Песнь Вечности

Пустая болтовня вливалась в уши, заставляя мозг зудеть от мерзкого чувства, сродни тому, что испытываешь, пытаясь припомнить ускользнувшую мысль, кажущуюся неимоверно важной. День обещал быть удивительно похожим на тысячи подобных ему, повторение механических действий и редкие проблески удивления: “Но ведь это не может быть жизнью, той самой, воспетой бессмертными в своих одах. А эти куклы, топорно пляшущие один и тот же водевиль – кому в голову пришло называть их людьми? Нет-нет, господа, вы меня не проведетё. Пытайтесь сколько угодно, но увлечь в этот круговорот нелепости…”. Прервавшись на середине мысли, понимаю, что даже этот спич произносился на разный лад слишком часто, чтобы его могли признать оригинальным. Значит, пора снова уплатить дань Морфею. Дверь захлопнулась, отсекая уютную в своей привычности квартирку на окраине, от внешнего мира. Оставив на кухне нехитрую, если не сказать скудную, пищу, я достал из холодильника вскрытую пачку с апельсиновым соком. Несвойственный концу весны холод казался неплохим поводом для небольшого нарушения привычного ритуала. Расплывшись в ухмылке и фальшиво изобразив кашель, беру бутылочку с сиропом. За окном продолжает накрапывать дождь, в глазах чуть темнеет. Некстати вспомнилось покорение Юггота, прервавшееся пробуждением и хлещущей из носа кровью. В тот раз было принято решение винить во всем ментальный удар ксеносов, а не растворитель, но осадок (осевший на лёгких) оставался. Однако капитулировать уже поздно, решение принято и ледоруб готов к покорению новых вершин. “Косплей Меркадера обещает быть интересным. Только вместо 4-го Интернационала – на горизонте четвертое плато, кхех.” Извлекаю из чрева маленького морозного божка оставшиеся пузырьки. Выходит 4 полных и один початый. Должно хватить, благо вынужденная аскеза уменьшила вместе с весом количество необходимой амброзии. Апельсиновый сок льется в стакан, возрождая в памяти древние шутки о местечковом Карле Варезе. Там, куда вскоре предстоит отправиться, дороги не нужны, что понравилось бы борцу за чистоту краснолюдской расы. Мандраж заставляет руки подрагивать, а стеклянные хранилища божьей благодати звенеть, распевая хвалебные гимны Пустоте. Чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, вновь пытающихся вернуть расправивший крылья разум в трясину реальности-иллюзии, подхожу к окну и, покачиваясь будто в лихорадке, облокачиваюсь о подоконник, глубоко и часто дыша. Высота не поможет, мы дружны лишь во снах, где полёт дарит не тошноту, а чувство озарения и единства с миром. Без глупостей вроде влажного шлепка и внутренностей, расплескивающихся из разорванного гравитацией тела. Не поможет, но отвлечёт от неуместной теперь рефлексии, помогая завершить наше маленькое таинство. Страшно, да? Но сама собой наползает улыбка – наконец, спустя долгие годы, шалость может удаться. Уняв дрожь, возвращаюсь к столу. Озарение это или закончившиеся несколько дней назад таблетки, предстоящий путь стал выглядеть ещё интересней. В голову вползают отвлечённые мысли: что-то о лишённой цвета птице с распахнутым клювом, о натальных картах, которыми играют в покер похожие на койотов существа… Встряхнув головой, разгоняю дымку. Сознание решило вступить в сговор с телом, как подло с его стороны. За этим милым внутренним диалогом заканчивается последний пузырёк. Рип ван Винкль докурил свою трубку и двинулся вперёд, за свежими историями и табаком. Тысячи лет проносятся в одно мгновение. Где-то в лесополосе будто бы пропел чирок-свистунок. Времени не стало, а потом мир родился вновь.

***

Бездомные города N-ска дернулись, уловив знакомый звук, заставляющий ноздри трепетать, а желудок сжиматься в предвкушении. Ещё один заключенный решил сбежать из Обетованной земли. Дурак и предатель теперь послужит своей стране в последний раз, насытив желудки окрестных патриотов тёплой кровью и парным мясом. Стая граждан быстро, хотя и с присущим жителям уездных городков достоинством, приблизилась к многоэтажке, под окнами которой побулькивал пробитыми лёгкими сегодняшний ланч. Серафим Денисович, бывший сборщик податей, уволенный по причине душевного расстройства, начал поскуливать и рыть землю, надеясь отыскать там кости. За эту причудливую склонность к поиску глубинных начал он слыл юродивым и имел особую благосклонность муниципальных властей, назначивших его кладбищенским сторожем. Одурманивающий запах меди забивал ноздри, будто возвращая в детские годы и напоминая о первой Рождественской службе. Дымка из мирта и елея, бас настоятеля, подергивающаяся на алтаре фигура. И дивная трапеза, славящая возвращение Спасителя обратно к своим верным агнцам. Пастух вернулся, когда стадо достаточно расплодилось и, утомлённый долгим отсутствием, стал снимать пробу. Удар камнем прервал рушащие гармонию хрипы. За мозг, как самый лакомый кусочек, едва не развязалась потасовка. Помешало благочестие – не дело драться возле новопреставленного, пускай и национал-предателя.

***

Океан травы разливался во все стороны, уходя за линию горизонта и лишь изредка перемежаясь небольшими на фоне своего собрата, деревьями различных пород. Где-то вдали, делая картину ещё более нереальной, стояла секвойя, уходящая на добрые сотни метров ввысь, но кажущаяся с холма такой незначительной. Его глаза заметили небольшую фигурку, перепрыгивающую с ветки на ветку. Одна из мириадов звезд вдруг чуть блеснула. Он опустил ресницы, продолжая наблюдать за ветром, пробегавшим в этом изумрудном отражении звездной глади. Дон Хенаро почувствовал на себе чей-то взгляд и едва не упал. “Должно быть, белки” – успокоил он всколыхнувшуюся паранойю. Смерти не было.