Палимпсест

— Что-то не так? — в мягком голосе Дзякурая слышится едва уловимое беспокойство. — Давай, я сам… — Не форофись, — не выпуская изо рта резинку для волос, ворчит в ответ Хитоя. Он не парикмахер, чтобы ловко орудовать расческой. — Они просто спутались. Как ты вообще с ними справляешься? На самом деле ему нравится пропускать пальцы сквозь мягкие волосы. Он может долго любоваться тем, как осветлённые пряди распадаются градиентом. Вот только штампы из дешёвого чтива вроде шёлкового водопада, разбросанного по подушкам, не имеют никакого отношения к реальности. Он один раз нечаянно так прижал волосы Дзякурая локтем — тот вытерпел молча, но когда через пару минут Хитоя заметил свой косяк, всё желание едва не перебило чувство безграничной вины. С того момента он сам собирает их в «хвост» перед тем, как заняться сексом. — Иногда хочется их обрезать до плеч, но руки не доходят, — неожиданно признаётся Дзякурай. В его голосе заметно легкое смущение. Хитоя хочет возразить, ведь ему нравится любоваться такой красотой. Но вместо этого, перебравшись ближе, лишь ласково гладит по голове. С длинными волосами, с короткими — Дзякурай всё равно останется собой. В конце концов, он любим не за это. — Тебе пойдёт… — Хитоя смущённо, и как ему кажется, глупо улыбается, когда Дзякурай перехватывает его руку и переплетает его пальцы со своими. — Я имею в виду не то, что тебе сейчас плохо с длинными, а то, что ты можешь носить любую длину, какую захочешь. Ох, девчачьи разговоры! Дзякурай красивый, — и всегда был таким, — но у Хитои никогда не хватает правильных слов, чтобы сказать ему об этом, потому что его внешность было трудно оценить согласно стандартам красоты. Длинные ресницы, густые волосы, тонкие черты лица — слишком женственно для красивого мужчины. Высокий рост, широкие плечи, острые линии — слишком мужественно для красивой женщины. Но несовместимые на первый взгляд детали не противоречили друг другу в диссонансе, а рождали в своём единстве неповторимую гармонию. Только это всегда оставалось на уровне ощущений — стоило открыть рот, как карета превращалась в тыкву, и с языка срывалась какая-то нелепая банальщина. Эту гармонию не портил даже шрам от старого ожога — белёсое пятно, начинающееся ниже седьмого шейного позвонка, почти целиком перекрывающее правую лопатку и немного заходящее на руку. Лучше бы его, конечно, не было — несмотря на отсутствие значимой практики, Хитоя все же был одним из лучших на курсе в медицинском, и догадался, что этот след оставлен на теле Дзякурая войной, как только увидел его впервые. Его догадка подтвердилась, когда тот нехотя рассказал о том, как военный госпиталь в Средней Азии, где он в тот момент находился, попал под артобстрел. И о том, как ему повезло выжить. Этот шрам служил молчаливым напоминанием о том, что всё, что у них обоих есть сейчас, могло не случиться. Хитое не нравилась эта мысль — каждый раз, когда он ловил себя на ней, ему приходилось напоминать себе о том, что история не терпит сослагательного наклонения. Аккуратно перебросив через плечо Дзякурая собранные в хвост волосы, он нетерпеливо спустил с его плеч расстегнутую рубашку и осторожно коснулся губами нежной кожи за его ухом. Затем — шеи. Затем — следа от злополучного ожога. Его руки и губы были всегда нежнее его слов: он ведь так любит, когда Дзякурай чутко отзывается на ласку. Когда его дыхание становится сбивчивым, и он прерывает поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, когда удары сердца ощущаются сквозь грудную клетку, когда тёплый оголённый живот вздрагивает в ответ на осторожное прикосновение. Хитое не нравятся лишь две вещи: горечь, которая появляется в полном нежности и желания взгляде Дзякурая, когда тот касается кончиками пальцев его собственных шрамов на торсе и бедре, а ещё — мысль о том, что то, что всё, что у них обоих сейчас есть, может рухнуть. Связи с преступным миром, ещё лет десять назад казавшиеся такими полезными и значимыми, сегодня лишь создавали проблемы и напоминали о себе недвусмысленными угрозами: непобедимые адвокаты не только купаются в лучах софитов и завоёвывают друзей среди сильных мира сего — у них хватает и врагов... Обстоятельства, в которых Хитоя получил свои отметины, не позволяли обратиться в больницу, — при старом правительстве полиция тогда крепко прижала босодзоку. Поэтому его шрамы — не самое приятное зрелище. А ещё порой ноют на погоду и при резких движениях ощущаются продетой сквозь кожу и натянутой до предела струной. Особенно тот, что на бедре — рану, которую ему нанесли ножом во время разборок между двумя непримиримыми группировками отчаянных рыцарей дорог, Хитое пришлось зашивать самостоятельно. Но мысль о том, что можно было бы избавиться от них, отчего-то кажется неправильной. — Не надо так смотреть, — проворчал Хитоя, когда Дзякурай прильнул к его груди и провёл кончиками пальцев вдоль неровного алого рубца, скрытого под штрихом мастерски набитой кандзи «Справедливость», по иронии судьбы сделанной задолго до того, как он впервые вошёл в зал суда. — Я с ними сроднился. Шрамы украшают мужчину. Дзякурай не спорил — вместо слов он аккуратно толкнул Хитою на подушки и, оказавшись над ним, склонился ниже, оставляя на его лбу и щеках отчаянные невесомые поцелуи. — Ай! Щекотно! — поперхнувшись собственным смехом, Хитоя отодвинул в сторону длинную чёлку Дзякурая и выбившиеся из «хвоста» пряди, упавшие ему на лицо. Тот виновато улыбнулся: — Прости… Я не хочу думать о том, что мог тебя потерять. Эти слова, простые, можно сказать, клишированные, но сказанные с безграничной нежностью — лучшее лекарство от недоверия. Порой, когда из-за работы или других обстоятельствах они долго не виделись, Хитое начинало казаться, что он вот-вот вновь упустит Дзякурая. Что тот снова исчезнет, — на десять, двадцать лет или навсегда. Умом он понимал, насколько этот страх нелеп и иррационален: с того момента, когда их дружба переросла во что-то большее, Дзякурай никогда не давал ему повода для сомнений. Но верить самому себе труднее, чем ему. — Думай о том, кто мы сейчас, — ответил Хитоя с некоторым сомнением в своей компетентности в качестве философа, а затем бережно провёл ладонью по волосам Дзякурая и дальше, вдоль позвоночника. Тот улыбнулся, не пряча в сияющем взгляде ни радость, ни нежность. Хитоя ответил тем же — ему определённо нравился этот вид. — Палимпсест, — голос Дзякурая, тёплый, задумчивый, родной, звучал совсем близко. — Каждый из нас — жизнь, переписанная поверх прежних. — Это хорошо? — Да. Для тех, кто умеет читать друг друга.