Осень болезненных нерасставаний

Городской шум ведь никуда не исчезает. Не нужен даже тонкий слух – там где-то за низкой оградой, ах, так бьется жизнь, а тут – вечный покой. Так часто в старых городах: кладбища вписываются в живую плоть и стягивают ее, но ведь вовсе не причиняют вреда? Всем хочется цепляться за жизнь. Даже мертвым.  Листья укрыли могильные плиты. Зелень перед прощанием рядится в яркие желтые и красные цвета, да только  тускнеет уже будто бы не с каждым днем, а с каждым часом, но Дазай с каким-то особым удовольствием подставляет лицо охлаждающемуся воздуху, что тянет за собой горечь утраты лета в эту позднюю осень: никто ведь не поверит, что не скорбь вовсе сейчас в его сердце, пока он, немного продрогший, замер на краткий миг среди надгробий, забытых, но все еще ухоженных.  Здесь множество крестов и множество надписей на могилах – не только сухие имена и даты, а слова, которые живые так сильно хотели передать тем, кто их оставил.  Прохладно уже. Лучше бы он оделся теплее.  Но так ли ему сейчас хочется думать о себе, когда краем глаза он видит, то, что едва не унесли прочь в дали совсем уж бескрайние ветра осенние.  Осаму кусает губы от дергающей их улыбки. Он не может смотреть на это иначе. И даже не из-за своей какой-то радости, просто… Он ждал этой встречи. Пригласил и на самом деле желал поразить тем, чем он тут занимался, и лицо Чуи, который легко приметил его еще на расстоянии – это и легкое отвращение, и удивление, и стыд, и все вперемешку, и будто сладкий крем сверху – безошибочно – почти радость.  Внезапно серое осеннее небо становится таким красивым – ведь на его фоне непоблекшая, яркая рыжина.  – Зачем ты так оделся?  Чуя в ответ недоуменно смотрит на Дазая, а потом оглядывает себя, и на лице теперь отчетливей всего читается смущение. И он будто бы думает о том, что – ведь знал! Знал, что Дазай задаст ему этот вопрос и смутит, но по какой-то причине Чуя пришел на кладбище именно в таком виде.  – Я мерзну.  Звучит это слегка обиженно, но Дазай не прекращает глупо хихикать. Чуя в этом утепленном пальто, что больше его самого в несколько раз, обмотанный ярко-красным шарфом, что почти в тон уже теряющим свою кровь кленовым листьям, – он прячет лицо, будто пытается скрыться от покусывающего мороза, но температура сегодня пусть и ниже нормы, но плюсовая, и он такой смешной – втягивает голову, а волосы его торчат, придавленные шляпой, не той, что он обычно носил, какой-то более широкополой и слишком мрачной, с серой лентой. И Чуя, такой вот весь замотанный, будто бы утонул добровольно в этом своем одеянии. Лишь глаза, капельку стеклянные от все еще не отпускающего удивления, злобно теперь в ответ светятся из-под вьющейся челки. Накахара впервые на памяти Осаму принял такую странную форму шара, хотя сожми его сейчас крепко в объятиях – и не найдешь под этой одеждой.  Он так и стоит с кривой миной, а потом трет нос рукой в перчатке – ну, тут никогда ничего не меняется. Как в смене сезонов, все стабильно, теперь все стабильно.  – Какого черта ты роешь чужую могилу? – звучит откуда-то из-под шарфа, Чуя кашляет, но, кажется, ему просто слегка не хватает воздуха из-за его непривычной упаковки.  – Хорошо, что ты спросил! – в Дазае, который все это время не отрывал от него глаз, сжимая все крепче в руках лопату, словно она могла заменить то, к чему на самом деле тянулись руки, внезапно просыпается энтузиазм, и он смотрит уже на то, что он натворил: в самом деле разрыл чужую могилу. Это уже была третья, и, признаться честно, боль в спине начала о себе давать знать острыми импульсами – еще чуть-чуть, и можно будет согнуться, да так и остаться в позе весьма заманчивой, но не посреди кладбища, ну никак! – Если ты успел напредставлять себе всякого рода извращений, то разочарую тебя: я не некрофил.  – Мне легче не стало, но продолжай, – Чуя подбирается ближе и скептически изучает горку земли рядом.  – Не укатись случайно со склона, – Дазай не может не поддеть его – этот шарик в пальто такой забавный, да еще и недовольно скалится. Осаму вонзает лопату в землю, а потом упирается в нее ногой. На самом деле рыть глубоко не надо, не до самых костей, так что – если быть до конца честным – страдания его преувеличены. – Поведаю тебе, раз уж ты решил прийти ко мне сюда. Я ищу драгоценности. И нет, не в смысле я вандал и разграбливаю чужие могилы! – быстро добавляет он, видя хмурый взгляд Накахары. – Цукаса-сан!  – Цукаса-сан? – Чуя аж начинает пылать подозрением, а на следующей фразе Дазая прямо-таки теряется:  – Ну да, вряд ли ты с ней знаком, хотя, может, вы пересекались.  – Почему я должен был пересекаться с какой-то там Цукасой-сан? Твоя подружка, что ли?  – Я не любитель старых бабушек, Чуя-кун. Она, кстати, недалеко живет, здесь в Яматэ. В небольшом домике на пути в Итальянский сад, этот коттеджик выглядит странно, весь поросший зеленью. Правда, сейчас там уже большая часть листьев облетела, и он как-то сиротливо смотрится. Ты определенно видел это место.  – Видел, но мне это мало говорит о том, какого черта ты сейчас роешь чужую могилу. Драгоценности? Дазай, серьезно? Что с тобой стало, пока я отдыхал от твоих закидонов?  Закидоны? Вот как это называется, Чуя. Осаму роняет лопату, которая с грохотом падает на соседнее надгробие, и они оба рефлекторно моргают от этого претящего покою кладбища звука, но Дазай более не реагирует: он приблизился и склонился, чтобы лучше видеть того, кто спрятался за слоем одежды, потому что ему даже в этот не особо кусачий ноябрьский день холодно, словно зима щиплет и издевается. Чуя до ужаса бледный и дело не в том, что кожа его бледновата от рождения, кровь вроде бы приливала к щекам, но все еще не могла разогнаться как раньше, как это было до поры до времени.  – Не смотри на меня так. Я не умираю.  – Теперь да, – Дазаю приходится изловчиться, чтобы подобраться близко к нему, склониться прямо к лицу, его голубые глаза – смотрят почти с детским выражением, и Чуя чуть подается назад, пряча нос за шарфом.  Но Дазай не настаивает, не лезет ближе, наоборот – отступает назад, подбирает лопату и продолжает копать. По плану, что хранился у него в голове, здесь яма должна быть глубже.  Чую хоть и смущает вся эта замогильная процедура, и вообще кладбище сейчас – не то место, где бы ему хотелось находиться, и это раньше он не был полон всяких там предрассудков, теперь же – Дазай точно знал – определенно полнился мыслями о том, какого было бы сейчас оказаться на месте тех, кто тут спал.  – Если не скажешь, на кой черт ты перекапываешь могилы иностранцев, я свалю. Слышишь? Дазай!  – Покойный муж Цукасы-сан, скончавшийся пять лет назад от рака легких, отличался довольно дурным чувством юмора и был человеком очень мстительным. Нет бы уйти достойно, но ведь надо сделать гадость!  – На тебя похоже, – перебивает Чуя вскользь, и Осаму сначала не врубается, а потом тихо смеется:  – Все еще не можешь простить мне тачку. А между прочим… В ней я кое-что оставил тогда. Небольшое письмецо с прощанием, только для тебя.  – На кой черт ты оставил его там?! – Чуя выглядит так, будто ему больно от негодования, которое вызвало внезапное признание.  – Ты же знаешь: сентиментальность и я – тошнотворное сочетание. Я высказался, написав те строчки, мне стало легче.  – Да, только вот это было очень эгоистично, – у Чуи особо не было сил на негодование, и он просто предпочел поменять тему. – Так что там с этой старухой и ее мужем?  – Тебе все же стало интересно? – Дазай поудобнее схватил лопату и принялся снова копать. – История эта давняя на самом деле. Цукаса-сан, или тогда просто Митико, в силу обстоятельств должна была согласиться на брак с Цукасой Кинноскэ. Ее семья сильно пострадала во время землетрясения в префектуре Ниигата в 1964 году, и решено было переехать оттуда насовсем, и так Митико-тян, едва закончившая школу, оказалась в Йокогаме. Отец ее пытался открыть свое дело по изготовлению мебели, но дела шли очень плохо, семья влезала в долги, но проблему можно было решить: на Митико пожелал жениться один господин, который уже известен нам как покойный Цукаса Кинноскэ. Он был гораздо старше Митико, и вообще едва ли мог показаться приятным что в своих манерах, что в наружности, но он готов был ссудить отцу предполагаемой невесты необходимую для налаживания дел сумму, а также пожелал стать его партнером, что тоже укрепило бы его финансовое положение. Митико была тогда девушкой кроткой, и не решилась перечить главе семьи, к тому же прекрасно понимала, насколько плоха ситуация, в которой они оказались после переезда.  – Очень грустно, – без всяких эмоций цыкнул Чуя.  – А вот тебя если женить без твоего желания, ты как себя будешь чувствовать? Или гравитация все решит?  – Не болтай лишнего: копай и рассказывай!  – Маленький тиран, как хочешь, – хмыкнул Дазай, заглядывая в могилу. Ох, нет, это не зовется вандализмом, это – очень важное для него дело. Чуя сейчас вот стоит рядом и даже не представляет, насколько важное! Но надо дорассказать историю. Слышатся в отдалении голоса – люди приходят посмотреть на старые захоронения, но в эту часть, перекрытую, не проходят, так что их никто не потревожит. Но копать уже особо не обязательно, поэтому Дазай лишь делает вид, что старается, то и дело поглядывая на то, как мерцают глаза из-под полей шляпы. – Что ж, Митико поддалась велению судьбы и вышла замуж за этого человека. Уж не знаю, лукавила ли она в своем рассказе, но говорила, что всеми силами старалась угодить мужу, занимаясь домашним хозяйством. Все ее дни проходили в стенах дома, но чуть позже Митико изъявила желание пойти учиться дальше, и муж ее, узнав о намерении посещать медсестринские курсы, видимо, решил, что в этом есть резон, и дал добро.  Там-то Митико и познакомилась с одним врачом. Знаешь, в ходе своего рассказа она так и не назвала его имени. Даже не уточнила, жив этот человек или уже умер, что более вероятно. Он словно бы остался жить только в ее воспоминаниях. Но, как она утверждала, это была истинная любовь. И она ни разу не пожалела о том, что предала мужа и вступала в связь с этим доктором. Она не дала пояснений касаемо его статуса, из какой он был семьи, но сам факт того, что в знак их любви он подарил ей бриллиантовую брошь, явно намекает на то, что был он все же человек не бедный. Если честно, мне сложно судить о том, была ли эта истинная любовь, была ли эта любовь истинной только для Митико, так как этот человек оставил ее, едва вскрылось все. Не без ее стараний, между прочим. Она ведь надеялась, что тогда муж, оскорбившись, прогонит ее прочь. Но расчет провалился. Муж не отпустил, а возлюбленный вскоре пропал. Остался лишь подарок, который Митико хранила много лет, живя теперь воспоминаниями о своей любви. И ее муж тоже все эти годы помнил об этом. И перед смертью решил отомстить. Догадываешься, каким образом?  Чуя поколебался немного, а потом приблизился к разрытой могиле. Он опасливо заглядывает, словно боится увидеть кости, которые более не обтягивает плоть, но Дазаю не пришлось так глубоко рыть, лопата даже не стукнула по крышке гроба, хотя…Там внизу, уже все давно рассыпалось, и ему казалось, что осколки костей проглядываются в земле.  – Ты что, тут ищешь эту брошь?  – Ага. Перед смертью, когда мужу Цукасы-сан оставалось уже совсем немного, как выяснилось из его посмертного письма, он решил наконец-то отомстить ей. Человек он был изначально неглупый, капитал свой пусть и не особо огромный, но вполне себе приличный, сколотил именно на всякого рода махинациях, так что неудивительно, что он выкрал у жены брошь и решил закопать ее в этом месте в одной из могил, оставив зашифрованные подсказки, часть из которых зарыл в других могилах, это к слову о том, что горбачусь я тут с раннего утра, едва удалось получить разрешение у местной администрации, а то мне бы голову оторвали за самовольство, а так – веду расследование. Цукаса-сан за все это время так и не смогла справиться с шифром. Признаться честно, там все довольно запутано, пришлось поломать голову, к тому же, как я сказал, часть подсказок предстояло еще найти, но зато я был уверен, что искать, скорее всего, надо начинать именно здесь, поскольку в Йокогаме все же не так много мест, где хоронили иностранцев, а только на их могилах, вероятней всего, будут надписи, выполненные латинскими буквами. К тому же я поговорил с администрацией на предмет того, не было ли тут чего странного лет так пять и более назад, возможно, сюда часто приходил пожилой человек, или могли объявиться иные подозрительные личности, не думаю, что этот Цукаса сам землю рыл, и мне подсказали, что да, замечали, что были попытки поднимать могильные плиты, но при этом разрушений никаких не было, так что даже полицию вызывать не стали. И вот я тут. Ты знаешь, сколько страниц Священного писания мне пришлось перелопатить, чтобы все расшифровать? Люди часто оставляют цитаты оттуда в качестве посланий умершим, и Цукаса воспользовался этим. Сколько дней я тут провел! Мужичок не поленился, проявил смекалку, работая с текстами и датами, хотя сакрального ничего в этой загадке не было, чистая математика. Ах, да, пока я возился, как раз узнал, что ты уже идешь на поправку, хотел увидеться…  Чуя отступает от края могилы и более не смотрит в нее. Дазай не видит его глаз, да и если честно, он слишком много отвлекается на присутствие Чуи, не веря, что тот не видение, что он в самом деле пришел к нему, что рядом – можно даже подойти и отыскать его там под этой смешной одеждой, чтобы уж точно убедиться, когда недовольно стукнут по носу… Не видение, нет, Чуя не видение, и от этой мысли страшно хорошо.  И лучше бы Осаму поторопиться, и это место совсем не подходит для столь долгожданного свидания, поэтому он более ничего не говорит, хотя эти звуки и краски осенней меланхолии, что едва не стала фатальной, мучают его, и хочется их разбить, но он прощупывает землю в рабочих перчатках – он должен был все точно рассчитать, угадать, и эта чертова брошь должна быть где-то тут! Это очень важно – ее найти! Чуя вот сейчас стоит и даже не представляет, как важно!  Дазай не брезгует, склоняется к самой земле, ощущая ее сырой запах, думает о тех кратких мгновениях, когда буквально желает, чтобы она наполнила его рот посмертно, прямо вот так, без всяких обрядов, но такие извращенные мечты не вызывают ужаса лишь в том случае, если его фантазии ограничиваются им самим, но Чуя… Который стоит сейчас, ежась – ему и правда холодно – он точно не заслужил такой участи.  Попадается под руку. Деревянная шкатулка. Осаму улыбается сам себе. Еще даже не открыл ее, но уверен, что поиски окончены, и они могут уйти отсюда. Он очищает ее от земли и мусора, мысленно даже просит прощения у покойника, что там ниже едва ли при жизни мог подумать, что мертвым окажется в столь стеснительной ситуации, а потом открывает шкатулку – замочек тут примитивный, просто защелкивается, но крепко.  Драгоценностям не страшно стареть. Эта платина сейчас стоит явно только дороже. Мелкие бриллианты. Очень изящная вещь, достойная по своей скромности и красоте, возможно, даже украшений императорской семьи, и стоимость… Осаму неплохо так сечет в подобных вещичках. Как говорят: целое состояние. Но Цукаса-сан, в воспоминаниях – все та еще Митико, не этого вовсе жаждет. Муж оставил ей наследство, но она все передала детям, а сама живет одна, переехав в тот дом, и теперь Дазай готов был населить его еще и духом бывшего возлюбленного, кто знает, может, частичка его души, что все же любила девушку, в самом деле – в этой брошке.  – Хочешь посмотреть? – он, поднявшись, протягивает Чуе шкатулку, но не дает в руки, а сам снова открывает.  – Красиво, – но в голосе молодого человека сквозит равнодушие. – Раз ты закончил, может, пойдем? Вид у тебя… Свинячий, если честно.  – В административном здании я оставил сменное шмотье, – хмыкает Дазай, – ладно, идем, надо еще лопаты отдать, так было мило, что мне тут все дали, а не пришлось с собой тащить.  Когда они вдвоем топают в горку в направлении дома Цукасы-сан, Дазай не может не выдать злобненький комментарий:  – А если тебя пихнуть слегка, ты покатишься, точно шарик, а, Чуя?  – Ты совсем дебил?  – Но ты такой… Где ты взял это пальто?  – Отвяжись от моей одежды. Зато в ней не так холодно.  Когда Чуя говорит последнюю фразу, Дазай в самом деле прикусывает язык и больше не лезет, хотя все же не без улыбки косится на идущего рядом. Чуя обычно вышагивал куда быстрее, но, кажется, не все силы вернулись к нему, поэтому перебирал ногами он неспешно и как-то даже сосредоточенно, поэтому Осаму старался подстраиваться под него, да так, чтобы тот не заметил, как они плетутся.  –  Так она и правда в этом доме живет, – Чуя говорит это скорее для себя, когда они замирают, чтобы поглазеть на облетевшие листья – словно сухожилия и кости тянулись ветви, картинка печальная, замогильная – и даже кладбище почему-то не казалось таким мрачным на фоне облика этого дома, на который обрекла его поздняя осень и подступающая зима. – Наверно, из-за этих зарослей внутри почти нет солнечного света. Что за счастье – жить в потемках? – Накахара прячет руки в карманах и отступает назад, словно шарахаясь от этого дома. – Я не буду заходить. Тут подожду.  – В сущности, я тоже на гостеприимство не напрашиваюсь, – Дазай вдавливает кнопку звонка у небольших деревянных ворот. – Лишь отдам брошку и заберу полагающуюся мне плату.  – Ха, надеюсь, ты не продешевил? Эта брошь охренительных денег стоит, а ты – надо же, какой честный.  – Ну, Чуя, когда это я обманывал старушек? К тому же плата за этот кусок металла с камнями того стоит, и я уверен, что не продешевил. Хочешь поспорить?  – Нет, не хочу, – он прячет лицо в шарфе, поправляя на голове эту шляпу, что явно ему неудобна и непривычна, но Чуя без этой части своего гардероба явно ощущал бы себя неуютно. Волосы его торчат, но им будто бы не хватает немного солнечного света, а сегодня так пасмурно, что сердце сжимается.  – Куда же пропал твой энтузиазм? – сам себе шепчет Дазай и натягивает на лицо улыбку, когда видит, как открывается дверь и является Цукаса-сан, накидывая на ходу хаори поверх домашнего юката. Совсем маленькая и щуплая, но вполне себе бодрая старушка, которая не боится жить одна и любит прогуливаться по округе в теплые дни, что она считает залогом своего нынешнего недурного здоровья.  – Дазай-сан! – будто и не ожидала увидеть, но ведь Осаму ее заверил, что без шкатулки не вернется, а он собирался вернуться! – А вы даже быстрее пришли ко мне, чем изначально предполагали.  – У меня были причины на то, – незаметно Дазай косится в сторону Чуи, хотя не сразу видит его, потому что тот ушел немного дальше, вон он, и Дазай опять думает о видениях, о тех видениях, что сопровождали его во снах и наяву последнее время, когда он сотрясал собственное сознание страхами: Чуя приходил к нему, а потом рассеивался, и он истинно верил, что все это правда. А сейчас – это все реальность, и сомнений нет, но по-прежнему что-то такое острое давит на грудь. – Ваша брошь, Цукаса-сан, – Дазай протягивает ей очищенную от земли шкатулку. – В целости и сохранности.  Руки пожилой женщины трясутся, но не старость тому виной – она волнуется, хотя Дазай не берется определить ценность ее слез, что выступили на глаза, но он молча ждет, пока она откроет, посмотрит, попричитает, возьмет в руки и приложит к губам. Ее любовь давно прошла, не придет никогда больше, ни в день, ни в ночь, и Дазай, представив все это, ощущает почти головокружение от боли, потому что все это так ясно транслирует на самого себя, представляя миг, когда Чуи нет… Черт возьми, он без понятия, как избавиться от чувства, что так въелось в него, лишая веры и надежды.  – Это в самом деле она, Дазай-сан. Вы не соврали, в самом деле смогли разгадать загадку и найти! Ох, теперь мне точно больше не о чем переживать. Благодарю вас! – она кланяется ему несколько раз, и Осаму даже как-то неловко от такого проявления благодарности, и он хочет поскорее уйти, но терпит, когда Цукаса-сан еще и хватает его руки, сжимая изо всех сил, а потом снова хватается за свою шкатулку, прижимая прямо к сердцу – символ ее сильных чувств.  Очень сильных – такие полыхают и внутри Дазая, и он мягко напоминает старушке:  – Вы обещали, Цукаса-сан. Плата за мою услугу.  Она улыбается ему в ответ, как и в тот день, когда Дазай впервые пришел к ней в дом. Он рассчитывал, что все устроит быстрее, но вот так вот вышло, что пришлось перерыть кладбище.  – Конечно. Вы заслужили. Пойдемте в дом.  – О нет, я тороплюсь уже. Прошу вас.  Цукаса-сан не настаивает. Она возвращается в свой странный дом торопливо, и Дазай подманивает к себе Чую, которому явно уже хочется поскорее оказаться в каком-нибудь ином месте, потому что на улице он себе ничего не позволит, да и вообще он выглядел уже каким-то усталым, и Осаму жалеет, что заставил его идти пешком вместе с собой сюда, хотя при обычном раскладе топать всего минут пятнадцать. Чуя хоть и не жалуется, но Дазай ведь не слепой.  – К тебе или куда?  – Почему ты не зовешь к себе? Или там такой жуткий срач, что стыдно?  – Там холодно, – и Осаму не врет. Можно будет, конечно, включить обогреватель, но он и сам с ним не особо согревается, а Чую мучить не хочет, и тот, хмыкнув, тихо произносит, что тогда в самом деле лучше к нему, и Дазай лишь кивает, когда слышит что-то в этом бормотании о вызове такси.  А вот и Цукаса-сан. В ее руках коробка, и теперь она уже без всяких колебаний может отдать то, что в ней хранится Дазаю. Это именно то, ради чего он явился в этот дом, ради чего рыл землю в прямом смысле.  – Спасибо, что сдержали слово, Дазай-сан, – повторно благодарит Цукаса-сан. – Не думайте обо мне плохо, что я вот такая коварная, не отдала вам просто так эту вещь. Никто иной бы не бросился мне помогать, не говоря уже о том, что едва ли бы кто-то нашелся, кто справился бы с разгадкой шифра. Может, это судьба так сложилась, Дазай-сан?  Судьба? Дазай сохранял улыбку на губах, а внутри – ему хотелось бы разрыдаться в таком случае. Судьба? Может, для нее так и есть, а вот в его случае – это даже больше, чем жестоко. Но он продолжает мягко улыбаться, и вовсе не осуждает на самом деле. Коробка ему не нужна, он вынимает оттуда столь драгоценный предмет, кланяется на прощание, и топает, чуть ли не светясь, к Чуе, что поднялся выше по дорожке, чтобы выйти на дорогу, где должно будет появиться вызванное такси.  Он вовсе не ожидал. И, наверно, как представлял Дазай, решил, что ему мерещится, да и вообще за этими слоями одежды сложно точно определить его реакцию, но свою он и не думает скрывать, и весь такой радостный подкатывает к этому шару на ножках, что тупо стоит и моргает, не понимая, как такое могло случиться.  – Моя шляпа? – до Чуи так и не дошло, и Дазай прикусывает язык, не желая отпускать всякого рода злобные комментарии насчет снизившихся умственных способностей. – Какого черта… Где ты…  Он и правда не может понять – Дазай действительно, что ли, только что забрал ее из дома той старушки? Как вообще такое возможно? Он посеял ее и уже даже не надеялся когда-либо увидеть столь ценный для него предмет, что когда-то передал ему Мори-сан. Настолько ошарашен, что даже руки не сразу тянет, да и вообще стоит столбом, разглядывая шляпу, как нечто такое диковинное и волшебное, воскресшее, вернувшееся будто бы с того света, в котором он сам едва не побывал. Осаму закатывает глаза, понимая, что Накахара так и будет дальше заниматься только тем, что бесконечно созерцать свершившееся на его глазах чудо; Дазай не в восторге от этого предмета гардероба своего бывшего напарника, но все лучше, нежели этот нынешний ужас у него на голове, так что, не боясь быть расплющенным на асфальте, Дазай снимает с головы Чуи шляпу и надевает ту, с которой он смотрится куда привычнее. Боже, в ней он и правда хорош!  А эта… Ну, куда ее девать? Нахлобучивает себе на голову и расплывается в улыбке, такой довольный, будто кот, принесший хозяину пойманную мышь и ждущий похвалы. Похвалы мало – но на улице он будет рад хотя бы такому.  – Не понимаю ничего.  – Чуя, – Дазай не выдерживает, тянется к нему рукой, прижимая ладонь к холодной щеке, и Накахара мгновенно подставляется, на пару секунд прикрыв глаза. Кто еще из них кот – Чуя будто бы не ощущал ласки мучительно долгий срок, он аж вздрагивает, и от него веет разочарованием, едва контакт пропадает, и Дазай, не желая даже мимолетных сожалений, слегка гладит пальцами его щеку, склоняется, чуть сдвинув в этот раз – так удивительно – у себя на голове шляпу, и мягко целует у самого уха, ощущая стойкий запах лекарств, которые все еще принимал Накахара. Кожа под губами холодная, и хочется согреть, но так, как Осаму представлял себе, здесь не получится. – Чуя, ты много помнишь с того дня?  Он молчит некоторое время, пока Дазай так и стоит, склонившись над ним. Шляпа мешает, и отдаленно он думает о том, что это жутко неудобная вещь, и он сам в ней нелепо выглядит.  – От Акутагавы я знал, что ты, отправившись на встречу с информатором мафии, потерял сознание; тебя нашли недалеко от Собора Святейшего Сердца Иисуса, куда, как потом выяснилось, любит прогуливаться Цукаса-сан. Знаешь, чего мне стоило найти того, кто подобрал твою шляпу, а ведь эта бабуля даже не прихожанка церкви, почти как иголку в стоге сена… Тебе рассказать, как я ее нашел?  Кажется, Чуе плевать, как он ее нашел. И сама шляпа не столь сильно будто бы волнует его в этот миг под свинцовым небом Йокогамы. Он сначала кусает свои губы, а потом льнет к Дазаю, тянется, хватаясь за лацканы его пиджака и позволяет себе просто мимолетно чмокнуть в губы и застыть на чуть-чуть, чтобы не ждать момента, когда он сможет отблагодарить за то, что для него сделали, о чем он даже не подумал бы просить.  Что ж, ну, там и рассказывать особо нечего. Никакого чуда, Дазай просто просмотрел камеры наружного наблюдения, таким образом вычислив нужного человека. Место, где Чуя, который до этого несколько дней отказывался от медицинской помощи, ссылаясь на работу, свалился в лихорадке, в поле видимости не попало, что в некотором смысле спасло Осаму от лишних картин в его голове. Акутагава лишь мельком тогда обмолвился о том, что повезло, что Накахара не свалился в каком ином месте, где бы его обчистили, и вроде как только в суматохе пропала его шляпа, которую буквально этим же вечером без всякого умысла подобрала старушка. Дазай сомневался, что она имела для нее какую-то ценность, но ей не составило труда сообразить, как это важно было для него, чем она и воспользовалась. Осаму мог бы действовать грубо, но согласился на ее условия и вот – Чуя теперь ошарашенно довольный, и совсем близко, но он отстраняется, и вот уже подъезжает их такси, и они едут к нему домой.  Дазай мог бы сказать, что давно там не был, но это будет враньем. Да и Чуя, наверно, уже просек, что кое-кто ушлый взламывал замок, проникая и проводя часы в густой тишине, что поселилась в пустой квартире, пока ее хозяин ждал приговора у дверей на тот свет. В те дни Осаму жизненно необходимо было приходить в это место, где все застыло в том виде, когда Чуя был последний раз дома.  И при этом он так и не навестил его в больнице, потому что предателю ни разу не были рады в стенах мафиозного госпиталя. Но это отговорка. Уж он бы точно смог прорваться, и смысл в том был, но хотел ли Дазай видеть Чую именно в тот момент? Прежде всего он считал его полным идиотом и хотел бы покрыть всеми дурными словами, но Чуя едва ли бы услышал его обвинения в том, что это великая тупость – не обращать внимания на температуру и потерю аппетита в придачу. Да только – кто в мафии станет следить за подобным? До здоровья дела нет, когда на кону безопасность и деньги. И не Дазаю ему указывать. Дазай ведь никто ему, если так смотреть… Не вяжется это с тем, как сейчас, когда они расположились на заднем сиденье, Чуя жался к нему, не обращая внимания на водителя. Он вроде бы сохранял свой прежний самоуверенный вид, но сейчас это и правда лишь маска, и Чуя определенно не может отказать себе в том, чтобы тянуться к человеку, которого мог больше и не увидеть.  – Тебе было больно? – совсем тихо спрашивает Дазай, незаметно перебирая его волосы на затылке, пробравшись пальцами под шарф. – А… Извини, не отвечай.  Нахрена вообще спросил? И без того знал. И знал, что помимо температуры Накахара до этого критического момента пытался гасить таблетками головные боли, что только усиливались, почти не прекращаясь, а он все равно пытался работать.  – Не помню, – Чуя все же отвечает, и Дазай немо кивает. – Сознание путалось. Не помню. Кажется, да. Там все так смешивается… Мне казалось, я слышал в тот момент, как поют цикады, и это усыпляло, будто бы помогало. Но там не было цикад, но я слышал. Все думал во сне, как теперь проснуться.  Дазай мотает головой, пытаясь так попросить его не рассказывать больше. Он и так все прекрасно знает, как Чую лихорадило и путало, как время от времени он приходил в себя, пугаясь яркого света и лежал с мокрым лицом, не понимая, то ли это пот, то ли слезы, что выступали от обиды, жалости к себе и страха – так он шептал Коё, что сидела рядом с ним, а потом сквозь зубы, недовольная, рассказывала это Дазаю по телефону или при личной встрече где-нибудь в темном уголке Йокогамы. Все он это знал прекрасно. Как Чуе становилось дурно даже от самых слабых звуков, как сознание его то и дело теряло четкость, и он проваливался в глубокий сон, а потом выходил из него – но выходил ли? Ничего не чувствовал, словно парализованный, он в немом и безразличном состоянии мог лишь ждать, что от лечения будет толк, да время шло, а улучшение так жестоко долго заставляло себя ждать.  Осаму прижимает его к себе уже в лифте, но это не судорожные объятия, и дело не в желании, хотя оно и шепотом напоминает о себе скромно. Так просто лучше верится, что Чуя и правда здесь, близко, и он недовольно закатывает глаза, когда его пристально изучают, и Дазай точно бы прижался своим лбом к его, да шляпа мешает, но ему почему-то забавно сейчас так вот стоять в ней, будто он отобрал у Чуи исключительное право на этот помпезный вид. Накахара сам тянется к нему, чуть приподнимаясь на носках, но в итоге лишь дразняще громко смыкает зубы, и вроде бы улыбается, вроде бы все так же, как и было прежде, такая ухмылка обычно заводит, но взгляд – и Дазаю немного страшно.  Они все еще смотрят друг другу в глаза, вместо того чтобы уже выйти из лифта и отпустить его, внизу ведь кто-то ждет, но еще несколько секунд так стоят, пока Чуя не делает шаг назад, потянув Осаму за руку, сплетая с ним пальцы, а свободной рукой он уже шарит в поисках ключей в кармане своего огромного пальто, и Дазаю даже не знает, сам ли Чуя его где-то достал или взял с чужого плеча.  Так и держит его за руку, пока Чуя отпирает замок, отпуская лишь в момент, когда они оказываются в темной прихожей его квартиры-студии, сразу скидывая с ног обувь. Осаму не может его торопить – Чуя непривычно медленный, сосредоточенный слегка на своих движениях, словно для каждого пытается рассчитать необходимую силу.  Дазай снимает наконец-то с головы шляпу, и, пока Чуя отвлекся, стаскивает с него ту самую, ради которой потревожил мертвых. Волосы Чуи электризуются, они совсем легкие, падают, едва отрываются от шляпы, которую Дазай ради, как он считает, позволительной ему издевки, надевает себе на голову, и смотрит на хозяина с вызовом.  – Тебе не идет.  – Мне все идет.  Но Чуя отбирает у него свою драгоценность, и Дазай тянется к нему, зарываясь носом в волосы, не совсем понимая, почему Накахара сейчас стоит замерев. Между ними никогда так не было. Не было этого выжидания, не было этого момента, когда они прислушивались к дыханию друг друга, ища словно в нем подсказку к дальнейшим действиям. Но сейчас это внезапно – самое значимое в этой темной прихожей, где мерно тикают часы.  Осаму сам расстегивает пуговицы пальто, пока Чуя так и стоит, уткнувшись носом ему в грудь. Шарф приходится разматывать каким-то неведомым способом, и Дазай не к месту хихикает.  – Не придуши меня случайно.  – Сколько тут слоев? – Дазай и правда удивлен. Шарф мягкий на ощупь, приятный, сам бы завернулся, и вообще, может, Чуя согласится на зиму одолжить, но все же – такой длинный. Он роняет его на пол, и только теперь, раздвинув ворот пальто, может коснуться без всяких препятствий его шеи, и Чуя хмурится – ему холодно, но он не отстраняется, и Дазай, нырнув руками под пальто, скользнув ладонями по непривычно щуплым плечам, стаскивает его, роняя на пол.  – Да ты сегодня самая настоящая луковица, – Дазай гладит его по спине сквозь плотную вязаную кофту и чувствуя, что под ней что-то еще там есть. – Только рыдать меня не заставляй, идет?  – Холодно просто, – Чуя – непривычно –  оправдывается – да за что же он оправдывается? Дазай ведь не упрекает!  Берет за руку и тянет перчатку на себя, роняя ее на пол и затем оглаживая ладонь, а потом повторяет этот короткий ритуал с другой рукой. Осаму стянул с него кофту, и не может не отстраниться, чтобы не взглянуть. На Чуе рубашка, под которой, судя по всему, еще и футболка. Но даже так Дазай не может не видеть, как сильно он похудел за период болезни. Мышцы буквально были истощены, и Дазай… Совсем не знает, что на это сказать. Чуя догадался уже, что то, каким он стал сейчас, не скроешь больше от Дазая, и ему неловко, почти стыдно, а тот до сих пор не может ни слова произнести, и они так молча и стоят в полумраке, когда один позволяет себя обнимать, хоть ему и хочется вырваться, чтобы невозможно было с каждой секундой осознавать, как близко была смерть, а другой – чувствуя дуновение этой самой смерти от иного человека, которому бы никогда ничего даже в сердцах подобного не пожелал, не может перестать обнимать, будто отпустит – и разобьется, как билось прежде все, к чему он неаккуратно прикасался, но болезнь Чуи –  не его вина, и это не имело никакого отношения к «порчи», просто – люди болеют, и Накахару это не обошло, просто ему выпало очень сильно заболеть.  Так гложет.  – Всегда эти цикады, постоянно слышал их, но их не было на самом деле, – тихо произносит Чуя, когда они опускаются прямо тут на пол. – Они так громко пели, пели постоянно. А среди них ко мне обращались голоса тех, кто давным-давно уже умер. Не знаю, почему они звали меня на кладбище близ реки. Я не знаю, в бреду это было или во сне. Пить хотелось, кажется, меня поили, но вкус такой гадкий был, а пить все равно хотелось, и сейчас по утрам я просыпаюсь с чувством жажды, ставлю себе стакан, полный до краев, и не могу встать, пока все это не выпью. Тогда легче. Еще бы закурить, но пока терплю. Знаешь, я рад, что сейчас не сезон, когда поют на самом деле цикады. Но эта осень… Думал, все. Последняя. Не хотел тебе этого говорить. Угадаешь, по какой причине? – Чуя поднимает голову, улыбаясь, словно задумал чем-то поддеть Дазая, а тот догадывается, но мотает головой. – Это же твоя любимая тема. Ты вечно выбешивал меня своими рассказами о том, как ты ждешь смерть, ты специально это делал, верно?  Дазай хочет ответить, но Чуя кладет ему пальцы на губы, призывая молчать. К черту, что он там скажет. Он целует его в щеку, касается губ, соскучившийся, обнимает за шею и сам тянет Дазая подняться, а тот так и шарит руками по его телу, будто не веря, что это в самом деле Накахара, который может сбить с ног, не применяя способности.  Непривычно медленный, ведет за собой.  – Может, это наказание, как считаешь? – Чуя помогает ему по пути стащить плащ. – Не воображай себе сейчас, что я жалуюсь, что я страдаю, это такая мерзость, от подобного еще холоднее, чем сейчас, я просто пытаюсь понять, почему все еще жив, почему осень не стала последним сезоном жизни, почему отпустило… Однажды лихорадка отпустила, все прояснилось, и я был в доме Коё, словно меня отправили туда умирать лишь бы не на больничной койке, и там сквозь приоткрытые сёдзи было видно серое в облаках, словно черные флаги, небо, что прояснилось в мгновение ока, так же как и все мысли у меня в голове: я просто лежал и смотрел, все осознавал, все свое состояние, и был в тот миг уверен, что это – последний момент, которого я боялся больше всего. Что меня отпустило, чтобы потом снова погрузить в этот лихорадочный жар с его страшными и красивыми снами, а за ним – только пепел. Ничего…  Осаму слушает это все, целуя его шею, ощущая на своей судорожное дыхание, его жар, жар слов, и страх прощания, и Чуя не может напрямую сказать, чего еще он боялся, но хочет верить, что он сам догадывается; Дазай все яростнее целует его, не слушая уже, и это кажется ему дурным, но он не может просто, и он усаживает Чую на кровать, пока тот продолжает обрывками вспоминать все, что чувствовал в те дни, пока пребывал между желанием побороться и сдаться, потому что апатия была сильней его, болезнью давила изнутри, запущенный процесс, против идти так трудно, будь ты хоть миллион раз волевым человеком. Болезнь уносит все, и Дазай ненавидит себя за то, что сделал так мало.  – Я просил за тебя, просил Ёсано, но…  – Агентству ведь было бы на руку избавиться от меня, – Чуя спокойно это воспринимает, скорее его сейчас волнует то, что с него стаскивают одежду, но Дазай старается не лишать его своего тепла, и, едва стянув с него футболку, поддерживая под спиной, укладывает на кровать, растирая ладонью озябшую кожу.  – Чуя…  – Не оправдывайся, а то выгоню отсюда нахрен, – Чуя будто задыхается, делая резкий вдох, едва его живота касаются губы. – Без разницы. Не уходи. Ненавижу теперь оставаться один. Как в тот момент, когда я думал, что мне дали передышку перед финалом, и я все понимал, всему внимал. Столько передумал, всеми грехами себя загрузил, и с ними же засыпал, думая, что всё.  Дазай обладал кучей полезных навыков, но внезапно стать глухим в его способности не входило, и сейчас он не мог при всем своем желании заткнуть свои уши, и в его силах было лишь не дать Чуе терзать себя,  делясь столь личным, как бы не хотелось тому излить душу, что истончилась от тоски и боли не меньше, чем тело. Осаму скидывает с себя жилетку и рубашку, проводит руками по груди Чуи, отдавая свое тепло, наклоняется к нему, целуя мягкие, раскрытые для него губы с жаром, зачем-то думая о горящих в это время где-то в городе красных листьях, и забывая холод на кладбище, где они встретились, оба, к счастью, живые. Чуя изгибается, прижимается к нему бедрами так просяще, хватает за плечи, и, обычно чрезмерно активный, когда они оставались вдвоем, утоляя голод друг друга, сейчас готов поддаваться, разрешая вести и не отпускать.  Поцелуй солоноватый, но такой глубокий, что от желания жутко сводит, и вовсе не потому, что они давно не были друг с другом, это сейчас как встреча, которая будто бы не должна была состояться, и именно от этого чувства им обоим страшно, хотя они и не подозревают. Чуя, позволяющий себя целовать, целовать с нежностью, не со страстью, словно иначе он не почувствует, сейчас только и шепчет, чтобы Дазай не прекращал и не торопился – медленно, растягивая будто ноты в нежном их звучании, соль превращается в сахар, и прижавшееся сверху тело дарует тепло тому, что никак не могло побороть теперь холод.  Дазай то отрывает его от уже теплых простыней, то снова откидывает на них, не зная, как теснее прижаться, а еще сделать так, чтобы Чуя не убирал руки с его задницы, и тот ведь коварно посмеивается ему в губы, прекрасно понимая, как это заводит, когда он вот так лапает, когда лезет за пояс брюк, и Дазай, не собираясь терпеть и далее такие издевательства, демонстрирует небывалую сноровку в скоростном избавлении от нижней части своего сегодняшнего скромного прикида а-ля «я иду перекапывать старое кладбище». Чуя определенно должен оценить. И уровень его возбуждения тоже, потому что, признаться, член стоял еще с коридора, но даже так Осаму не спешит. Просто ложится сверху, хватая Чую за руки и пристраивая их на своей заднице.  – Теперь в самый раз.  – Так не интересно.  – Не болтай, а!  Дазай облизывает ему губы и скользит своими по щеке, к ключице, довольно урча от того, что Чуя не вредничает, сжимает его ягодицы и пофыркивает, зная, что делает приятно. Но Осаму в какой-то момент все же садится и осматривает его, размышляя о пирожных с воздушным кремом и суфле. Сначала даже думает о том, что они могут устроить праздник сладкого прямо в постели в следующий раз, но едва ли от этого будет толк, поэтому следующую свиданку лучше будет организовать в кафе, и Чуя, возможно, врежет ему, когда узнает, что его позвали в кондитерскую, словно он какая сопливая девчонка, а не грозный мафиози, но Дазая от разбитого носа, или куда там Чуя вдарит ему, будет отвлекать тот факт, что Накахара живой и здоровый пришел повидаться с ним.  – Зацелуешь меня сегодня? – Чуя так уточняет очевидные действия, приоткрывая один глаз и тут же жмурясь, потому что губы касаются мягко века.  – Ты обычно сам так делаешь со мной.  – Мне нравилось. Нравится. Ты не выносил мне мозг в эти моменты, я пользовался случаем, – Чуя дышит немного тяжело, и взгляд его блуждает, но будто бы не от чувств, что охватывают его.  – Может… Не сейчас? – Дазай касается губами его плеча.  – Согрел, распалил и готов удрать? Ты там не охренел ли, сволочь, пока я не следил за твоим поведением? Сейчас двину в одно место за такие предложения, не нарывайся. Сам не чувствуешь, что ли? – Чуя фокусируется на лице Дазая, ох, как это все многозначительно, когда он намекает уже стащить с него самого брюки.  Дазай не задает больше глупых вопросов, но все равно неспешен, мягок, но это его партнера вполне себе устраивает, и вдох, и приподнятые бедра, едва члена касается язык – ну еще бы, что может быть красноречивей, и что может быть желанней, когда с таким рвением готовы дарить ласку. Дазай в этот раз ни капли не жадный, всем готов одарить: он облизывает, целует, прижимается губами, берет в руку, давит, наверно, больнее, чем стоило, но Чуя ворошит ему волосы руками, не позволяя останавливаться.  – Люблю, когда именно таким образом задействован твой рот.  – Поганец мелкий, – но Дазай берет член целиком, и гордость его заявляет, что готова с ним развестись, а он и не собирался с ней мириться, потому что Чуе сейчас хорошо, и его тело не сводит более от холода, а жар не похож вовсе на лихорадочный, что прежде лип к нему.  – Да, лучше, когда ты занят делом, ах…  Дазай, резко отстранившийся, без предупреждения тянет его ближе к себе за ноги и переворачивает ловко на живот, подхватив слегка и навалившись сверху, чтобы теперь уже покрыть поцелуями спину.  – Ты что там, ребра мне пересчитываешь? Прекрати! Осаму! – Чуя бьет его по боку рукой, потому что ему жутко щекотно от того, как движется по его спине теплый язычок, а Дазай специально издевается все пуще, держит крепче и так нагло пристраивается к заднице своим членом, и Чуя, понимая, что не может все это прекратить, просто закрывает глаза и так чувствует ярче, все, что с ним делают: когда легкие поцелуи превращаются в засосы, но Дазай не мучает тонкую кожу, что будто бы просвечивает, он вылизывает старательно каждый проступающий позвонок, и по его собственному носятся туда-сюда мурашки от этих невинных на фоне всего остального действий.  Он добирается языком до задницы Чуи уже после того, как его несколько раз попросили об этом. Прежде всегда был резок, в этом было свое личное удовольствие, против которого Чуя не возражал и готов был даже сейчас все повторить, как и раньше, но Дазай хочет, чтобы он все прочувствовал на ином уровне, и он раздвигает руками ягодицы, трется щекой, целует и слегка покусывает, прежде чем раздвинуть языком складочки, а свободной рукой гладит все, до чего может дотянуться.  Дазай то и дело поглядывает перед собой. Чуя довольно что-то бормочет, и это уже не похоже на сожаления, что давили его, пока они добирались сюда. Дазай аккуратно вводит сразу два смоченных своей слюной пальца, при этом подбираясь к Накахаре чуть ближе, чтобы иметь возможность видеть его лицо, целовать и слышать лучше, что он там несет, дрожа от удовольствия.  – Ты хоть скучал по мне, скажи! Я не про секс, про… Черт, я не знаю, можно ли о чем-то говорить, потому что все всегда заканчивалось в постели, и было ли что-то еще в самом деле…  – Ты слишком связно говоришь, учитывая, что на грани того, чтобы словить оргазм лишь от моих пальцев.  – Увиливаешь, ай, твою ж мать, Дазай…  – Скучал ли я? Если страх за чью-то жизнь можно так назвать, то, наверное, да…  – Скучал… значит… Без твоего вкуса, – Чуе слишком тяжело говорить, и не получается даже сморозить какую-то пошлость, что скакнула на его язык, да Дазай перехватил ее, притянув за подбородок к себе, но это все было снова нежно, зато как порывисто, Дазай подтащил его к себе ближе – как возмущенно при этом застонал Чуя, когда его перестали истязать изнутри, и ему совсем не улыбалось тренировать свою выдержку, чем занимался Дазай, и это жутко бесило, так что в отместку Чуя давит пальцами на головку его члена, злорадно усмехается, но ведь знает, что все это лишь в усладу.  – Сколько еще изводить меня будешь?  – Будто ты против…  – Я переживаю за тебя, – хмыкает Чуя, слова проскальзывают почти через раз, пока они целуются, сжимая друг друга в объятиях, ну и кое-кто так и измывается, и Осаму понимает, что сам весь подрагивает, что и дает Чуе повод подкалывать его.  Он, не выпуская это довольное собой тело, пытается дотянуться до тумбочки, но удается лишь выхватить оттуда флакон со смазкой.  – Хватит там рыться, – ворчит Чуя, когда Дазая пытается исследовать и далее содержимое ящика, – хочу тебя прямо так. Что ты там опять замер?  – Ты недавно ее купил? Придется распечатывать…  – Ну уж извини, без тебя не стал вскрывать, – Чуя вроде бы пытался съязвить, но вышло как-то не так, и он стушевался на миг, а потом потребовал не возиться, и упал на спину, намекая на то, чтобы Дазай вдавил его всем телом в кровать именно таким образом.  Разве будут возражения?  Сказать, что он скучал по своему возлюбленному, таким словом не опишешь всего: это была непроходимая боль от осознания, что все неумолимо двигалось к концу. Он прекрасно знал, что представляло собой заболевание, что подкралось к Накахаре, прекрасно знал, что запущенное, оно может не поддаться и совершить свое черное дело, и даже при удачном исходе придется еще приходить в себя, но все складывалось тогда так, что не было просветов, что они почти готовились к моменту, когда Чуя перестанет ощущать вкус этого воздуха и, отмучившись, расслабит веки, дабы более их не открыть. Эта смертельная тоска, осознание ухода и постоянные больные видения того, что Чуя рядом с ним, что они спят вместе, занимаются любовью или просто целуются… И вот сейчас – ужас от того, что и сейчас все может оказаться видением, и Дазай забрал шляпу у той старушки, но вернуть не представляется возможным, и – как это страшно, как будто землетрясение, и лучше бы это был просто выстрел в самое сердце.  Но ведь стоны, что сейчас звучат в ушах – они реальные. Негромко, да и Дазай не пытается заставить его кричать, чего обычно добивался, крепко сдавливая его бедра и двигаясь резко, быстро, отдаваясь похоти, и тут – он прижимает к себе Чую, входит в него глубоко, замирает на секунду и повторяет движение в медленном темпе, растягивая удовольствие; Чуя, если бы мог что-то адекватное выдать, сказал бы, что его Осаму внезапно вдруг смог постичь новый уровень непредсказуемости, и Чуя не может никак уловить его ритм, когда он вдруг начинает двигаться совсем иначе, но так их близость приобретает иные краски, в них нет темных тонов скорби, что прежде разливалась в этой комнате, и можно забыться, просто вести себя к концу, касаться друг друга руками и губами, жмурясь от того, сколь интимно сейчас их касание.  Дазай, ощущая как его вот-вот накроет, чуть приподнимает Чую за бедра и делает несколько резких движений, из-за чего тот вскрикивает и кончает раньше, пытаясь схватиться за собственный член, но там уже чужие пальцы, слишком ласковые, чтобы их скинуть.  Ожидая, пока бело-черные блики-мушки перед глазами перестанут частить, Осаму безостановочно целует слепо Чую в шею. Тот слегка скребет ему поясницу ногтями, но в итоге у него не остается сил, и он совсем затих, и расслаблен. Дазай даже думал, что тот заснул, но нет, когда он лежит, прижавшись к нему, в какой-то момент начинает ощущать, как пальцы отправляются гулять по животу, запачканному чужой спермой, и Чуе этого мало, он подбирается, тянет Дазая к себе за подбородок, сам раздвигает губы языком, и как-то так у него все пошло получается, да так только больше нравится, и можно просто распластаться на спине и позволять вытворять со своим ртом всякие непотребства. Чуя иногда отрывается от него, смотрит сверху, и сейчас, с серыми тенями пасмурного дня на лице, видно слишком хорошо, как истощила его болезнь, изменив даже взгляд, или же это просто казалось, и стоит Дазаю воплотить его план с пирожными, и все вернется назад, но Чуя уже не сможет так просто оглядываться в свое прошлое, будто ничего и не было, но стоит ли зацикливаться на этой грусти? Осень пощадила, не забрала, и по кладбищам Дазай бегает из лишь благих целей, как бы смешно это ни звучало.  Чуя ложится головой на плечо Дазая, закрывая себе рукой глаза. Тот пытается что-то выпытать, но Чуя просит знаками помолчать чуть-чуть, а потом со смехом произносит:  – Иногда из-за слабости будто укачивает. В каком-то из снов я даже плыл на лодке под луной, наверно, меня так крыло, но я до сих помню звук ударяющихся о борт волн. Никогда ни с кем не целовался среди озерных вод ночью под лунным светом с легким ветром в волосах.  – Поэтичные у тебя были глюки.  – Коё иногда читала мне вслух что-то. Мне кажется, от этого меня и вело. Ой, черт, какая разница. Сделай вид, что ничего не слышал.  – О нет, это твое откровение я на всякий случай запомню.  Чуя мотает головой, но не совсем понятно, что под этим подразумевается.  Надо хотя бы чуть-чуть привести себя в порядок, и Дазай практически оттаскивает Чую в душ. Тот сначала противится тому, что с ним возятся, но затем сдается, потому что он не идиот, чтобы отказываться от ласк, единственно необходимых ему, по которым он тосковал и о которых боялся думать, потому что мог более не ощутить, и они занимаются любовью и в душе, и задерживаются там дольше, потому что Чуя внезапно обнаруживает, что сидеть под теплыми струями и целоваться с закрытыми глазами, это вполне себе подходящее для него времяпрепровождение, потому что на остальное, увы, совсем не осталось сил.  – Я могу заварить тебе чай матча. У меня тут особо сейчас ничего нет, кофе пока не пью, будешь? – завернутый в большое полотенце Чуя замирает, выбираясь из ванной комнаты, и без стеснения рассматривает Дазая, который даже не думает прикрываться – ему жарко, и Чуе тоже жарко, но он не рискует застужаться.  Дазай не против и чая. Чуя включает небольшую колонку, что ловит сигнал с его ноутбука. Звучит радио. Какие-то старые песни, и совсем не в духе Накахары.  – На странный репертуар тебя потянуло, – без всякой мысли обидеть замечает Дазай, глядя на то, как тот возится с чайником, полотенце то и дело скатывается с его плеч, обнажая, и немного больно смотреть на эти торчащие кости, и все же – Чуя устал, но не смертельно. Он замечает, как пристально за ним наблюдают, но этот момент не комментирует.  – А, да… Музыка… Не скажу, что нравится. Просто, когда валялся у Коё, когда меня уже отпустило, играло радио, и я все это краем уха слушал, и в самом деле тогда уже чувствовал себя лучше, сознание уже не выносило меня черт знает куда. Просто в те первые дни я вдруг подумал, что мне повезло, и сейчас это как единственные хорошие ассоциации с момента болезни.  – Единственные? А обо мне думать разве не хотелось? – Дазай не мог не ляпнуть это, и Чуя лишь с усмешкой бросил на него взгляд, задержал его, но потом вернулся к своим кружкам, а Осаму так голышом и развалился снова на кровати, раскидав руки и ноги в стороны, а потом огладив себя по груди. Пусть и пропитанное горечью, но ему очень понравилось то, что произошло сегодня у них. И дело было не в долгой разлуке, что грозила затянуться на вечность. Осаму еще и не мог отделаться от того, как его воодушевило доверие Чуи, который откровенно делился с ним тем, что он чувствовал, не скрывал, что скучал, и очень при этом стеснялся показать, как ему льстит это внимание, выраженное в том, что Дазай заморочился насчет его шляпы.  Вот он уже подплывает с двумя стеклянными кружками, в которых колышется зеленая жидкость с пенкой – Чуя постарался, чтобы взбить порошок матча венчиком, и Дазай даже включает напольную лампу, чтобы полюбоваться на мерцающие пузырьки.  – Пристрастился?  – Коё меня постоянно поила им. Вроде как полезно, – Чуя садится рядом с ним на кровать, подобрав ноги, он отбросил полотенце в сторону, но натянул на себя тонкое покрывало, позволив и Дазаю забраться под него, и в такой тесноте они сидят и дуют горьковатый, но приятно согревающий нутро чай.  Чуя больше ничего не говорит, смотрит на остатки пенки, делает глоток, прикрывает глаза, когда чувствует, как его целуют в висок.  – Мне жаль, что не смог навестить тебя.  – Не дай бог ты бы ввалился, хорошо, что тебя не пустили, – внезапно со всей серьезностью заявляет Чуя, глядя в упор, прищурив один глаз, словно что-то кислючее съел. По нему видно, как ужаснула его идея того, что Дазай мог увидеть его в столь беспомощном состоянии, когда он сначала боролся за жизнь в госпитале, а потом был отправлен пытаться выжить в дом Коё, где ему обеспечили почти что материнскую заботу. – Жалкое зрелище. Хотя… Я бы все равно мог тебя не признать, сестрица говорила, что порой она даже не могла точно определить, случился ли у меня момент просветления, потому что я лежал индифферентно. Не помню. Лишь невеселые мысли и туман. А потом все забывается, не помнишь даже того, что дорого, ищешь и только чужие голоса вокруг. Сейчас все в красках. Это почему-то так радует глаз. Бред несу какой-то. Дазай, прекрати, – он дергается, когда опять понимает, что его прощупывают, будто пытаются определить, насколько сильно истончились его мышцы.  – Прекращу, когда перестанешь киснуть, – Дазай отставляет свою кружку на столик и отбирает ту, что у Чуи, дергая его на пол, при этом он еще плотнее обматывает его и себя покрывалом и, к удивлению Накахары, тянет танцевать, совершенно не попадая в ритм веселой песенки из старого кинофильма, где пелось о восходящем над городом солнце, что рассеивает боль в груди по утрам, и слезы бегут по щекам лишь от яркости солнечных лучей.  У них ни черта не получается танцевать под такую музыку, она какая-то несовременная, да и вообще они не любители танцев, не было возможности скакать по клубам, там они если только напивались, а теперь вот – выглядят смешно, завернутые, да еще и то и дело спотыкаются о край покрывала, что волочется по полу, и Чуя несколько раз умудряется поймать Дазая, да лупит его, потому что он ржет, и это ладно, что Осаму еще воздерживается от своих ненормальных шуток о самоубийстве, но он в самом деле не желает даже заикаться об этом, и только нагло хватает Чую за задницу, дразня пальцами, целует в губы, в нос, совсем уже потерявшись в ритме, да и они больше балуются, и в какой-то миг Осаму даже становится страшно, потому что это не похоже ни на одну из их реальностей, и быть такого не может, только в фантастических снах, и он крепко сдавливает Чую, боясь, что тот вот-вот развеется, рассыплется и все здесь вокруг, и даже музыка, кажется, сейчас стихнет и резанет мерзким звуком по ушам, напоминая о том, какова она реальность, и Дазай в самом деле путается: сон ли это? Правда… Сон… Чуи с ним нет, и Чуя пропал в тот осенний день, что должен был стать для него отсчетом до скорого конца, и на кладбище Дазай вовсе ходил не за тем, чтобы найти драгоценную брошку, обменяв на то, что стоимостью дешевле, но сердцу дороже, и все это было не взаправду, и руки его вовсе уже не касаются согретого любовью тела, все – иллюзия, и он почти верит в это, готовый провалиться во мрак пустой квартиры Чуи, в которую он приходил все эти дни, чтобы как-то подбодрить себя и представлял все их неслучившиеся дни, как и этот сейчас…  Но…  – Твою ж мать, – Чуя спотыкается о покрывало, пытаясь вырваться из хватки. У него трезвонит телефон, и он спешит сначала убрать звук из колонки, а потом уже ответить, потому что Мори-сан звонит, и, судя по всему, хочет поручить ему какое-то дело, коим его подчиненный вполне может заняться дома, пока не будет готов приступить к более привычной работе, и Дазай так и стоит обнаженным посреди комнаты с покрывалом у ног, глядя на такого же, как и он, без одежды, Чую, который старательно делает пометки в ежедневнике, слушая указания босса. Он в самом деле до жути исхудал, но его глаза сейчас горят, когда он чувствует себя нужным в плане работы, и – чего уж тут, в них начал полыхать огонек еще раньше, когда они лежали на постели единым целым… Нет, еще раньше – когда Дазай вручал ему его шляпу, когда все вернулось на место таким образом, и надо теперь просто немного подождать, дать затянуться душевным ранам и окончательно прогнать болезнь.