Тихой ночью

*** Тихий вечер плавно перетекает в ночь. Шум воды на кухне совершенно незначительный и белый, в то время, как в ушах Намджуна чистая идиллия, как и перед глазами. Перед ним любимый муж, едва напевая себе что-то под нос моет посуду в домашней футболке и легких штанах, около получаса назад после ужина, с ребяческим смехом, в залу убежал смотреть свой любимый мультик маленький очаровательный сын, и сейчас от туда доносится непринужденная тишина с приглушенными отголосками разговоров героев и приятными звуками саундтреков, а в кружке, еще горячим, стоит полудопитый свежезаваренный чай и давно откладываемая книга. Будни тяжелой ношей налегали на альфу, не давая ни продыха, когда он каждый день лишь смерял взглядом циферблат часов, чтобы поскорее выбраться из душного кабинета, и наконец-то поехать домой, в объятья своего омеги и слушать рассказы сынишки о том, как прошел день с кем-то из хенов или в детском саду с папочкой. Постепенно шум воды умолкает, и Сокджин тихонечко подходит к альфе, обнимая его за плечи со спины, легонько массируя их, сжимая кожу. Намджун расслабляется, утопая в приятных ощущениях и родном запахе близкого к чаю с молоком, если не вдаваться в глубокие подробности его росписи. Мягкие руки проходятся по шее, и Намджун легко постанывает, наклоняя шею чуть в сторону, чтобы умелые прикосновения промассировали все больные точки, которые так хорошо знали. Во всем этом есть своя идиллия. Те самые вечера пятницы, когда можно посидеть допоздна, не тревожась, что завтра нужно куда-то вставать, и подольше побыть в кругу столь обожаемой семьи. Со своей работой альфа особо ценил эти секунды. Частые командировки, от которых сын плакал втихомолку из-за того, что скучает, и грустил его омега. Рабочий график порой до семи или восьми вечера его не радовал, и с каждым годом ценность этих самых вечеров пятницы была все больше и больше. Сокджин целует нежно в висок, оставляя у уха свои мягкие губы, и говорит также ласково, как и обычно, в своем особом стиле. — В гостинной слишком тихо. Пошли проверим Хонни, — тихо говорит Джин, и Намджун ему кивает, вставая с места, предварительно делая закладку на книжке, пригибая уголок странички. Он встает рядом с мужем, оставляя на красивых губах мягкий поцелуй, протягивая его чуть дольше, чем могло бы быть, и с довольной улыбкой до ямочек выходит вслед за ним в залу. По телевизору уже давно закончились излюбленные Джинхо «Унесенные призраками» и шли вечерние новостные сводки, по полу у дивана валялась пара карандашей, а на самом диванчике сопел Джинхо, уткнувшись носом в сложенные полочкой руки, а в одной из ручек он слабенько держал фиолетовый карандаш. — Совсем утомился, крошка, — на грани слышимости пролепетал Сокджин, пропуская искреннюю улыбку. Омега подошел к дивану, начиная собирать карандашики с пола, убирает их в один стакан, а Намджун осторожно взял на руки Джинхо, и положил маленькое тельце себе на грудь, садясь на диван. Хонни был невероятно похож на Сокджина. Те же нежные черты лица, те же большие шоколадные глаза с едва заметным лиловым отливом где-то внутри зрачков, те же лепестки пухлых губ. Смотря на Джинхо, с каждым годом он все четче и четче видел в нем Сокджина. В его повадках, некоторых выражениях лица, но и сам омега видел в их сыне столько же альфы, сколько и он сам. Намджуновы ямочки, его кнопочкой нос, опрятный овал лица, и манерный умный вид, который частенько делал ребенок, как только начинал думать о чем-то своем, чрезвычайно важном. Намджун приподнимает едва ли светлые прядки густых волос, и целует сынишку в лоб, поглаживая его по спине и не отводя обожающего взгляда. — Нам пора отучать Хонни спать с нами. — Тихо и твердо заявляет Сокджин, супя грустные брови. — Да ладно тебе, пусть спит. Он же малютка, да и он спит спокойно, уткнется к тебе или ко мне в шею и все, счастья большего нет, — ласково отзывается шепотом альфа, мягко гладя сына по спине. Джин сипло выдыхает, подсаживаясь рядом на диван к мужу, и кладет голову на его плечо, так же пальцами прибирая прядки отросших волос Хонни за ушко, пока тот сопит и едва моргает во сне густыми ресницами. — Намджун, ему почти шесть, это уже несерьезно, — устало парирует омега, обнимая сына, — да и ко всему прочему, я хочу уединятся с тобой чуть чаще, чем от течки до гона и в те нечастые моменты, когда мы сбагриваем Джинхо моим родителям или он остается у ребят, — тянет Сокджин, и в этот момент у Намджуна щелкает механизм, который отчего-то тут же соглашается с супругом, но он опять супится, кое-что осмысливая. — А все те «бабайки», от которых он у нас прячется? Они же просто так по щелчку пальца не испортятся из его головы. — Нахмуренно проговаривает альфа. — А с «бабайками» будет разбираться его герой! — улыбается Сокджин, — Так что спаси нашего маленького принца от всей этой нечисти, а я поговорю с Юнги и Чонгуком, и попрошу их больше нашему мальчику не втирать всякую чушь на равне со своими альфами. Да и ко всему прочему Тэхван у Чонов тоже не в особом восторге от той брехни, которую периодически ему папка рассказывает, так что Тэхен меня поддержит и выпишет оздоровительный пендель своему мужу. — Ну… Возможно ты и прав, — пожимает плечами мужчина, и омега самодовольно улыбается. Он целует его в щеку и поднимается, потягиваясь, а потом смотрит на Намджуна. — Я пошел чистить зубы, а потом спать, жутко устал, — произносит он, и альфа видит, как его веки слипаются, а взгляд уже давно притуманен некой негой. — уложи пока Джинхо, хорошо? — Как скажешь. Намджун еще раз оставляет поцелуй сквозь улыбку на родных губах, и с сыном на руках идет на второй этаж в его спальню. Лестница разворачивается, и вот они выходят на второй этаж, следуя прямо к двери в конце коридора, что открывается с тихим скрипом. Вся комнатка их маленького принца пропитана его совсем еще слабым, но родным и приятным запахом ванили и чего-то еще плохо слушаемого сливочного, что приятно проходится по небу едва ощутимой сладкой пеленой. Светлые стены, как и мебель, везде рисуночки, написанные детской ручонкой, порядок, все сложенно по полочкам, все его немногочисленные игрушки, которых ему и не надо было много, зато у каждой было имя и своя роль в жизни омежки, которую он с особым воодушевлением по вечерам рассказывал отцу. Все вокруг так хорошо описывало их маленького ангела, все было таким же мягким и светлым, как и характер Джинхо, да и все его внешнее «я». Альфа укладывает омежку на постель, прикрывая его окна шторами, и когда разворачивается к постельке ребенка, то не может сдержать улыбки и всего спектра счастья и ласки внутри. Хонни притянул к себе своего мишку, которого ему года три назад подарил Тэхен, и подтянул ноги под себя, ежась от отсутствия тепла своего папы. Он всегда называл Намджуна папой, а Сокджина папочкой, и порой внутри альфы снова показывался его потаенный страх о том, что его маленький мальчик вырастет и перестает его так называть, перейдя на это обыкновенное и чопорное «отец». Но это не то, что должно тревожить Намджуна сейчас, ведь Джинхо всего пять, он как котенок сейчас сворачивается клубочком в своей любимой пижамке с альпакой, которая похожа на облако с платком, но жутко нравилась Сокджину, и ничего не тревожит его безмятежный сон. Намджун подходит к сыну, плотнее укутывая его в одеяло и подгибая один из краев под подушку, как когда-то делала и его мама, и мягко целует его в теплую макушку. — Спокойной ночи, малыш. Он неожиданно чувствует прикосновение руки, и немного вздрагивает, когда в темноте комнаты различает черты его омеги, который тепло и совсем сонно улыбается. — Ты уже пять лет им налюбоваться не можешь, — посмеивается омега. — Ну, на тебя я не могу насмотреться уже семь лет, — льстит в открытую Намджун, — а вообще просто не могу в нем развидеть тебя, и не могу перестать думать, какой же он ласковый, и как я вас обоих люблю. — Ну, ему есть в кого, — самодовольно хмыкает Сокджин, — он такой же прекрасный омежка, как и его папочка. — Ага, только в отличии от его папочки он не вредный, а спокойный и очаровательный, — поднимаясь с места проговаривает Джун, щуря глаза щелочкой, а потом ойкает, когда Сокджин, подрасчитав момент, больно щипает его по ягодице. — Пошли спать, — тихо зовет он, закатывая глаза, и Джун тут же кивает, уходя из комнаты в след за мужем, тихонечко прикрывая светлую дверь детской спаленки. В их спальне все еще горит ночник со стороны Сокджина, который омега гасит как только Намджун скидывает с себя футболку, кидая ее в корзину для белья, и удобнее устраивается на своем месте. Джин тут же кутается в одеялах, придвигаясь ближе к супругу и зарываясь в изгиб его шеи, утыкаясь в горячую кожу холодным носом, от чего по коже альфы проходится табун мурашек. Сон находит плавно и скоро, когда он проваливается в забвенье морфеева царствия, и ничего не могло пророчить его нарушения. — Пап… Папочка… Тихий, совсем тонкий, голосок начал расходится по комнате, а где-то в ногах Намджун почувствовал сквозь сон чужие ручки, что касались его одеяла очень рядом с кожей. Он открывает глаза, пытаясь сообразить, снится ему все еще это, или уже нет, но как только тихий зов повторился еще раз, он тут же встал. — Хонни? — сквозь темноту комнаты со стороны Сокджина он разглядел небольшую фигурку сына, и сразу сон отошел полностью, — Что случилось, малыш? — Там опять страшные бабайки сидят под моей кроватью… — отводя взгляд проговаривает на грани слышимости омега, и Намджун улыбается, вставая с постели. — Пошли проверим, — тихо зовет он, подхватывая малыша на руки, — Папочку уже будить не будем, он сильно вчера устал, хорошо? — Угу… Они быстро доходят до комнаты Джинхо и Намджун ставит сынишку на постель, а сам падает на пол. Расстояние от кроватки до пола относительно небольшое, однако иногда дети умудрялись туда прятаться, когда играли в прятки, поэтому Джинхо и боялся, что там что-то сидит. Под кроватью, ожидаемо, не было ничего. Сокджин был крайне категоричен в плане уборок, и такие провинности, как засунуть все игрушки под кровать карались отсутствием сладкого, причем не только для омежки, но еще и для папки, чтобы одному ребенку грустно не было. А Намджуну реально грустно было, когда Сокджин отказывался на выходных выпекать уже традиционные субботние печенья. Так что и сейчас там было идеально пусто и чисто. Джинни лег на кровать, боязливо опуская свою голову вниз, посматривая одним глазом туда, куда смотрит и его отец, и, ожидаемо, ничего там не видит, но в этот же момент у Намджуна в голове уже родился гениальный план, и он собрался воплощать его в жизнь прямо сейчас. — Похоже, все твои бабайки услышали, как я иду, и напугались, — уверенно заявляет Намджун, отчего сын смотрит на него своими большими и крайне заинтересованными глазами, — сейчас их тут нет! Удивленно произносит Намджун, смотря, как Хо осторожно садится на кровати, поджимая ноги к себе, и в его глазах появляется редкая влага. — А вдруг они снова придут?.. — тихо и робко спрашивает омега, смахивая накопившиеся тихие слезы. — Я не дам им сюда больше прийти, — уверенно говорит Намджун, а потом оборачивается. — Хм, что тут у нас есть? Он осматривается по сторонам, выискивая что-то подходящее для его гениальной идеи, которую точно должен оценить Сокджин, иначе он просто не знает, что еще может его так впечатлить. Глаза проходятся по всей комнате, и стремительно останавливаются на столике со стопочкой раскрасок и бумаги для рисования, а в конкретике на баночке рядышком, переполненной карандашиками. С приглушенным «О», Намджун встает с места, доставая из вазочки маркер, коим оказывается золотой с блестками — гламурно он будет бабаек отгонять, однако, — и подходит обратно к Джинхо. Мальчик ничего не понимает и просто всматривается в черты лица своего папы, пока тот загадочно улыбается ему. — Хонни, ты же знаешь, что твой папа очень умный? — тянет Намджун, на что омега оживленно кивает. — Так вот, скажу тебе по-секрету кое-что, только обещаешь мне никому не рассказывать? — Даже папочке? — хмурится малютка. — Ну, папочке можно, он тоже знает, — кивает Намджун, строя из себя явного знатока того, во что собирается заставить поверить сына. — Так что за секрет? — тихо спрашивает Джинхо, — Я обещаю даже нуне, Мин-Мину и близняшкам Чонам не говорить! — качает головой он. — Обещаешь-обещаешь? — с подковыркой спрашивает старший, и омега активно кивает. Намджун одобрительно кивает, подставляя мизинец и вместе с сыном запечатывает печать секрета, а потом воровато оглядывается по сторонам, и начинает говорить. — Я знаю еще и магию! — с выражением говорит Намджун, и в глазах маленького Джинхо разгораются галактики звезд, пока ротик открывается в неверящее «О». — Правда-правда?! — выкрикивает совсем тонко мальчишка, и альфа посмеивается. — Не кричи ты, папа через две стенки, разбудишь. — Ой, — малыш прикрывает рот ладошками, а потом шепотом переспрашивает: — правда-правда? — Правда-правда, — вторит сына Намджун, а потом продолжает, — Я недавно выучил заклятие, которое отпугивает абсолютно всех бабаек! Потренировался на нашем папочке, он вроде даже не подходил к тому тортику, на котором я тестировал заклинание, так что оно работает! Джинхо засмеялся, и сквозь смех возразил папе: — Папочка не бабайка! — Ну да, ты прав, он полноправная ведьма, — кивает ему Ким, на что мальчик начинает смеяться еще больше, смотря на отца с маркером. — Так вот! Сейчас я прочитаю заклинание, и нарисую вот этим, теперь волшебным, маркером особый ритуальный узор, который будет отпугивать всех бабаек в этой комнате! — А папочку? — тут же спрашивает омега, вспоминая слова родителя. — Ну, папочка сам кого хочешь переколдует, так что тут не велика потеря, — посмеивается Намджун, — Но для этого ритуала кое-что нужно! Готов идти на жертвы? Джин призадумывается, осмысливая все, что он может потерять по условию папы, но страх перед бабайками берет вверх, и он уверенно кивает. — На любые! — Тогда слушай: по завету верховных ведьм, ты должен спать всегда только тут, и только в крайних случаях уходить отсюда, иначе заклятье распадается, так как оно подпитывается твоим сном, и тут снова появятся бабайки. — серьезно заявляет Намджун, все еще сидя на полу перед кроватью сына. — А если будет гроза я могу… Прийти к вам с папочкой? — робко спрашивает мальчик. — Если гроза — можно, — кивает ему отец, — так что ж, начнем! Намджун отползает чуть поодаль от кровати, начиная плести всякую чушь на английском, какая только в голову придет, на что его сын смотрел с восторженными глазами, и внимал каждому его слову, как реальной волшебной заповеди, а Джун продолжал сочинять на ходу долгие пять минут, а потом с долгим «Ом-м-м», он подполз к одной из ножек кровати, и начертил кривенький кружочек со звездочкой в середине, и у второй сделал то же самое, закончив свой горе-обряд почти громким: «Бабайки уйдите прочь!», на что Джинхо начал восторженно ему хлопать. — Вау! — пропищал Хонни, тут же прыгнув в руки отца, как только он прикрыл маркер. — Ты такой невероятный, папа! Он крепко обнял родителя, отставляя тягучий поцелуй на его щеке, и даже в этом поцелуе Намджун узнет родной характер жеста перевозбужденной благодарности. Джун смеется, подхватывая сына на руки и кружа его в руках. Он прижимает его близко к себе, игриво кусая его за пухлую щеку как в совсем малом детстве, и кружит в руках, под заливистый хохот омеги. Альфа еще раз крепко обнимает собственного ребенка, после чего опускает его едва небрежно на мягкую кровать. — Ну все! А теперь спать! — скомандовал он, поднимая с пола упавшего мишку, — Давай, Богома под бок, и спатеньки, — Намджун снова поправляет одеяло и подушку, пока его сынишка удобнее укладывается в кроватку, а потом комфортнее умещается рядышком. — Ты посидишь, пока я не усну? — хлопает глазками малыш, и Джун кивает, целуя его в лоб. — Конечно посижу, медвежонок, — улыбается альфа, кладя голову на матрац, — Куда ж я денусь, мне же надо проконтролировать, чтобы никакие бабайки точно к тебе не пробрались! Джинхо смеется, и очень скоро засыпает, как и сам Намджун, почти не чувствуя, как на его плечи падает теплый плед, на щеке остается невесомый нежный поцелуй, а рядышком с ним устраивается любимый омега, папа его очаровательного и горячо любимого сына. … Сокджин просыпается посреди ночи от нехватки привычного тепла рядом, которого так не хватает, когда Намджун в очередной раз уезжает в, хоть и непродолжительные, но все же командировки, или задерживается на работе, иногда ночуя там. Омега поднимается на кровати, протирая осоловелые глаза, а когда смотрит на сторону Намджуна, то понимает, что его там и в правду нет. Сонный разум не может понять, где вообще может быть его альфа, но через минут пять он слышит голоса, и поднимается с постели, накидывая поверх пижамы кофточку. Он выходит из комнаты неспешно, все еще не проснувшись, и слышит, что весь гомон доносится из комнаты их сына. Сокджин крайне осторожно подходит к спаленке, и присаживается у входа, изредка поглядывая на то, что там творится, через щель в едва незакрытой двери. Там Намджун, что-то бурно рассказывает Джинхо, а тот восторженно внимает то, что ему говорят. Проходит всего минуты три подслушиваемого разговора, и Сокджин едва ли сдерживает порыв смеха, когда Намджун начинает плести неведомую чушь на английском, а их сынок воспринимает все за чистую монету, думая, что ему говорят что-то на эльфийском или еще каком. Джун проводит ритуал, и Сокджин с улыбкой на губах качает головой. — Ну что за очаровательный идиот?.. — проговаривает он совсем тихо, и встает на ноги как только за дверью все стихло и послышалось сопение. Омега потягивается, идя вновь в спальню, достает с полок шкафа теплый плед и возвращается в детскую. Намджун уже задремал рядом на матраце, а Джинхо, прижав к себе мишку, которого Тэхен назвал Богом, и от этой картины все трепещет внутри. Он накрывает одеялом мужа, и целует в макушку сына, да и уже было готов был уйти, как что-то внутри попросило остаться, сказало, что черт с ней с этой усталостью со вчера, сейчас куда удобнее смотрится пол в комнате сына, рука мужа в своей и тихое сопение родного ребенка у уха. — Вы ж мои волшебники бедовые. ***