лениво от выпивки думается Вале. – Мы совпадаем в предпочтениях?» Есть ли шанс, что Дима любит пожестче? Возможно. /Возможно, у него в принципе на тебя не встанет. Есть шанс, что Дима не поклонник анатомических диковинок и следов операций на теле/ Валентин ополаскивает лицо холодной водой и выходит из ванной. Несмотря на то, что на улице темно, окно зашторено. Глаза, привыкшие к свету, бессильны и слепы в темноте. Дубина не видно, его присутствие в комнате только угадывается. Рубашка и джинсы мешаются в руках. – Всё в норме, Валь? Он – слепой котёнок, движущийся на голос. Он – натянутая под чужими пальцами гитарная струна. Он хочет. Хочет-хочет-хочет. Пожалуйста. Дима не возбуждён от слова совсем, и Валик лезет ему под свитер ладонями. Его хватают за запястья – не больно, совсем не больно, но показательно. Это предупреждение. – Нет. – Нет? – Ты не в том состоянии. Я не стану. Полутораспальная кровать задвинута в угол, к окну, как будто до своей взрослой, большой, обрамлённой двумя тумбочками по бокам постели Дубин ещё не дорос. Валю укладывают к стенке носом, укрывают одеялом и едва ли колыбельную не поют. – Спи. Не больно и не обидно. Неприятный комок стоит в горле – от такого не заплакать толком, да и не плачут пацаны с Васильевского никогда, но вдохнуть и выдохнуть проблема. Он засыпает на удивление быстро, но привычно без снов. Утром раскалывается голова, аспирин и стакан воды находятся у постели. Находятся, а вот Дима — нет, он, должно быть, ушёл ещё до восхода солнца, не стал будить. Это всё. Валя – взрослый мальчик, Валя дорос до спонтанной влюблённости в очень вежливого и действительно хорошего парня. Валя умеет понимать намёки и ему уже не страшно – нечего бояться, если всё уже произошло. Коротким сообщением Дубин просит кинуть ключи от квартиры в почтовый ящик, благодарит за чудесный вечер, и тишина в их личном радиоэфире висит две с лишним недели. Трещат помехи – Валя злится: на парней с девушками, парней с парнями, на одиноких парней, на людей в форме и на себя до кучи. С той стороны – ровный белый шум, Дима молчит. Он объявляется на пороге как раз в тот день, когда Валик решает – стереть его номер с телефона или наконец позвонить. Приходит на ночь глядя с корягой и пакетиком ракушек в руках. – Прости. Я не знал, что подарить, цветы же лучше не надо, а потом вспомнил, что ты говорил про змею. Милые финтифлюшки в террариум. Забавно. /Прости. Я не знал, как подступиться, когда понял что ты – чертов фрик/ /Прости, ты родился не в своём теле и до конца жизни будешь об этом жалеть/ /Прости его, Валь/ Пощёчина получается звонкая, но не очень болезненная – оказывается, дорогих сердцу людей Валя не может по-настоящему ударить, даже если он очень зол. Дима отводит взляд. – Ну, это достаточно честно. – Входи. Дубин проносит ебучую декоративную ветку через порог, захлопывает дверь неловким движением ноги, ставит украшение прямо на пол в прихожей. Калигари открывает рот, но говорить почему-то начинает Дима. – Я был не в курсе... – Естественно. Странно сидеть на гормонах и трепаться об этом всем, кому ни попадя. Возможно, таким пренебрежительным тоном Валик специально пытается задеть. Наверное, он перебивает потому, что давно понял – ещё со времён стажировки у Грома Диму это бесит. /С какой-то вероятностью Вале так больно, что разумные аргументы толком не воспринимаются под напором разочарования и обиды/ – ...Был не в курсе того, как с тобой говорить и через что ты прошёл, чтобы стать собой. Я читал обо всём этом последние несколько дней, про операции, тембр голоса, утяжки... Я не хотел сделать больно, Валь, но так увлёкся, что всё-таки получилось. Прости. – Извинения приняты, – и неважно, если они даже не произнесены вслух. Дима щёлкает выключателем. Темно не становится – через окна пролезает назойливый свет фонарей. К кровати идут на ощупь, не отрываясь друг от друга, и Валик где-то теряет надетую на тело домашнюю майку. Черепа со стенки смотрят неодобрительно. Дима всё равно включает ночник у кровати – хочет рассмотреть. Валит на спину, садится на бёдра сверху. Гладит пальцами шрамы на груди, всей ладонью – живот. В глаза смотрит. Дима – сам свет, ласковый и тёплый. – Почему паук? – взгляд нежный-нежный, руки мягкие, постель большая. Трезвая голова отказывается соображать. – Что-то ваше неформально-тантрическое? – Что-то наше хорошо закрывающее шрам. Больше они не говорят, а Дубин не смеётся, даже взглядом улыбнуться не смеет – серьёзным становится, собранным. Гладит его, Валю, по выбритому затылку, распускает тугой пучок (тело валькино млеет, мурашками покрывается из-за сильных пальцев, чешущих уставшую от причёски кожу головы). Тянет отросшие пряди, вылизывает место на шее, где под кожей прощупывается пульс. Целует грудь, и кусается, и самыми кончиками пальцев гладит соски – а ещё смотрит-смотрит-смотрит, неотрывно, неусыпно, всё ли идёт как надо, хорошо ли, правильно ли Валику с ним. Дима – хороший любовник. Дима раздевается сам и стаскивает с Калигари штаны. Дима не убирает его руки, просто просит не закрываться и не сводить колени, пока он достаёт смазку и презервативы из кармана лежащих рядом джинсов. Валик слушается. Валик надеется, что у мужчины рядом с ним стоит не потому, что из жалости он наглотался таблеток. Валик здорово заведён, но физиологически этого почти не заметно – сухость влагалища относится к обратимым изменениям маскулинизирующей гормонотерапии – и он просто надеется, что Дубин поймёт. Дубин, видимо, знает: пальцы у него умелые, неторопливые, такие, которыми не ебут как в порно, только выглаживают и смазывают, готовят к действительно приятным вещам. – Родной. Золото. Мой мальчик. От первых толчков Валю протаскивает по кровати, и это совсем, нихуя не телесное. Это больше и глубже, острее, это потому, что во взгляде Димы трепет мешается с чем-то первобытным, и если вот сейчас взять темп хоть немного быстрее, их обоих закоротит к чёртовой матери. Время – поздняя ночь. Стоны – громкие. Поцелуи – больно, потому что не пытаться сожрать друг-друга не получается. Всё заканчивается до обидного быстро, но впервые за долгое время Вале так удивительно хорошо, что судорогой сводит озябшие ноги. Дима вытаскивает из-под него одеяло и даёт греть замерзшие ступни, прислонив их к своим щиколоткам. Вполне вероятно, что это у них надолго.