Вишня

      В больших, израненных временем ладонях, с шершавыми мозолями, неровностями — вся история одного человека, у Тошинори новая жизнь: совсем ещё молодая и хрустально-хрупкая, до невероятности нежная. Руки крупно дрожат, словно Яги промёрз до самой глубины сердца.       Он оборачивается.       Изуку улыбается по-весеннему солнечно, а на его ямочках на щеках, милых до очарования, россыпь маленьких веснушек — мириады ярких солнц, светящих для Тошинори.       Иней с усталого сердца Яги тает. Как и он сам.       Руки неумело берутся за лопату, по-прежнему вздрагивая как осиновый лист — от волнения, а пот неприятно стекает со лба, липнет к одежде — плод трудов.       Мидория согласно кивает, готовый помочь всей своей доброй и широкой душой. Но он не двигается: это дело лишь Тошинори.       Саженец аккуратно помещается в лунку, а Яги смотрит на это с благоговением, как на новое божество, которому он готов молиться.       Потому что Всемогущий сделал многое. Но всё, что сделал Тошинори Яги — это выжил.       Ему нужен новый смысл жизни. И он более чем готов поддерживать его всеми своими старыми, иссохшими ветвями, даже если единственная защитная оболочка, сухая кора, начнёт сыпаться.       Глаза Изуку сияют: радостно, с лёгким удивлением.       Это всего лишь саженец вишни, но для кого-то — куда больше, чем просто дерево. Истинная ценность, самое сокровенное в жизни.       Снимая с себя резиновые перчатки, большая ладонь Тошинори с крючковатыми пальцами зарывается в зелёные и мягкие вихры, вьющиеся как молодой кустарник.       Приобнимая преемника за всё ещё не такие широкие и мощные плечи, морщинки в уголках губ Яги разглаживаются. От улыбки.       — Спасибо, юный Мидория.       Изуку не спрашивает, за что. Лишь стоит, отчаянно жмётся к теплу, защите.       А Тошинори медленно прядёт свою тонкую, пока почти что прозрачную, шёлковую нить.       Наполняет жизнь смыслом.