nicht heute.

      Геральт осторожно подступает сзади и обнимает тело напротив. Оно абсолютно лишено одежды области торса, радуя взгляд. Бледный, продирающийся сквозь тучи солнечный свет мягко опаляет ровную стройную спину. Кожа мягкая, приятная на ощупь, словно полупрозрачное кружево. Такое нежное и хрупкое. Ведьмак утыкается носом в манящую его взгляд шею, осторожно отодвигая каштановые пряди на другой бок, словно партнёр был фарфоровой куклой. Вместе с хмыканьем, седовласый рычит, как и обычно. Но он не зол. Даже в моменты своего удовольствия белый волк выставлял напоказ свою звериную сторону, сторону вожака стаи. Хотя непременно без устали вилял бы хвостом возле шатена, будь у него таковой.       Блавикенский мясник слышит тяжёлый, но всё же услаждённый вздох и воспринимает это как просьбу продолжить. Он знал, что любовник предпочитает нежно, по настоящему с любовью. Геральт не сопротивлялся таким желаниям, охотно зацеловывая каждый сантиметр чужого тела. Когда то давно в нос бил мягкий, но в то же время выразительный аромат ромашек. Теперь, после годов изменений чувствовался лишь горький, однако успокаивающий запах лаванды и гвоздики. Хотя, сам шатен тоже стал неузнаваем. Слащавое некогда лицо подверглось немалому возрасту и приобрело первые заметные морщинки, которые уже никто не стремился расправлять. Певчий голос частично утратил свою мелодичность. Сейчас он спокойный, хриплый и немного более басистый, чем был когда-либо раньше. Ясно-голубые глаза, вечно полные счастья, теперь угасли. Жизнерадостная искорка исчезла навсегда. Взгляд Лютика стал серьёзным и смиренным, изредка скрываясь под тонкими прозрачными стёклами очков. Ему уже перевалило за 40, однако это не мешало Геральту по прежнему ждать своего радостного мальчишку обратно. По прежнему просыпаться с мыслью, что прямо сейчас на него со смехом и пожеланиями доброго утра налетят, отдавливая больные суставы. Юлиан всегда был шумным, слишком активным. А теперь он уже смахивал на самого белого волка, утихомирившись и погрузившись в собственные мысли и проблемы взрослых людей. Ведьмак уже не видел перед собой вечно болтающего, задорного менестреля. Сейчас всякий раз с наступлением рассвета янтарным глазам представал силуэт такого же немолодого мужчины, который сразу после завтрака устраивался у себя за столом, собирая в хвост отросшие до плеч волосы. Когда старший просыпался, то уже заставал любовника пишущим очередные баллады. Они тоже изменились. Описания любовных треугольников, измен и пустого разврата навсегда пропали в тени чего-то более нового. С годами Лютик всё чаще начал петь о философских вещах и суровости жизни, нежели о том, сколько барышень сменил за одну только неделю и каковы они в постели. Но Геральту это было только по душе. Таким бард нравился ему лишь больше. Таким его хотелось покрепче сжать в объятиях и придвинуть к себе максимально близко, вжимаясь прессом в чужую поясницу. И седовласый исполнял свой желания.       Удерживая талию, тот продолжал свои поцелуи, даже охотно позволяя Панкрацу накрыть ладонями его. В такие моменты холодные пальцы накрепко вцеплялись в большие, тёплые руки охотника за нечистью. Сердцебиение младшего ускорялось, порой и вовсе собираясь пропустить удар. Хрупким телом бывший мальчишка откидывается на партнёра, сбито вздыхая. Нежные слова любви со стороны Блавикенского мясника постепенно теряются в наслаждённых чувствах и звуках собственного пульса, словно кувалда, бьющего где-то в ушах. Заскорузлые ладони же мягко скользили по рёбрам и изгибам фигуры, словно изучая. Лютик пытался откинуть голову на сильное плечо, но его всегда отстраняли. Геральт желал контролировать процесс полностью, старался добраться до каждой чувствительной точки на мягкой коже. И если удавалось нежно целовать в нужном месте, слух ведьмака услаждался довольным полувсхлипом. От такого в груди томно сжималось сердце. Трубадур почему-то всегда себя заглушал, стыдливо сжимая губы в тонкую полоску. В старом ведьмаке это всегда пробуждало лишь большее желание, пока тот с довольным взглядом лицезрел эту до жути соблазнительную картину, когда бледную кожу, словно лучи вечернего солнца, озаряет пунцово-красный румянец. Безусловно, внешне старший никогда не демонстрировал своего желания. Он всегда скрывал того хищника внутри себя, которому хотелось впиться в Юлиана и понемногу услаждаться, пробуя и пробуя. Но глаза всегда выдавали ривийца. Каким бы каменным не казалось его постаревшее лицо, ясно жёлтые, похожие на кошачьи, глаза с несдержанной страстью оглядывали мягкие изгибы чужой фигуры. Мужчина снова рычит. Глухо, но чётко слышно. По волчьи. Его дыхание становится лишь тяжелее, теперь опаляя жаром охладевшее тело менестреля. От плеч поцелуи поднимаются выше, к скулам и вискам. Охотник на монстров нежно касается губами области за чужим ухом. Горячие выдохи явно контрастируют с окоченевшей кожей. Непривычно. Лишь сильнее поджимая губы, Панкрац ёжится, чуть вздёргивая плечи. Ему не неприятно. Это просто рефлекс. Прижавшись спиной к крепкой, сильной фигуре позади, шатен тянется к окну. Очевидно, рядом с Геральтом жарко. Сердце просто пылает, стоит только почувствовать его, только услышать низкий полушёпот. Хочется, как дикой птице, окунуться в такие же промёрзлые порывы свежего ветра, ощутить свободу, но младшему не дают. Вновь широкая ладонь накрывает его и требовательно отстраняет от ручки. Младший поддаётся. Ни капли не противясь, он покорно оставил единственный проводник на волю, по собственной воле сдавшись в свою клетку. До жути родную и любимую, заточение в которой было только радостью.       Белый волк же опять сжал хрупкую талию в объятиях. Не надолго. Влажными поцелуями он спустился обратно к плечам, затем лопаткам и рёбрам. Всё ниже и ниже, одаряя ласками тело Леттенхоффа, пока подбородок не коснулся чужих брюк. Лютик чувствителен. По бледной спине с каждым поцелуем волной пробегали мурашки, а тело едва содрогалось. Блавикенскому мяснику это было лишь в удовольствие: наблюдать, как млеет перед ним партнёр. Любовь почти всей его жизни — Юлиан. Он слышал, как младший наслаждённо шепчет имя ведьмака, одновременно и обожая, и трепеща перед величественным воителем, на фоне которого был просто пушинкой. Это заводило. Пробуждало поистине животные инстинкты и душу, так и кричащую о том, как нежно, как бережно нужно ублажать беззащитного барда.       Наконец седовласый отстраняется. Мягко оглаживая силуэт чужих бёдер, он с осторожностью повернул к себе Панкраца. Мило. Такой раскрасневшийся, рвано вздыхающий и словно молящий продолжить. Очаровательный и такой желанный. Широкоплечей, крупной скалой старший придвигается ближе. Накрепко вжимая любовника в подоконник, тот потянулся к его губам. Тонким, но столь сладким. Геральт пьянел от одного только их вида и взгляда голубых глаз. Ему кружило голову от тяжёлого дыхания партнёра, рваных, но довольных вздохов. Волк и не думал отстраняться. Видя, как поцелуя жаждят в ответ, тот ни секунды не мешкал. Проведя ладонью по чужой щеке, охотник за монстрами сразу затянул в поцелуй своего трубадура. Ласково и аккуратно, словно боясь отпугнуть. Однако с каждой секундой настойчивость лишь росла, когда чужие руки сомкнули в объятиях ведьмачью шею. Крепко, с любовью. Очевидно, Лютику не хотелось ни отпускать своего мужчину, ни прерывать блаженного контакта. Однако, стоило белому волку окончить этот поцелуй, менестрель даже с мольбой глянул на него вновь. — Геральт… — Вздохнув, Панкрац огладил ладонью чужое плечо, ища понимания. — Я хочу побыть один.       Безусловно, мысленно старший уже готовился продолжать, подгоняемый отдающем в сердце возбуждением, однако он спокойно воспринял такую просьбу. Кивнув, Блавикенский мясник покорно отпустил барда и отступил. — Конечно, любовь моя. Я понимаю, извини.       Приулыбнувшись одновременно и счастливо, и так глупо, Леттенхофф вновь на пару секунд прильнул к чужим губам с очевидной признательностью. Всё же, он не особенно стремился отогнать от тебя ривийца. Белый волк сам отстранился первым, лишь выдыхая. Да, Лютик изменился. Теперь это не его мальчик, а состоявшийся взрослый человек. У него есть право на личную жизнь, право на одиночество. И, как искренне любящий партнёр, седовласый не собирался его забирать.       Он с принятием и смирением спокойно покинул промёрзлую комнату, опять, как и в самом начале, оставляя Юлиана наедине со своими мыслями.