О том как ромашка упала в кофе.

***

       Рой Мустанг никогда не любил играть в ассоциации, ни с кем-либо — ни с самим собой. Это обязательно приводило к, в дальнейшем, забитой голове на темы извечных философских рассуждений, которые считал пустой лирикой и переводом нервных клеток в организме. Но, порой он все же это делал, хоть и неосознанно, хоть и ненадолго, позволял себе подумать с кем же он ассоциирует свою жизнь и самого себя.        Однажды, подслушав нечаянно разговор лейтенанта Хоукай и Эдварда, когда последний еще лежал в больнице приходя в себя, а полковник уж слишком волновался за несносного мальчишку, он узнал, что они оба считают его альтруистичным работягой, считай: самоотверженным и самым правильным. И полковник тогда сильно удивился, стоял аки столб, да оглядывался на прошлое: как говорил подчиненным, что они то всего-ничего, как рабочая сила, что использует их ради собственной выгоды. И не то чтобы он так и в правду считал, но и смысла подобные его высказывания не были лишены. Не то чтобы он когда-либо считал себя альтруистом, но и эго собственное, не особо-то и горел желанием подкармливать каждый раз как только случай подвернется. Да — молод, да — красив, да — умен, да — успешен, но такими же словами можно описать ярую дюжину солдат аместрийской армии, поэтому отличаться было по сути нечем. Только разве что поклонницами, и, о Боги, поклонниками мерятся с Жаном на каких-то обеденных перерывах, или когда настроение приобретает юмористическую нотку. Но, все же когда Элрик появлялся в его поле зрения, говорить о женщинах вместе с Хавоком становилось более чем скучно, так как на белокурого мальчишку, который доказывает что он не «цельнометаллическая фасолина», смотреть и наблюдать за ним гораздо интереснее и умилительнее. Что он, в принципе, не раз подмечал, но откладывал в сторону до так называемых «лучших времен».        Так и жил Рой Мустанг до тридцати лет, а потом в его жизни вновь появился Эдвард Элрик: восстановившийся, возмужавший, но все же такой же не шибко-то и высокий. Человек, с которым мужчина всегда ассоциировал бомбу моментального действия, к примеру в ситуациях с тем же ростом. Рой всегда смотрел на мальчишку с не скрытым восхищением, улыбаясь уголками губ, когда он отчитывал его за мелкие, незначительные промахи, якобы в шутку, можно даже сказать что любя. У Эда были свои представления на этот счет.        Случилось это одним из обыденных будних дней, которые Рой считал довольно скучными и сонными. Солнце нещадно пекло, а в кабинете становилось так душно, что начинало выворачивать изнутри. И некого было даже стакан воды попросить поднести, потому что встать было слишком тяжко, сотрудники кто-где: Хавок смотался на очередное свидание с какой-то пышногрудой красоткой, которая, вероятно кинет его к часам семи — а тогда случись именно семь часов вечера, — и он с трудом дотащит свою проспиртованную, зареванную тушку домой и начнет названивать на мустангов домашний телефон с просьбой выпить еще чуть-чуть, аки для того чтобы затопить и омыть раны в сердце, которые вызвала, уже бывшая как полчаса, пассия; Риза которая неизвестно по какой причине после одного телефонного звонка быстро ретировалась на почту, даже нормально ничего не объяснив, лишь сказав подождать часик-полтора, заняться чем то истинно полезным для его карьеры, никуда не отлучаясь. Вот он и ждет, потому что Хоукай в гневе — страшная машина для убийств, которая не пощадит никого на своем пути, даже уставшего полковника который работает уже второй день сверхурочно.        Риза вернулась гораздо быстрее, чем обещала, с таким светящимся лицом, будто случилось чего хорошего или из крана в доме ее супруга вместо обычной воды полилось вино, и собственно за письмом от супруга она и ходила. Но в ее руках писем было два. Флегматично передав одно из писем Рою, с таким прояснившимся выражением лица, она отдала честь и спешила сообщить что ей все же стоит отлучиться в другой город за специальными инструментами для починки крана вместе с ее мужем. И все же кран был замешан. Он быстро распрощался с ней, а она и не имела желание задерживаться на работе и дальше — время уже было не такое.        Повертев свое письмо в руках после ухода лейтенанта и не найдя там какой-либо зацепки о том, от кого это могло бы быть, он распечатал конверт и вынул содержимое: несколько листов рукописного текста, написанного, видимо, старательно, чтобы не казалось, что автор в полной мере пишет криво. С самых первых строк письма, почерк автора смутно напоминал тот, за который он ругал мальчишку — давнего друга которого не видел вот уже как два года, который почерком на манер «курица лапой» сдавал ему отчеты, а мустанговский перфекционизм заставлял Эдварда переписать отчет более-менее сносным почерком, чтобы было хоть чуточку разборчивее. Рой улыбнулся на такую ассоциацию уголками губ и продолжил чтение, к концу застопорив внимание на просьбе и инициалах.        — Не мне одному нужно будет отлучится в другой город; да, Риза?

***

       Резинбург достаточно красивый провинциальный город, несмотря на то что дома и дороги были проведены достаточно беспорядочно. Грубо говоря: кто где дом поставил, там и будет жить, и никто тебе ничего не скажет. Обычно, в такое время года Эдвард восседал дома, почитывая какой-то бульварный роман взятый с книжной полки в гостиной, у Рокбеллов нянча полугодовалого младенца — ребенка Ала и Уинри, которые сыграли свадьбу сразу после своего восстановления от финальной битвы в Централе с Кингом Бредли и остальными не мало важными персонами, если читателю будет угодно их так называть.        Сидел Элрик-старший с ребенком, даже, скорее, не потому что так хотел: старая бабуля Пинако Рокбелл хотела как можно скорее передать Уинри все знания об изготовлении авто-протезов с семейным бизнесом, а Ал пошел работать в школу, так как работа с детьми его весьма радовала — собственно, ему никто этого делать и не запрещал, главное чтобы доход стабильный был и моська светилась ярче. Эдварда же иногда вытаскивали из дома дабы тот хоть немного проветрился, и ребенка свозил поведать окрестности и людей, с которыми в будущем ему предстояло знакомиться и контактировать на постоянной основе, если конечно же малыш останется жить в Резинбурге, а не уедет в Централ или в любую другую дальнюю область. Вот и сейчас Эдварда выпихнули из дома пинком под зад, сказав до заката не возвращаться, а он тому и рад был, хоть какой-то предлог был выбраться из такого тошнотворного здания, которое уже надоело своей однотипностью: никаких перестановок, ремонта — банально, не оригинально и скучно. Да и вдруг вернувшийся после двух лет дар алхимии попрактикует, а почему бы, собственно говоря, и нет?       Собрав все необходимое, конечно же под строгим взглядом Пинако, для ребенка: пеленки, распашонки, бутылочка с молоком, бутылочка с водой, пара подгузников — «Авось что приключится с малюткой-то, рыдать будет, разрываться. Вон, возьми из коробки еще пару штучек», — и Эд послушно берет еще пару-тройку, дабы успокоить пенсионерку, маленькое одеяльце — «Замерзнет же, на, возьми», — и можно было выдвигаться в путь-дорогу. Благо, Ал перед уходом сложил правильно коляску, и мужчине не пришлось психовать о том, что вот: ничего не выходит. Собственно, наконец-то он вышел за порог дома, покачивая коляску, чтобы малыш засыпал быстрее и не мешал ему заниматься алхимией и приводить себя в форму. Правда одежда была совсем не тренировочная: рубашка — былая, идеально выглаженная, брюки — темные, стильного на тот момент кроя, и какая-то длинная кофта без пуговиц, но главное что теплая — все остальное не имело значения.        Полуденный вид не очень красивый, он становится краше когда уже солнце садится за горизонт, мотая белым флагом луне, якобы говоря: «Твоя взяла», и эти полчаса межу сменой дня и ночи действительно прекрасны, как считал сам Эд, ну и автор, собственно, тоже.       Проходя разные земельные участки, подумывая о чем то своем и бубня себе под нос какую-то заедательную песенку — которую уже осьмнадцать лет крутят по радио каждый вторник, пятницу и воскресенье; он мысленно решает пойти к лесостепи на поля возле железной дороги, путь к которому лежал через сельскую таверню, станцию вокзала и недостроенный дом, в который часто ходят дети, считая что это пресловутый «дом-с-теми-кто-тебя-сожрет-глубокой-ночью».        За прошедшие два года этот городок никак не поменялся: то в армию решил кто-то пойти, кто свадьбу сыграет, кто уедет и больше не вернется (равноценно что уйти в армию). Все жили своей ленивой размеренной жизнью, однако самому Эдварду это не особо-то и нравилось. Ему больше по-душе была беспокойная жизнь в Централе и вылазки на различного рода задания, которые повышали уровень адреналина в крови и определенно давали стимулы жить дальше, и с радостью возвращаться к близким тебе людям: брату, подруге, сварливому полковнику… И не то чтобы сварливому, в какой-то степени даже заботливому, заставляющему сердце юноши трепетать, когда тот за ним наблюдал, чуть Элрик появиться в его поле зрение, как автору уже доводилось упомянуть. В то время Эдвард был слишком зациклен на идее вернуть своему брату тело, а себе — руку и ногу, поэтому он и не замечал, а со временем, когда все встало на свои места и в поисках уже не было никакой потребности, он начал думать, вспоминать и анализировать действия полковника и свои вспыльчивые ответы.        Когда анализ пришел к итогам, Эд застопорился, не зная как сформулировать и описать все то, что он там себе надумал, как он считал в тот период. Времени с того момента утекло не слишком много, когда в один день не позвонила лейтенант Хоукай, выясняя: какова экология в Резинбурге и есть ли там свободные земельные участки, и за одно вопрошала как и сам-то бывший армейский пес, последнее она добавила аки шутя над старыми прозвищами, которые им давал народ. Сперва Элрик удивился, но спустя время, когда телефонные разговоры с Ризой стали обыденностью, а письма — приятным дополнением их дружбе, Эдвард попросил у лейтенанта помощи со своими выводами, ибо самому справиться с этим слишком сложно, а все близкие в данный момент заняты, кроме ребенка конечно же, да и тот бормочет что-то свое да спит по пятнадцать часов в сутки.        — Ну смотри, Эд, — начала Риза после подробных описаний всего того, что месяцами приходило ему в голову, — Я могу поручится за то, что если шеф тебя и отвергнет, то быть его другом ты все равно не перестанешь. — тут она немного посмеялась, заставив Элрика потупить взгляд на трубку телефона. — Но я не думаю что такое может произойти, так как не все подчиненные Мустанга слепые, как бы это иронично не звучало. Все же, нашего альтруиста я знаю довольно давно. Давай сделаем так: ты в письменной форме мне напишешь подробно какие смутные путы терзают твою душеньку, а я уже подумаю над тем что с этим дальше можно будет сделать.        Ну, он так и поступил, настрочил всего чего только в голову взбрело, однако постарался написать поразборчивее, вспоминая отчеты которые он писал в шестнадцать лет и сдавал полковнику, который потом с этими карикатурами и заковырками ходил отчитываться перед начальством. И вспоминая такие моменты той, наполненной приключениями, жизни, становится чуточку теплее на душе. Это вам не сидеть на стульчике ровно и ждать дальнейших указаний старухи, которую все же любит как собственную матушку, несмотря на ее каверзный характер и замашки, и Эду это чем то даже напоминало мустанговские придирки.        Пересекая станцию вокзала, он невольно вспоминает что когда-то его забирал отсюда сам Рой, горя желанием подарить ему цель в жизни и прибавить к составу его команды еще одного ценного кадра, которые что тогда — что сейчас на вес золота. Аместрийские алхимики, в общем-то, всегда приветствовались на армейской службе, так мало того что обладали качествами несвойственным обычным армейским псам, возящихся с оружием на подобии пушек, автоматов, дробовиков и обычных пистолетов. В некотором роде, они были сильнее ксингцев, обладающими рентанджицу медицинского направления. Но, из-за того что Элрик потерял два года назад все свои способности к алхимии, которые вот уже как полтора года вернулись, право, немного слабее чем прежде и с кругом преобразования, но все же они есть. И он надеется, действительно надеется, что он вновь сможет разнообразить свою жизнь и, если все сложится отлично, видеть полковника Мустанга хоть изредка.        Таким образом, дойдя до нужного места и подкатив коляску к пустующей лавочке, он огляделся: везде цветущие поля пшеницы, где-то за версты так четыре, точно находятся посевы ржи. Невольно вздохнув: присел на лавочку, и открыв книгу, о коей автору уже доводилось честь упомянуть, начал читать, на самом деле опять погружаясь в свои мысли и только усугубляя свое ментальное положение: атмосфера дома — давила, близкие — по работам, только изредка бросая пару фраз о том, как же прошел его день сегодня. Порою ему хотелось встать и сказать, что мол, день — как и прочие другие, никак не отличается от тех что были, месяц-два и даже год назад, что ему хотелось бы заняться любимым делом, и сидит он дома просто так не потому что хочет, а потому что до сих пор чувствует вину перед братом и окружающими людьми за случай с запретным преобразованием человека. И об этом уже он думает не пару дней, и вообще взял подобные мысли с потолка; нет, он мучает свое сознание уже полгода, с каждым днем увядая в четырех стенах под монотонный шум ветра за окном. Вероятнее, Мустанг бы сейчас зыркнул на него, на манер «да-что-ты-делаешь-со-своей-жизнью-парень», потом снисходительно бы улыбнулся одними глазами и потрепал по белокурой голове.        Сбросив наваждение, Эдвард мотнул головой, скидывая волосы, завязанные в излюбленный хвост, с плеч, уже глядя куда-то себе под ноги, замечая маленькие цветы ромашек, которых, как оказалось, возле лавочки и вдоль посадки, немного переходя на рассадники пшеницы, было туча. Запутавшись в мыслях о былой жизни да о мустанговой сути, Эд принял для себя серьезное решение отвлечься на плетение венка. Научился он этому нехотя: соседские дети постоянно донимали играми с бывалым «Цельнометаллическим алхимиком». С этого и началось его пристрастие к цветам, которые попадались достаточно часто в здешних окрестностях Резинбурга.        Но плетение венков для читателя будет слишком скучно, поэтому перенесемся к Рою Мустангу, который спустя два часа проведенных Эдвардом в полях, вышел с поезда на станции Резинбург.        О, как же он давно не вдыхал здешнего чистого воздуха, который кружит голову. В Централе такого у них нет, только смог вырабатываемый машинами и остальными заумными движущимися конструкциями, в суть и модность которых особого желания вникнуть не было. Это вам не его коллеги, которые любят потрепаться о том — о сем. Прошло достаточно много времени, как он в последний раз здесь бывал, однако дома, люди и все остальное — практически такое же как и было раньше.        Дорогу к дому Рокбеллов он помнит наизусть, это была важная для него страница в жизни, которая оставалась неоконченной и всегда откладывалась на потом. Можно было даже сказать, что: «оставлю на потом — его излюбленная фраза и девиз по жизни, так как он применял ее не только по отношению к жизни, но и к работе. Совершенно не редкостное явление, если он остается по ночам работать и разгребать завалы, потому что уже горели дедлайны и с этим уже явно надо было что-то делать. Интерес к работе подогревала Риза, стоящая над душой с той самой убийственной улыбкой, именно убийственной, которой одаривала Роя в такие моменты. Ну, и в общем-то была права на счет поговорок: «кто не работает — тот не ест» (и так случалось, если полковник до самого обеда лежал в кресле закинув ноги на стол и плевался в потолок, конечно же образно говоря, Мустанг у нас самый приличный человек в округе!) и так далее.        От приятно-неприятных воспоминаний его отвлек тот самый дом, в котором он впервые увидел воочию братьев Элриков и, о Боги, Эдварда. Дом все тот же: желтый, возвышающийся в два этажа, с той же табличкой «Мастерская авто-брони» подле входа в метрах пяти, скамейка и старая бабуля, которая ничуть не изменилась спустя столько времени. Запнувшись и потупив в нее взгляд, он все же подошел ближе.        — Извините, — начал он, и только тогда старуха, выдыхая дым из трубки, которая по виду была совершенно новенькая, хотя и очень напомнила Мустангу ту, которой она поставила ключевую точку в их увлекательном диалоге доверив решение мальчику, обратила на него свое внимание, — не подскажите ли, где сейчас проживают Элрики? — тут он отвлекся на собаку которая начала его обнюхивать и задорно скулить — точно вспомнила своего бывалого знакомого, — Мне очень важно их найти. — подытожил он, поглаживая собаку по загривку.        — Смотря о каком Элрике вы говорите. — монотонно ответила Пинако. — Альфонс уже через два часа домой пожалует, а Эдвард только поди под холодный вечер вернется. Как знала, что нужно было ему дать чудесный пинок под юношескую задницу, чтобы хотя бы ненадолго он себя проветрил. Друзей, считай — нету вовсе, семейство занято своими делами, а ему только и вдоволь сдается, что быть нянькой для племянника. Небось опять в свои поля пошел, нравится ему больно там: говорит, тишь да гладь, ветер приятный, вид красивый. А собственно, для чего вы их-то ищите, мужчина?        — Да так, старые товарищи и друзья мы с ними.        — Ну, если уж старые товарищи, то поди забери Эдварда и возвращайтесь в дом поскорее, отужинаем вместе: внучка чудесно готовит, а там и расскажите поподробнее, что да как. — описав дорогу так, чтобы Мустанг точно не заплутал и не свернул с указанного ему пути. Но он так то особо и не собирался, ведь он идет именно к тому человеку, ради которого и приехал, наплевав на свои законные выходные, которые он в принципе хотел провести в тишине и покое четырех стен своей квартиры. Но Хоукай и на это время подкинула ему работу, самую лучшую из тех, что она могла бы когда-либо подкинуть.        Так и побрел он, все же немного заплутав, но выйдя к привокзальной лавочке с кофе. Немного поежившись от холодного ветра — а уже клонило к осени и вечерело достаточно рано, поэтому обычные темные брюки джинсового кроя, которые были достаточно тонкие, летний сезон как ни крути, рубашка с галстуком и легким пиджаком, немного не подходили к вечерней холодной погоде. Решив, что лучше все же взять два кофе: для себя американо без молока, Эдварду, по его памяти, всегда нравилось что-то по-слаще вкусом и ароматом — латте, отличный вариант. До сих пор на мустанговой памяти, где-то в отдаленных ее уголках, хранится момент, когда Эдвард будучи не готовым к серьезному, взрослому, горькому напитку еще долго после пробы ходил, кривился, да причитал «да как вы это вообще пьете?» и так далее, все в таком духе. Это воспоминание заставило мужчину идти чуточку быстрее и искриться немного ярче.        Дойдя до пункта назначения, прагматично обведя взглядом окрестность и развернувшийся теплый вид, в метрах двадцати от себя обнаружив коляску и лавочку — он побрел к ним. На лавочке же оказалась книга, по обложке которой он верно определил что произведение само по себе уже начнется банально. Такие мадам Кристмас и ее подопечные частенько читали и, — о, он помнит как ему выедались уши про то, почему же Роберт не взял в жены Люсильду, хотя право слово же, было видно по его отношению к ней: что он ее любил, ценил и честь ее в интимной сцене уважил! Мотнув головой, якобы снова скрывая воспоминание за той темной пеленой, он поставил стаканы с кофе на лавочку, принявшись высматривать: куда же запропастился Эд. И вот, направившись уже немного в поле, он заметил шуршание, а потом и самого Эдварда собственной персоной.        Его осанка, подросшее тело, немного возмужавшие плечи и непременно такой уютный вид, среди поля созревшей пшеницы, в серо-коричневой, явно огромной для него кофте и в лучах уже заходящего солнца. Когда он обернулся, то Роя пронзил тот самый живой элриковский взгляд, те самые медовые глаза, которые блестели на свету и являлись для полковника одними из самых прекрасных во всей Вселенной; черты лица практически не поменялись, юношески-детские, как и в последнюю их встречу на перроне вокзала в Централе после восстановления: когда он никак не мог помешать ему уехать, вперив в мальчишку молящий взгляд о скором возвращении — но Эдвард не понял, не вернулся скоро. Сам же Эд только тогда и глядел, что на мустангово лицо, чтобы черты запомнить лучше, чтобы в памяти отложилось подольше, а то и лучше — никогда не забывалось и не кануло в лету. Волосы Эдварда с тех пор отросли: и по правде говоря, Рою всегда на его волосах нравился хвостик больше, чем унылая косичка, но опять же — никогда не упоминал и не пытался намекнуть об этом, совсем не до этого тогда было. На голове мальчишки, к слову, все же красовался вышеупомянутый венок из ромашек, что дополняло весь элриков образ, заставляя сердце мужчины биться чаще, а сознание подталкивая на моментальное признание во всем том, что он чувствует. Но с одной только силой воли, которая на данный момент едва что держалась на честном слове, он заставил себя не возводить оды о любви ко всему что касалось Эда — в слух, разве что только к щекам прилила кровь, но он быстро списал это, у себя в уме конечно же, на похолодание.        Эдвард же в свою очередь уставился на полковника в гражданском: абсолютно такого же, как и два года назад, правда лицо немного осунулось, побледнело и, кажется, круги под глазами стали больше. Поморгав несколько раз и поняв, что это не галлюцинация, а реальность, Эд стал к полковнику более ровно, дабы глядеть на него не через плечо, а по-человечески, как тот того заслуживает.        — Рой? — вопрошал Эдвард все еще не понимая: как? почему? когда? почему без предупреждения? А Мустанга и самого обдало током, когда такой родной голос, сдается, впервые назвал его имя, обращаясь только к нему и ни к кому более.        — Ну, здравствуй, что ли. — опомнился он, беря себя в руки, и все же поддаваясь той самой внутренней крыше, которая с каждой секундой начинала падать. — Я тут, собственно, кофе взял; не хочешь присесть со мной? — улыбнулся одними уголками губ, прошелся обратно, до лавочки, когда не услышал шуршание за собой — повернулся, и был чуть с ног не свален. Эдвард повис на его шее, он чувствовал как в своих руках он сжимает его пиджак, как дышит горячо, неспокойно, чувствует как сердце его бьется сильно-сильно и слышит как он шепчет куда-то ему в грудь: что это не наваждение, что Рой Мустанг который сейчас стоит перед ним — настоящий, в то время как у самого мужчины сорвало крышу и самообладание: обхватил его за талию, прижал к себе, уткнулся носом в висок и почувствовал тот самый аромат что шлейфом когда-то рассеивался за парнем по коридорам центрального штаба.        Немного отстранившись от Эдварда, полковнику вновь захотелось посмотреть в его глаза, будто пытаясь найти в них четкий ответ: «да» или «нет»? Но когда Элрик притягивает его ближе к лицу и краснеет, все становится ясно как погожий день.        Они целуются.        Дует ветер, срывая венок с эдовой головы, а тот и не горел желанием держаться, ромашки расплетаются и по несколько цветков падает в кофе, уже заведомо испорченный своей приторной сладостью. Все же кофе в трактирах Резинбурга готовить не умеют.

***

       «… Спешу также сообщить, что, я даже знаю наверняка: очень влюблен в полковника. Я не знаю — примет он это, или нет. В последние полгода я в обессиленном состоянии, и рационально думать в данный момент не могу. За сим, я думаю окончить это многословное письмо тем, что я все же вернул свои способности к алхимии, и даже если я не решусь на первый шаг, я воспользуюсь своими знаниями и способностями, чтобы снова добиться звания в аместрийской армии и наблюдать за полковником хоть украдкой. Решение, что делать дальше, оставляю вам как и договаривались.

Э. Элрик»