Как об стенку горох

В приоткрытое окно обильно вливался надрывный птичий щебет, сыпался приглушённый шум дороги и настойчиво карабкалось амбре подгоревшей у кого-то из соседей яичницы. Но, несмотря на этот бодрящий коктейль, просыпаться было трудно. Видимо, подсознание справедливо считало, что, в принципе, и не стоит. Кое-как вынырнув из мутной дремотной паутины, Лиля сдавленно застонала от тут же ринувшихся в атаку воспоминаний о вчерашнем, от скрутившего желудок панического страха и чувства вины, от осознания, что жизнь больше никогда не будет прежней. Рывком села на кровати и сжала голову руками, словно это могло хоть как-то ослабить натиск или отмотать время назад, в момент хотя бы на пару секунд раньше того, как она сделала то, что сделала. На пол с шорохом посыпались карты. Лиля бездумно уставилась на усеявшие ковёр прямоугольники, перевела взгляд на прорехи в ровных рядах красных карточных рубашек, стильным рисунком украшающих пододеяльник со стороны головы. Обычно она была аккуратней: если чувствовала, что засыпает, не закончив пасьянс, врисовывала неразложенные карты куда попало, чтобы с утра не искать под кроватью. Но вчера точно было не до аккуратности, она просто автоматически перекладывала их с места на место, чтобы не тронуться умом, и чудо, что вообще смогла уснуть. Первым порывом было бежать в гостиную, проверить, не поменялась ли ситуация в лучшую сторону. Лиля уже даже спустила босые ноги на пол и дёрнулась вперёд, но вместо того, чтобы куда-либо бежать, обмякла и тяжело выдохнула. Поздно и бессмысленно метаться, время уже либо не играет никакой роли, либо безвозвратно упущено. Она встала возле кровати на колени, расправила пододеяльник, собрала карты и всё-таки принялась старательно укладывать их в белую поверхность. Положить карту в пробел, подровнять по краям соседних, слегка надавить и прогладить двумя пальцами, лишая объёма. И ещё, и ещё раз, по привычке стараясь сделать расклад максимально похожим на фабричный орнамент. «Зачем, зачем было открывать эту проклятую дверь?! – билось в голове тоскливое и бесполезное. – Никогда никому не открываю, так какого же?!» А ведь пятница так хорошо протекала. На четвёртый день простуда почти совсем отступила, температура спала, горло затихло, сопли вели себя прилично, и можно было, наконец, получить и пользу, и настоящее удовольствие от сидения дома. Для очистки совести покорпев немного над заброшенными институтскими заданиями, посмотреть пару фильмов и почитать, не опасаясь, что слезящиеся глаза в процессе слипнутся сами собой и планшет ударит по носу. А ближе к вечеру поболтать по скайпу с мамой, не рискуя напугать её видом красного носа и скрипучим голосом. Но в половине пятого в мирный отдых вторгся Макс Подлегаев со своей общественной инициативой, и жизнь пошла под откос. При мысли о Подлегаеве тело от пяток до макушки прошило электрической болью. Жалость, раздражение и страх сплавились в такой тугой комок, что казалось, ещё немного – и он, проломив грудную клетку, вывалится на пол гигантским грецким орехом. Пора было положить этому хоть какой-то конец, но первый импульс угас и теперь Лиля чувствовала, что не готова. Сгорбившись как столетняя старуха и стараясь не смотреть в дверь гостиной, она прошла в высокую гулкую ванную, выложенную белым кафелем. Висящее над раковиной большое зеркало в массивной золочёной раме безжалостно отразило залёгшие под красными от слёз и недосыпа глазами тени. Запавшие щёки, бледная кожа, тускло блестящие в свете бра, по-азиатски гладкие волосы до подбородка… Ассоциация с девочкой из «Звонка» оказалась настолько яркой и подходящей случаю, что умываться и чистить зубы пришлось над ванной. На кухне стало ещё хуже. При взгляде на чёрно-белый шахматный рисунок плитки, на красно-зелёный гарнитур из натурального дерева, на круглый, деревянный же стол и резные, обитые бархатом стулья у большого балконного окна в голове так и звенели Максовы возгласы, полные восторженного недоумения и плохо скрываемой зависти. Но главное – на столе до сих пор стояла тарелка, полная принесенных им пирожков, и две чашки, одна из которых была красноречиво врисована в стол. «Говори тебе, не говори – как об стенку горох», – сетовала мама каждый раз, как Лиля забывала что-то броское врисованным в видное место, и ей приходилось объяснять случайным гостям, зачем и кем на дверце, например, холодильника до жути правдоподобно изображена табуретка в натуральный размер, посреди стены в коридоре запечатлена кофта, а угол стола украшен мастерским натюрмортом из пары-тройки желтобоких яблок. Нельзя же запросто сказать посторонним людям, что подметать удобнее, когда на полу ничего не стоит, нельзя пожаловаться, что по возвращении из школы иногда так приспичит, что долгий путь до вешалки может оказаться чреват, а из-за проезжающего под самыми окнами трамвая фрукты вечно выпадают из вазы и катаются по столу, норовя свалиться. «Ты там погибнешь! – плакала мама, когда Лиля собирала чемоданы, упихивая на страницы альбомов для рисования любимые книги, банки с консервацией на первое время, немногочисленную бижутерию и денежный запас – самое тяжёлое по весу и то, что легко, но очень нежелательно было потерять. – В научных лабораториях окажешься или для криминальных элементов в таких же вот альбомах станешь краденое таскать – кто первый тебя раскроет. Шила в мешке не утаишь!» Лиле удавалось утаивать на протяжении почти всего первого курса. Понимая, что теперь ответственность целиком на ней и некому прикрыть спину, она не просто вовремя доставала из поверхностей всё, что, пребывая на них в рисованном виде, могло вызвать подозрения. Она, усовершенствовав отработанную ими с мамой схему, сделала так, чтобы подозрений было не у кого вызывать. Вообще не пускала соседей за порог и в институте держалась отстранённо, быстро отбив интерес даже у тех, кто поначалу пытался общаться. Подумаешь, не такая уж проблема для интроверта. Временами, конечно, становилось одиноко и тоскливо, но Лиля считала это сносной платой за безопасность. Зато можно было гордиться самостоятельностью, радоваться столице за окнами и умиляться тому, что училка истории в мамином лице наконец-то официально сошлась с физруком Михаилом Фёдоровичем, чего никогда бы не произошло, продолжай на маме висеть необходимость скрывать Лилину тайну. А потом Подлегаев начал истерить и Лиля от неожиданности в секунды пересрала все свои старания. Она до сих пор не понимала, зачем он явился. Ну староста, ну должен быть в курсе дел каждого из группы, ну и что? Она всего-то на четыре дня выпала. Позвонил бы, она бы ответила спасибо-ничего-не-надо-в-понедельник-приду, и все остались бы довольны. Но, видимо, активистам плохо спится без инициативы. «Ого, Бойко, охренеть! – заявил он с порога, заглядывая в прихожую. – Охуеть, я бы даже сказал, чего уж!» За матом он в карман не лез, даром, что отличник, так что к этому давно уже все привыкли. А Лиле и вовсе было не до того, когда Макс, ткнув ей в руки вкусно пахнущий выпечкой бумажный пакет, без всякого приглашения протиснулся мимо в коридор. Снял и пристроил на вешалку свою неизменную, нелепо пёструю куртку, по целлофановому шороху которой «хвостатые» должники определяли его из-за угла за десять метров и ухитрялись сбегать. Сковырнул с ног потёртые кеды, размотал с тонкой шеи шарф и уверенно устремился в недра квартиры. До того, как Лиле наконец удалось завернуть его на кухню, он успел пронырливым хорьком оббежать гостиную, кабинет и даже сунуть нос в спальню, всё потрогать, везде позаглядывать и сделать поверхностные выводы. «Не ожидал чего-то, что ты мажорка… – качал он головой, ёрзая задом по бархату, словно никак не мог поверить, что сидеть на кухонном стуле может быть так удобно. – Как дом твой ещё с улицы увидел – впал в пролетарский шок. Я думал, в таких только старые аристократы живут, певцы там да актёры». И академики, хотелось добавить Лиле, и рассказать, что в браке с одним из них состоит её двоюродная тётка. Только вот, во-первых, сказывалось отсутствие практики светского общения, а во-вторых, оказалось вдруг, что не такой уж хороший из Лили конспиратор. Поэтому вместо того, чтобы поддерживать беседу с без умолку болтающим Подлегаевым во время всей этой захватнической экскурсии, она старалась сделать лицо кирпичом, скрывая панику сначала по поводу врисованной в кожаную обивку дивана стопки художественных альбомов, потом тех самых карт на пододеяльнике и наконец – украшающего стену в гостиной панно из веток, листьев и цветов. В возможности по-человечески помыть руки и освежиться гостю вообще пришлось грубо отказать – Лиля вовремя вспомнила, что вчера, принимая ванну, от нечего делать врисовывала в плитку над ней пену, туда же впихнула жёлтого резинового утёнка, непонятно откуда взявшегося в квартире бездетной пары, а завершила картину вырезанной в форме облака голубой мочалкой. Не оставалось ничего, кроме как соврать, что прорвало трубы. На кухне же взгляд постоянно притягивал распечатанный, раскрытый на середине труд по теории литературы, который Лиля правила с утра, а потом врисовала в стол, чтобы не заляпать во время обеда. Макс, как назло, то и дело бездумно обводил указательным пальцем контуры страниц, и можно было только надеяться, что, занятый едой, вчитываться он не станет. «Ты попробуй-попробуй, – предложил он, улыбаясь и пододвигая к Лиле тарелку с немилосердно аппетитными на вид пирожками. Сам он уже с азартом доедал второй, запивая его заваренным Лилей чаем и облизывая с губ повидло. – Это у нас возле общаги маленькая пекарня недавно открылась, дёшево и зашибись как вкусно, все наши там отовариваются.» «Я такое не ем». Лиле казалось, она сказала это печально, но Макс, очевидно, услышал что-то другое. На пару мгновений замер, прикрыв глаза и приподняв брови, а потом шумно выдохнул, сощурился и откинулся на спинку. Было ощущение, что в чашу его терпения только что с неприличным хлюпом упала последняя капля. «Бойко, вот ты мне честно скажи, ты почему себя со мной ведёшь так, словно я тебе в кашу насрал? – с обманчивым спокойствием поинтересовался Макс, вертя в пальцах третий пирожок. – В институтских коридорах морду воротишь, ни привет тебе, ни пока. Спросишь у тебя что-то – цедишь сквозь зубы и смотришь мимо, вроде у меня жопа бегемота во лбу. Да ты вообще со мной типа нормально разговариваешь только у Павла Евгеньевича на парах, когда мы сцепляемся по поводу какой-нибудь литературной нетленки, и то у тебя харя такая, словно я заведомо ничего умного сказать не могу. А мы оба отличники, между прочим! Считаешь себя круче, да? – он нервно бросил пирожок обратно в тарелку и зло посмотрел прямо в глаза. – Я-то наивный думал, может, ты хоть дома растаешь под натиском моего, блядь, обаяния. А ты тут вообще смотришь на меня, как на вшу, привезенную из лагеря, вроде решаешь, как быстрее вывести. Это потому, что я дремучая провинция? Ты, со своей квартиркой и золотой ложкой в одном месте, крутая по праву рождения, а мне ещё выгрызать и выгрызать? Ты во что капризно пальчиком ткнёшь, небось папочка и мамочка сразу всё предоставят по первому требованию. Куда уж тебе жрать мои пирожки или мне что-нибудь из своих деликатесов предложить. Жри, Максик, сам свою дешёвку и вали поскорее отсюда, не пачкай мне секондом обивку, так?» Лиле очень хотелось сказать, что она вовсе не пытается его унизить, что отстраняться – это привычка, она же со всеми так, она и подумать не могла, что это выглядит оскорбительно. Что спорить с Максом на литературе ей страшно нравится, как раз потому, что он умный. Что она такая же провинция, а квартиру тётка с мужем, сваливая на ПМЖ в Англию, по необъяснимой прихоти не продали, а оставили ей в наследство. Что она сама до сих пор иногда, садясь пить утренний кофе вот в этой самой кухне, боится проснуться. Что это не она капризная, а её организм со своей пресловутой аллергией на сладкое, и что в холодильнике у неё всего лишь остатки куриного бульона, гречка, консервированные помидоры и колбасная жопка – она же уже три дня из дому не выходила. Это всё толкалось и рвалось наружу, но Лиля успевала только бессильно открывать и закрывать рот, по-рыбьи хватая им воздух – Макс не давал ей вставить и слова, войдя в раж и продолжая сыпать уверенными предположениями. «Я даже на толчок твой сесть недостоин, Бойко? От меня что, воняет? Да вроде не должно, я люблю быть чистым, хоть в общаге это и особый квест. Или я стрёмный какой-то, что ли? – он вскочил, заставив остервенело мотающую головой Лилю вскочить тоже. Оттянул на плоском животе широкий, явно великоватый ему вязаный свитер. – Одеваюсь, конечно, не фонтан, но сам по себе вроде ж не урод… Или может… – он вдруг запнулся, скривил лицо в невольной жалкой гримасе. – Не представляю, откуда ты могла узнать… Видела меня где-то с кем-то?.. Это ориентация тебе моя поперек горла? Из-за этого я для тебя гадкий уродец?!» Последнюю фразу он выкрикнул так громко и так внезапно, что Лиля вздрогнула и слишком сильно надавила на чашку, которую зачем-то накрывала ладонью. И тут же от испуга отдёрнула руку, глядя на результат и одновременно привлекая к нему внимание. Может быть, если бы обстоятельства сложились по-другому, Макс завис бы на дольше и Лиля успела бы первой взять себя в руки, попробовать хоть что-то объяснить, что-то вставить в образовавшуюся в потоке обвинений брешь. Но у Подлегаева явно накипало не первый день и теперь желание сделать больно в ответ неудержимо хлестало через край, пересиливая даже шок от необычности ситуации. «Это… что? Это, блядь, как?.. – пробормотал он после длившегося всего несколько секунд безмолвного замешательства, круглыми глазами глядя на полностью «утонувшую» в древесине чашку, превратившуюся в рисунок из разряда «вид сверху». А потом вдруг поднял сияющий нехорошим, лихорадочным весельем взгляд. – Так ты тоже уродец, Лилечка? Ты тоже маленький, прячущийся под камни уродец? А ну-ка!» Он сорвался с места и ринулся в гостиную, заставив Лилю выйти из ошарашенного ступора и, ринувшись следом, застать его за ощупываем растительного панно. «То-то я думаю, фотообои какие-то нестандарт, прям кусками поверх обычных вроде… И на столе там в кухне что-то про симфору, метафору, примеры в литературе… Да чтоб я сдох, если это не твой реферат! – он коротко, ошарашенно и как-то недоверчиво рассмеялся, медленно качая головой. – Вот мне интересно, Бойко, что будет, если об этом всем рассказать, а? - развернулся и ткнул ей в грудь пальцем. – Про меня-то тоже рано или поздно узнают, ну и чего, поржут и забудут, а вот про тебя вряд ли. Как думаешь, в кого ты для них для всех, золотая девочка, превратишься?» Он снова ткнул в неё пальцем. И это в комплекте со словами стало роковой ошибкой для них обоих. Лиля ненавидела грубые прикосновения. Вообще ненавидела вторжение в своё личное пространство. Она просто хотела его оттолкнуть, просто оттолкнуть, чтобы он прекратил, отстал, заткнулся, чтобы не смел ей угрожать. Но с детства вбитый в подсознание страх разоблачения и близость стены превратили это желание в разрушительный импульс… Лиля тряхнула головой, вытащила на поверхность так и оставшуюся со вчерашнего дня в столе чашку, плеснув на пальцы холодным чаем. Скрипнула зубами, решительно вышла из кухни, преодолела коридор и шагнула через порог гостиной, поднимая взгляд. Конечно, Подлегаев был там, куда он мог деться. Смотрел со стены широко распахнутыми зелёными глазами, полными скорее удивления, чем испуга. Пшеничные волосы взметнулись, руки слегка подняты, словно он только-только почувствовал, что падает, и собрался восстанавливать равновесие, даже нога чуть отведена назад. Меланжевый бежево-серый свитер с растянутым высоким воротом, трогательно тонкие ноги в скини, невысокий рост, полосатые носки. Ни дать, ни взять иллюстрация к «Маленькому принцу» в стиле реализм. Сходство настолько сильное, что даже разница в возрасте по барабану – драматизм, беззащитность, и свободно болтающийся на шее длинный шарф уделывают её подчистую. Лиля медленно, едва переставляя ноги, подошла к Максу почти вплотную. Зажмурилась до цветных кругов под веками, до боли сжала челюсти, чувствуя, как от солнечного сплетения с новой силой разливается кислотное, паническое, тоскливо-безысходное чувство вины. А перед внутренним взором так и стояло Максово выражение лица в первые несколько секунд после того, как она отказалась от угощения. Болезненно надломленные брови, опущенные уголки губ, растерянность и совершенно детская обида в глазах – словно Лиля с ноги пнула его в доверчиво открытый живот. Сама того не понимая, она, оказывается, безжалостно пинала его весь этот учебный год. А на сладкое вообще решила добить. Да нет же, ничего она не решала! Откуда она могла знать?! Она понятия не имела, что может так, без всякого особого надавливания, приглаживания пальцами и осознанного намерения. По натуре спокойная и уравновешенная, она всё делала вдумчиво и по плану, она никогда, до этой вот пресловутой чашки на кухне, не пробовала с силой толкать или кидать что-то в поверхности, никогда не врисовывала в аффекте ссоры, от страха, злости или раздражения. И она никогда не врисовывала ничего и никого живого. Неживое доставалось сразу и без проблем. Стоило слегка подковырнуть ногтем, поддеть пальцем – и всё становилось как прежде: объёмным, целым и невредимым. А вот Подлегаев не доставался никак. Не вынимался, не подковыривался, вообще ничем не выдавал того, что на самом деле не был с фотографической чёткостью нарисован рукой некого талантливого мастера. Лиля пробовала всё. Не раз и не два с ног до головы облапала Максов контур, пытаясь хоть где-то подкопаться. Рыдала, уговаривала, молила, срывалась в истерику, в отчаянии не молотя в стену кулаками и не царапая её только потому, что боялась повредить «изображение». Наматывала круги по комнате, молча лежала на полу, снова плакала, вела с безучастным Подлегаевым беседы, объясняя своё поведение, рассказывая всё, как есть, надеясь, что он проникнется и прекратит эту пытку. И шарила, шарила, шарила руками по стене снова и снова. Хватит, сегодня суетиться она не станет. Примет правду, какой бы они ни была, и возьмёт на себя ответственность. Потому что, сколько ни отпирайся, в произошедшем целиком и полностью виновата только она сама. Зачем она вчера открыла эту проклятую дверь? Да затем, что, сколько себе ни ври, но на самом-то деле, когда она, глянув в глазок, увидела топчущегося на пороге с характерным шорохом Макса, она чуть не до слёз обрадовалась. Обрадовалась недопустимому, опасному, но такому желанному ощущению, что в этом большом, полном чужих людей городе кому-то есть до неё дело. «Нет, ну точно же как об стенку! – каждый раз раздражалась вечером мама, днём внимательным учительским оком отметив, что Лиля о чём-то шушукалась с соседкой по парте или дала тетрадку с домашним заданием однокласснику. – Пойми, люди не для тебя. Они могут спать с тобой в одной постели и есть из одной тарелки, а потом, если им что-то не понравится, без зазрения совести сдать «инквизиции». Если не хочешь быть «сожжённой ведьмой» – забудь о доверии.» Права оказалась мама, ох как права. Лиля попрала все заветы и теперь тонула в ощущении, что стоит по колено в горохе, так и не исхитрившемся пробить оборону её тупости. Только вот гораздо больше, чем какое бы то ни было наказание, пугало то, что, вполне возможно, её есть, за что наказывать. А если это так, то она готова сдаться сама. До сих пор не позвонила в полицию только потому, что знала – никто, кроме неё, Максу не поможет. Дала себе и ему время до утра, и теперь пора было проверить, есть ли у них обоих будущее. Лиля прижалась лбом к нарисованному лбу напротив, жмурясь ещё крепче, изо всех сил стараясь ощутить отголоски чужого тепла на коже. – Достанься, а? – попросила шёпотом, чувствуя, как по щекам текут слёзы. – Я съем все твои булки и буду потом ходить в прыщах. Рассказывай про меня кому хочешь, и я докажу твои слова. Пускай забирают, режут, изучают – пофиг. Только достанься. Пожалуйста. Она отстранилась и открыла глаза, подняла руку, прикоснулась дрожащими пальцами к краю торчащего между светлых, чуть волнистых прядей уха. Задержала дыхание и ковырнула. Обычно предметы сперва выезжали чуть-чуть. Уголок, краешек, рычаг или ручка. Их нужно было потянуть, вытащить, словно бы снимая с полки или отбирая у песка. Подлегаев же, заставив Лилю отскочить, вывалился весь и сразу. Рассыпая по полу вывалившиеся вместе с ним цветы и листья, с хриплым вдохом упал на четвереньки и принялся надсадно кашлять, в перерывах хватая ртом воздух. Несколько мгновений простояв в полном оцепенении, не в силах поверить, что всё получилось, Лиля наконец отмерла и бухнулась рядом с ним на колени. – Макс! Максим, ты как?! Тебе плохо?! Больно?! Дышать не можешь? – она то хлопала, то гладила его по спине, понятия не имея, от чего ему станет лучше, старалась определить, всё ли у него цело и на месте, заглядывала в лицо, отодвигая скользящие по щекам пряди. – Может, скорую давай, а? – Нет! – наконец-то отреагировал слишком увлечённый до этого кашлем Макс. Хрипло выкрикнул и тут же левой рукой ухватился за горло, а правой вцепился Лиле в плечо. – Ты что, дурная, Бойко?! Не надо никого! Нормально всё! Вроде… – Он упёрся ладонями в пол, тяжело плюхнулся задом на паркет. Закрыл глаза, на какое-то время замер, явно прислушиваясь к себе, а потом глубоко, со смаком вдохнул и шумно, протяжно выдохнул. Глянул из-под полуприкрытых век на Лилю и слабо усмехнулся. – Да нормально всё, точно, не пырься ты так испуганно. Сдаётся мне, что я получше тебя выгляжу. Ты вообще спала хоть, Чудо-женщина? Или даже, я бы сказал, целый, блядь, Гарри Поттер. Выглядел Макс, вроде, и правда ничего: бледноват, а так-то даже синяков под глазами нет, и дыхание потихоньку выравнивается, не хрипит. Но главное – он шутил. И матерился. И это подействовало лучше всяких слов. Лиля со всхлипом качнулась вперёд, протянула руки – и крепко, как могла, притиснула Подлегаева к себе. Ей просто необходимо было убедиться, что он настоящий. Объёмный, целый и невредимый. Тёплый, слегка угловатый и тонко, вкусно пахнущий шампунем. И плевать ей было, что он может оттолкнуть, обозвать, ударить, это тоже стало бы ещё одним доказательством того, что он живой, что это всё не сон. Но он не оттолкнул. Обхватил Лилину спину в ответ и едва ощутимо дышал в шею, щекоча её волосами. Дышал чуть сдавленно, но просто от того, что Лиля сжала его слишком сильно. – Прости… – прошептала она Максу в самое ухо, капая слезами ему за воротник, чувствуя, как вместе с ними из неё понемногу выходит напряжение. – Понимаю, как звучит, и понимаю, что такое простить нельзя, наверное, но всё равно. Не представляешь, как мне жаль, и как мне стыдно, и… Она замолкла, потому что Подлегаев взял её за плечи, аккуратно, даже, пожалуй, бережно отстранил и сурово посмотрел в глаза. – Ты вот это кончай, Бойко, и больше даже не смей. Нам с тобой почему сразу обоим карма по кумполам прилетела? Да потому что мы с тобой оба дураки, дебилы даже, я бы сказал. И был бы я лицемерной скотиной, если бы злился или обижался, – он поморщился и отвёл взгляд. – Честно говоря, я б сам себя в стенку закатал с такими-то наездами. Наезды фуфло, кстати, полное, никому бы я про тебя, естественно, рассказывать не стал, самого всегда от стукачей воротило. Просто хотелось маску эту отмороженную с морды с твоей сорвать, достала, сил нет как… Не-не! – он упреждающе выставил ладонь, пресекая попытки вскинувшейся Лили объясниться. – Видел я, как ты тут пол ночи металась, и слышал всё прекрасно, до последнего слова, дай теперь мне высказаться… – Слышал?! Ты… ты оттуда слышал? – не удержалась и всё-таки перебила Лиля. – И видел, я же говорю. – Скользя джинсами по полу, Макс отполз назад к стене и привалился к ней спиной и затылком. Лиля, как была, на коленях подползла следом и попыталась опуститься перед ним на пятки, но Подлегаев потянул её за полосатую пижамную штанину, усаживая рядом. – Или ты рассчитывала, что я в обмороке, когда почти до утра со мной трепалась? – Да понятия я не имела, на что рассчитывать, – Лиля покачала головой, с силой потёрла мокрое лицо ладонями и с глухим стуком впечаталась в стену спиной. – Я вообще не в курсе, куда попадает то, что я врисовываю, и что с ним там творится. – Она сглотнула горький ком и осторожно спросила: – Сильно больно было? – Да нет, не больно, но как-то так… – подбирая слова, Макс задумчиво покрутил ладонями в воздухе. – Типа как мухе в янтаре, наверное. То мне казалось, что тело онемело и вот-вот ломить начнёт, а то я вообще его не чувствовал, словно одни мысли остались. И смотреть я мог только в одну точку, поэтому сперва вообще решил, что головой приложился и меня парализовало. Тот ещё экзистенциальный пиздец, я тебе скажу – орать в себя от ужаса, – его заметно передёрнуло, на щеках вздулись желваки, хрустнули костяшки сжавшихся кулаков. Но Подлегаев точно был не из тех, кто склонен залипать на негативе, пусть и совсем свежем, так что он тряхнул головой, задрал руки вверх и со смаком, до хруста потянулся, явно тестируя и заодно смакуя новообретённую подвижность. Потёр скрещенные ноги и продолжил: – А потом до меня дошло, в чём фишка, и, знаешь, я чего-то сразу успокоился. Вот видел, что ты в панике, то есть – никаких гарантий, а всё равно расслабился в момент. Мне только всё казалось, что я могу задохнуться. Иногда забывал и вроде бы ничего, а потом накатывало. Если бы ты меня своими откровениями не отвлекала, может, и правда задохнулся бы, тупо из страха. – Прости, – почти простонала Лиля. Тиски вины, начавшие было разжиматься под влиянием Максовых слов о разделении ответственности, сдавили грудь с новой силой. – Ну я же просил, не надо, – Макс не глядя, цепко сжал её колено пальцами. – Моя очередь оправдываться, помнишь? На самом-то деле тут всё вообще херово так совпало, одно к одному прям, я ж уже пришёл к тебе на взводе, злой и уставший как собака. Короче, нашу общагу весенним гоном накрыло, кутежи пошли, пьянка за пьянкой, ни организационной работой позаниматься, ни поучиться нормально, ни хотя бы поспать. И Юрченко, сраный мой сосед, всё лезет, водку под нос сует: давай накатим да давай накатим. А я не хочу накатывать, я хочу киношку посмотреть, почитать да с мамой по скайпу спокойно сконнектиться, чтобы пьяные рожи эти на фоне не маячили. – Я думала, ты тусовки любишь, – удивлённо склонила голову набок Лиля, снова не сдержав любопытства и встряв в Максов рассказ. – Ты же общительный, у тебя друзей куча. – Можешь ржать, конечно, – Подлегаев состроил предельно скептическое выражение лица, идеально сочетающееся с тоном, – но хорошо учусь я не потому, что люблю пробухивать мозги с компашкой долбоёбов. А «Куча друзей» для меня, Бойко, это, пользуясь терминологией твоего реферата, такой же оксюморон, как «живой мертвец», например, или «умный тупарь». Чтобы много и со смаком трепаться со всеми подряд, сближаться с ними вовсе не обязательно, по-настоящему дружить у меня всегда получалось только с кем-то одним. – Он сощурился и сменил тон на укоризненный: – И вот ты себе только представь, какое западло, когда тебе кажется, что ты стопудово этого одного нашёл, и пытаешься к нему подвалить то так, то эдак, то справа, то слева, а он тебе всячески даёт понять, что ты для него – полный ноль. – Ты… ты про меня, что ли? – Лиля подозревала, что несмотря на природную бледность, сейчас её щёки алеют как маков цвет. – Это ты ко мне пытался подвалить? – Да вообще-то с первой недели учёбы ещё. Позорище, что ты даже не заметила. Как застал тебя в столовке с «Пикником на обочине» в обнимку, так и понял – надо брать, а то общие интересы-то, они на дороге не валяются. Но ты ж как военный бункер оказалась, с наскока хрен возьмёшь. Ну и вот вернулся я вчера из института, а там снова эта хрень, бабы-водка-русский-рэп. И такая меня отчаянная тоска взяла, думаю, ломанусь-ка я на абордаж по-крупному. Типа вдруг ты простуженная разомлеешь хоть слегка, плюс домашняя обстановка, плюс вкусный хавчик – и будет нам счастье взаимопонимания, походы в театр-кино и задушевный трёп под чай-кофе на кухне. Ну и вот, ломанулся, а остальное ты знаешь. Лиля знала, и, казалось бы, по этому поводу, снова должна была испытать мучительное раскаяние. Только вот вместо него в груди мягко ворочалось светлое, праздничное тепло, разливалось всё шире и шире, уверенно вытесняя ночной холод и мрак. – Блин, – она потёрла лоб, одновременно пытаясь уложить информацию в голове, скрыть смущение и радуясь тому, что Макс сам вчера под горячую руку избавил её от необходимости гадать, нет ли в этом признании романтического подтекста. – Это всё, знаешь, вот так же для меня сейчас неожиданно, как шикарную квартиру в наследство получить. – Кстати, об этом! – встрепенулся Макс, восторженно оглядывая комнату, будто только сейчас заметил, где они сидят. – Слушай, я от этой истории просто охренел, тётка у тебя прям огонь! И муж её тоже, раз не сопротивлялся. Это ж сколько за эту квартиру бабла-то можно было бы загрести? Да и не только за неё. Я вот такой, например, ухоженный раритет, как тот гигантский кожаный диван со спинкой на полстены в кабинете, раньше только в кино и на фотках из резиденций всяких госдеятелей видел. Вообще мебель эта вся, ремонт, книги… Да и технику чего-то сомневаюсь, что ты сама покупала, – он многозначительно кивнул на внушительный плоский телик, закреплённый на стене напротив. – Сама, как же, – из-за воспоминаний о цифрах в платёжках ухмылка вышла довольно мрачной. – Я коммуналку с маминой помощью еле тяну, надо на лето подработку искать. – Ну вот, – не сбился с курса Макс. – Такое-то богатство – и просто так отвалить в подарок. Любили они тебя, наверное, очень? – Мы вообще не общались, – Лиля пожала плечами. – Сколько себя помню, они с мамой только по праздникам вежливыми поздравлениями традиционно обменивались, вживую я тётку ни разу не видела. А когда выросла, по фоткам стало видно, что мы с ней очень похожи, прям одно лицо. Мама взяла, да и послала ей мою физиономию пару лет назад, вместе с Новогодней открыткой. Тётка сначала не отреагировала, а прошлой весной огорошила подарком. Знаешь, есть у меня подозрения, что мы не просто так словно клоны на вид. Думаю, у неё тоже какая-то… – она запнулась и с опаской глянула на Макса, не зная, стоит ли лишний раз напоминать ему о том, кто она есть. Но он смотрел с таким жадным интересом, что она решилась. – Короче, скорее всего, у неё какая-то особенность есть, как вот у меня. Такая же или другая, но есть. Она меня увидела, тоже это поняла и решила помочь, наверное. – Слушай, так круто бы вам тогда про своё это супергеройское перетереть, может, она бы объяснила, посоветовала что-то, стала бы для тебя типа Йодой. – Круто было бы, да. – Прозвучавшая в голосе печальная ирония выдавала с головой – Лиля ничего не могла поделать с иррациональной детской обидой, накрывающей каждый раз, когда она думала на эту тему. – Только вот свалила тётя Вика, красноречиво не оставив адреса, так что теперь даже открытки неизвестно, куда слать. Видимо, совершенно справедливо посчитала, что и так много сделала. И я её понимаю на самом-то деле, не уверена, что, промаявшись со своим «талантом» ещё лет эдак тридцать-сорок, захочу с кем-то делиться опытом. – Ничего, Лилька, мы с тобой сами разберёмся, – Подлегаев ободряюще хлопнул её по плечу, а потом выловил из рассыпанного вокруг них разноцветья и повертел в пальцах ароматный, пышный и свежий, словно только что сорванный с грядки или клумбы пион. – Изучим твои охрененные скиллы досконально и вкурим, как и куда их можно с пользой применить. Только отойду немного от первого эксперимента, и что-нибудь замутим. Если, конечно, ты от меня бегать не продолжишь. – Мне-то незачем больше бегать. – Лиля исподлобья на него глянула. – А вот ты не начнёшь? Не станешь теперь меня бояться? – С чего мне тебя бояться, Бойко? – удивлённо приподнятая Максова бровь выглядела вполне даже искренне. – Ну а вдруг я снова вот так, случайно… – Ну, а вдруг меня, например, амбал наш Баранов на лестнице не заметит – я ж ему в подмышку дышу – и тоже вот случайно локотком толкнёт? Костей ведь не соберу. И, честно говоря, меня это пугает гораздо больше, чем постоять в стенке и попырить, как ты бегаешь и извиняешься. – Да ну тебя, – фыркнула Лиля и ткнула Макса кулаком в бок, чувствуя, как губы неодолимо растягивает улыбка. – Хоть сто раз да ну меня, – легко согласился Макс, гордо и довольно покивав. – Я приставучий, как легендарный банный лист, меня просто так от задницы не отклеишь. Не на ровном месте мне мама с детства твердила: «Не лезь ты к людям, дубина. Если они тебе нравятся это ж не факт, что и ты им. А ты всё прёшь, хоть кол тебе на голове теши!» Лиля надломила брови, сжала губы, надула щёки, хрюкнула один раз, другой и расхохоталась в голос. – Ты чего? – неуверенно, с подозрением улыбаясь, Макс пошлёпал её пионом по лбу. – Я разве что-то прям такое офигенно смешное сказал? – Да матери у нас… – урывками, сквозь смех попыталась объяснить Лиля. – Духовные близнецы прям! Сёстры по принципам! – Значит, мы с тобой вроде как двоюродные? – сделал вывод Макс, посмеиваясь уже с большим пониманием – про мамину любимую пословицу Лиля ему ночью тоже не раз успела рассказать. – Даже родственные черты налицо, – хмыкнула она, кивая. Блаженно вздохнула, ощущая, что смех окончательно расслабил пружину, сжимавшуюся внутри со вчерашнего вечера. – Непробиваемые мы с тобой, Подлегаев, не взяли нас ни колья, ни горох. И передать тебе не могу, насколько я вот сейчас этому рада. – Ну я-то вообще в восторге. В экстазе, я бы даже сказал, – Макс тоже хмыкнул, но закончил очень серьёзно: – Я-то тебя из твоего «бункера» дольше выковыривал, чем ты меня из обоев. И он положил голову Лиле на плечо. А она прижалась щекой к его тёплой макушке. В носу приятно щипало, то ли от вспомнившей, что она ни разу ещё не прошла, простуды, то ли от накатывающей волнами нежности и благодарности. Волны эти, казалось, даже шумели и мягко покачивали, убаюкивали, уговаривали, что после всех злоключений теперь неплохо бы залезть под одеяло, свернуться калачиком и нормально, спокойно поспать. Лиле очень хотелось поддаться, а вот снова оставаться одной не хотелось вовсе. Да больше было и не нужно. – А знаешь, – она зевнула и вытянула ноги, – тот диван в кабинете офигенно удобный. Ещё там шикарный стол, ну, ты видел, есть где развернуться с любыми организационными делами. А я не бухаю и не вожу баб, – Лиля искоса, не поворачивая головы глянула на Макса, который развернулся к ней всем корпусом и неверяще хлопал округлившимися глазами. – Не хочешь разделить со мной коммуналку?