Вселенная собирает созвездия

      Улыбка Агнис — не улыбка человека.       Разбитые цепи, едкий шёлк, гримаса.       Не улыбка.       Куну исполнилось четырнадцать, когда его мир начал трескаться, не предупредив об этом.       Он опускает взгляд на свои колени, на прямую линию края строгих шорт, подшитую белыми нитками. Плотная ткань ощущается увядшим хлопком на коже, хоть таковой и не является. Кун точно знает, что этот материал куплен в одной из Мастерских нейтральной территории; определенно точно не с их этажа — Агнис бы не позволила. Это единственная вещь, в которой в эту минуту он может быть уверен.       Еще возможно в том, что мама позвала его из-за информации, которую он узнал несколько недель назад.       Агнис стоит у низкого стола, кончики её ровных ногтей едва касаются гладкой стеклянной поверхности. Она словно составляет мысленный список действий и неосознанно выводит его невидимым текстом на стекле. Кун не видит этих движений, не обращает на них внимания, но бесконечно уверен, что именно это она и делает — с самого рождения наблюдая издалека, с расстояния четырёх с половиной шагов он заучил её привычки наизусть.       В дверь стучат.       Три коротких равномерных удара, и голос Агнис — снег падает, земля обрастает ледяными кристаллами, — позволяет войти. — Госпожа, мисс Ха Юра прибыла в резиденцию. — Кун не отрывает взгляд от жёсткой ткани на коленях, только начинает царапать мизинцем переплетение нитей. — Она здесь, как вы и просили. — Пусть зайдёт.       Кун находится в этой комнате уже тридцать минут — он считал, перебирая секунды с истёкшим сроком годности. Половина одного часа, проведённая в молчании и странном ожидании, которое теплилось на уровне лёгких, оставившая без возможности задать вопрос и спросить, в чём же состоит точная причина его присутствия здесь. Он улавливает, как за дверью каблуки звонко соприкасаются с отполированным полом, и эхо ударов звучит слишком громко для этого места — громче, чем несуществующий скрип от ногтей мамы о поверхность стола.       Ха Юра входит без стука.       Кун почти улыбается.       Впервые за это время поднимает взгляд, моргая несколько раз, чтобы избавиться от повторяющегося направления ниток перед глазами. Ему кажется, что первым с присутствием Юры сталкивается его слух, потому что вместе с ней в комнату заходят шум и громкость, непривычные для стен крепости. Зрение же отстаёт на несколько долей секунд. Улыбка певицы троекратно яркая, и вся она, кажется, сверкает, а воздух вокруг неё переливается и просит взглянуть на него, зацепиться вниманием и оставить его себе насовсем. — Добрый день, госпожа Кун. — Голос девушки характерно громче и чётче, чем стук её каблуков; в каждом звуке прячется улыбка и нечто похожее на гордость от нахождения здесь — внутри крепости одного из глав десяти Великих семей.       Невольные отрицания.       Кун подавляет желание закатить глаза и следит за тем, как ткань лёгкого платья Юры движется рябью от её быстрых шагов. Она приближается к Агнис, продолжая бликовать, как дорогой образец суспендия, найденный во время последних экспедиций.       Ха Юра — Избранная ранга D, одна из наиболее известных певиц Внутренней и Внешней Башен, непринятая дочь Ха Мауры, — была приглашена выступить на ежегодном состязании дочерей Эдвана Куна, в котором он сам не имеет и процента заинтересованности. Тринадцать девушек среди сотен ветвей семьи получат титул Истинной наследницы и ступят на последнюю-смертельную ступень к становлению Принцессой Захард. Сам факт того, что ближайшие к Эдвану ветви, имеющие самую высокую его благосклонность, согласились принять на свою территорию человека, отвергнутого Великой семьёй, звучит до абсурда неправдоподобно. Однако Ха Юра — лишь привлекательное зрелище, от которого уже на следующий день не останется никаких воспоминаний в сознании членов семьи Кун.       Певица всего в двух метрах от него, и Кун тратит каждую секунду на то, чтобы изучить её быстрые жесты, меняющуюся мимику и слова, повторяющие по своему звучанию весь хаотично-подвижный образ певицы. Внимание Куна сосредоточено на её пальцах, держащих ручку багажа — простой чемодан, обтянутый синей тканью, напоминающей каждую вещь в этом месте. Материал отсвечивает вкраплениями белого, и Кун замечает серебряные нити, вплетённые в общее полотно.       Он мысленно щипает себя за кожу на запястье, когда девушка поворачивается в его сторону и ловит на себе изучающий взгляд.       Секунда.       Улыбка Юры становится болезненно ослепительной. — А здесь у нас юный господин Кун, я права?       Он заставляет края губ подняться в идеальную линию — улыбка иглой прошивает рот, белые нитки с колен сцепляются узелками для надёжности. За этой улыбкой никаких эмоций — простая бутафория для заполнения пространства. Кун хочет подняться с кресла, чтобы поприветствовать девушку, продемонстрировать отличные манеры, привитые учителями и воспитателями.       Его останавливает ладонь Агнис.       Рука опускается на его плечо, холод от кожи проникает через ткань его белой рубашки. Ладонь не оказывает абсолютно никакого давления — вес ледяной капли воды на щеке, не больше, но Кун остаётся прикован к своему месту. Он только кивает на вопрос девушки, оставленный без других вариантов для совершения хода. Изгиб губ Юры не меняется, взгляд игнорирует жест Агнис и её молчаливый запрет, направленный в сторону сына.       Семья Кун не пресмыкается.       Указательный палец Агнис едва постукивает по плечу Куна, отбивая ритм механических часов, которых нет в комнате. — Вы выполнили свою часть договора?       Юра аккуратно кладёт чемодан на пол. Кун устаёт от этой несменной улыбки. Губы, покрытые прозрачным блеском, ловят искусственный свет ламп и преломляют его на мелкие блики. — Конечно.

***

      Перед ним стоит Рыжая Ведьма.       В метре от него находится Рыжая Ведьма, и Кун искренне не знает, что делать с этой информацией.       Он поворачивает голову в сторону Агнис, надеясь найти в чертах её лица какое-то объяснение, но эмоции на лице женщины ничего не выражают. Она осматривает девушку, её темный плащ, красные волосы, собранные на затылке, и неестественно детский наивный взгляд, который направлен на Куна. В яркой радужке глаз плескаются оттенки бордового и знаний, словно вся его жизнь нарисована картой в её голове. — Мама.       Первые два однотипных слога, произнесённые Куном за всё время в стенах комнаты. В них знаки вопросов, сомнение и непонимание, которое он тщетно пытается скрыть, но присутствие кого-то из расы Рыжих Ведьм разъедает его попытки кипящим раствором. Представительницы этого народа работают на организацию, название которой запрещено произносить на территории крепости, любое упоминание может послужить причиной для подозрений в предательстве не только семейства Кун, но и Захарда.       Ха Юра, опустившаяся на колени, с тихими повторяющимися щелчками закрывает чемодан, внутри которого была спрятана Рыжая Ведьма. Один из предметов, созданных Мастерской; принцип его работы напоминает светочи, которые в присутствии Куна создавали офицеры его семьи. Он интуитивно задаётся другими вопросами: насколько ограничено пространство внутри него? Можно ли находиться внутри чемодана в полном сознании? Есть ли временной лимит? Все эти вопросы Кун складывает стопкой в черепной коробке, чтобы отвлечь себя от неизвестного плана его матери, в который он не посвящён, и теперь тонет в догадках и предположениях.       Её имя Ай.       Вероятность того, что она работает на FUG приближается к пятизначному числу. — Ай сможет провести тебя на нулевой этаж, — произносит Агнис, обращаясь к Куну, при этом продолжая смотреть на Провожатую. — Основную цель этого спуска ты знаешь.       Кун чувствует, как немеют мышцы на челюсти, когда он плотно сжимает зубы.       Запрещено покидать территорию крепости, предназначенную для жён и многочисленных отпрысков главы семьи Кун.       Запрещено перемещаться между этажами для всех, кроме Офицеров и ранговых Провожатых.       Запрещено спускаться на нулевой этаж нейтральной зоны, непригодный для жизни из-за низкой концентрации шинсу, и парень не знает, какое из трёх нарушений будет иметь наиболее серьёзные последствия в случае их обнаружения.       Куна пугает, что страх внутри его грудной клетки — мокрые угли, лишённые возможности воспламениться. Он, кажется, утратил способность испытывать страх как физический навык. — Перемещение по тропам Провожатых между этажами не меняет состав шинсу, которым они заполнены, поэтому передвижение почти невозможно обнаружить.       Почти.       Кун мысленно спотыкается на этом слове, а голос Агнис не теряет своего ровного тона.       Пятнадцать дней назад он узнал, что один из братьев Марии, основной соперницы его родной сестры, собирается встретиться с кем-то на нулевом этаже нейтральной территории. Само потенциальное существование этой встречи уже является прямым нарушением законов, установленных в границах резиденции и стен Башни. Кун не знает, с кем произойдёт встреча, её точное время и даже место (он ставит под сомнение саму правдивость слухов о том, что эта встреча действительно состоится). Несомненным является только причина — избавиться от Тэльмы, его сестры, и позволить Марии стать следующей Принцессой Захард.       Кун ощущает себя зажатым тисками и правилами, и ни один из его поступков не будет верным. — Если я не смогу его найти? — Его вопрос правильный и неприятно очевидный. — Что если брат Марии будет находиться в другом месте? — А.А., ты говорил ей о том, что тебе известно о их планах?       Ей.       Кун не отводит взгляд, ровно смотря в такой же оттенок синего, который ежедневно видит в зеркале, и в отражении на поверхности водоёма в зоне тренировок, и крохотного горного озера. Она — девушка без имени. Агнис не считает нужным затрачивать лишнюю энергию на произнесение этих пяти букв. — Нет, мама. — Тогда у них нет веских причин что-либо менять.       В голове Куна вращается ещё один простой по структуре вопрос, который он не озвучивает вслух, зная, что ответ на него всё равно не получит. Как ей удалось подкупить Рыжую Ведьму и члена семьи Ха? — Это преступление против короля. — Так и есть, А.А. — Инициалы морозным инеем касаются его слуха. Мама никогда не использует его имя в присутствии других людей. — Думаю, ты осознаешь, насколько для нас важен успех этого дела.       Он не кивает, не говорит ничего вслух. Поднимается со своего места, удерживая расстояние между ним и тремя женщинами, у которых есть неприятная власть над ним при сложившихся обстоятельствах. — Господин Кун. — Он останавливается у выхода из комнаты, ладонь повисает в воздухе, не достигнув дверной ручки, поворачивает корпус всего на пару градусов. — Встретимся перед началом Состязания. Рядом с Вашим горным озером.       Он замечает, как Агнис подходит к Провожатой. Ай продолжает стоять на месте, но Кун на собственном опыте знает, какое влияние Агнис оказывает на окружающих. Она невероятно прекрасна и способна ранить шипами так же, как дикое растение, посаженное в декоративном саду.       Прикоснёшься — пожалеешь.       Слова, которые Агнис говорит Рыжей Ведьме, его не волнуют. Куна больше беспокоит осведомлённость Провожатой о его укрытии в границах Крепости и её взгляд, направленный ему в затылок.       Из комнаты он выходит, не попрощавшись.

***

      Кун смотрит на ровную поверхность воды, без мелких волн и ряби от плавников рыб. Мария говорила ему, что рыбы в этих водах нет уже несколько десятилетий. Холодные потоки воды, спускающиеся с каменных склонов, не несут в себе ничего кроме низкой температуры и смерти всем существам, не приспособленным к холоду. Меняющаяся структура шинсу плавит многовековые льды, спрятанные между камнями, и убеждает, что так и должно быть.       Пальцы плотно сжимают ручку сумки, изготовленной из материала, напоминающего кожу существ Дуни, без причины истреблённых и стёртых со страниц жизнеописания Башни. Кун уговаривает себя, что Мастера не стали бы использовать живую материю для создания своих изделий. Однако люди Мастерской лишены морали.       Сумка, давно украденная из сокровищницы в главном храме Куна Эдвана, ве́сит не больше камня, который Кун сталкивает носком туфель в озеро. Смотрит, как тот погружается на различимое дно, где останется до следующего значительного изменения в шинсу. Возможно, оно иссушит горные ручьи, и они останутся жить только на стенках его черепа.       Куну немного безразлично. — Готовы?       Он резко разворачивается, слыша, как подошва дробит мелкие камни, раскалывая их на заострённые части. За ним стоит Ай, её руки скрыты за полами плаща, а яркие волосы, выделяющиеся на фоне бессмысленного пепельно-серого камня, полностью открыты слабым лучам солнца, которые проникают сквозь трещины в скале. — Если кто-то увидит Вас на территории резиденции, Вы будете немедленно доставлены к отцу. — Можете не беспокоиться об этом. — Девушка улыбается странной знающей улыбкой, непонятной Куну, и делает шаг в его сторону, останавливаясь на расстоянии безобидном для каждого из них. — Рыжие Ведьмы способны найти самый безопасный путь.       Провожая обходит его, следуя к одной из троп, ответвляющихся от открытого пространства с горным озером. Кун следит за её движениями, уверенной походкой, за тем, как шаги переплетают полы плаща. — Нам следует поторопиться, господин Кун.       Его статус звучит фальшиво на её губах.       Он отрывает себя от влажной земли и следует за Рыжей Ведьмой, не опуская взгляд с её спины, с места между лопаток. Ему понадобится две с половиной секунды на то, чтобы достать нож и вставить его между позвонками. Провожатая уходит вглубь скал, редкие кустарники цепляются ветками за его белые носки, выглядывающие из лакированных туфель. Через несколько минут она останавливается перед простой, непримечательной каменной стеной, одной из многих здесь, в горах, специально созданных на территории Крепости. — Возьмите меня за руку. — Это последнее, чего он хочет в этот момент. Ай, словно прочитав поток его мыслей, произносит: — Вам придётся это сделать, если хотите исполнить поручение матери.       Пальцы на левой руке сжимаются, ногти оставляют белые следы на коже. Он протягивает девушке правую руку, ощущает, как её пальцы несильно сжимаются вокруг его собственных. Неожиданное покалывание распространяется до запястья, ему хочется выдернуть руку, избавиться от этого ощущения, которое вторглось и ударило по рецепторам. Однако уже через один удар сердца Ведьма сама отпускает его, ладонь падает вниз, задевая ткань шорт на бедре. Кун успевает лишь сделать один вдох, когда замечает ещё один проход. Прямо в том месте, где только что был монолитный кусок камня. Замечая растерянный — с неудавшейся попыткой скрыть это, — взгляд, Провожатая поясняет: — Я всего лишь помогла тропе быстрее распознать Ваш шинсу. — Хотите сказать, что эта дорога всегда была здесь? Просто скрыта от глаз остальных людей?       Провожатая улыбается. Пожимает плечами и просто ступает на тропу. Совершенно ничего — мрамор касания, недоверие момента, — более не напоминает о ладони Рыжей Ведьмы. — Вы не хотите узнать, почему я помогаю Вам, господин Кун?       Почему я помогаю Вам.       Кун втягивает холодный сухой воздух через нос и открывает рот, чтобы опровергнуть её слова, сказать, что это неправда, и помощь Провожатой, затрагивает его только косвенно — как пыльца с крыльев бабочки, оставшаяся на кончиках пальцев. Жизнь Куна — жизнь во благо планов его матери, в которых основная роль принадлежит Тэльме и её будущему в качестве Принцессы Захард.       Кун хочет сказать всё это, оформить разрозненные мысли в слова и звуки, но произносит простое, словно недоделанное до конца: — Это меня не касается.       Рыжая Ведьма издаёт неопределённый звук, слабо напоминающий выдох. Подошва её обуви неестественно легко и беззвучно опускается на каменный пол, на десятки одинаковых ступеней, скользящих вниз, к самому подвалу нейтральной территории. Кун концентрирует всё своё внимание на собственных шагах, на рисунке, который остаётся от подошвы его туфель, и на том, чтобы пропитать этот узор крупицами шинсу, которые доступны ему для контроля.       В девять лет он узнал, что способен управлять потоками — врождённая особенность некоторых детей прямой линии Кун, у которых с рождения заключены негласные контракты с Хранителями этажей. В тот момент, когда ему удалось сформировать на маленькой ладони свечение шинсу, на губах Агнис была слабая, почти незаметная, но искренняя улыбка. В этом незнакомом изгибе ощущались гордость и облегчение — словно в ту секунду женщина впервые приняла мысль о том, что её юный А.А. не просто ещё один из сотен сыновей Эдвана, а человек, достойный носить фамилию Кун так же, как и все девочки династии. Невероятно.       Он убеждал себя, что это ничего не меняет.       Но это меняло многое.       Следы — отпечатки шинсу — следуют за каждым его шагом, появляясь из-под подошвы. Кун знает, что его контроль ещё слишком слаб, граничит на уровне с навыками тех, кто только ступил на первый этаж Внутренней Башни. Однако этого достаточно, чтобы построить карту, на которой будет всего одна тропа — из пункта А в пункта Б. Кровь главы одной из Великих Семей позволяет ему маскировать следы, скрывать их от взгляда и интуиции других людей, отражая их как засвеченные места на рентгеновских снимках. Невозможно прочесть, пока не приглядишься, потратив энергию и время.       Кун решается вновь разомкнуть губы. — Как долго мы уже идём? — И как долго нам предстоит ещё идти? — Я слышал, что течение времени на тропах Провожатых не подчиняется законам Башни. — Всё верно. — Ай плавно прыгает с одной ступеньки на другую, края её плаща подхватываются неизвестно откуда взявшимся сквозняком. — Здесь время идёт гораздо медленнее, поэтому, когда мы прибудем на нулевой этаж, внутри Башни пройдёт не больше шести минут.       Ступени возникают всё реже, сменяются прямой дорогой. — Несмотря на то что это самый короткий путь, а все эти тропы напоминают потайные ходы между стенами в старых резиденциях Великих Семей, — она оглядывается, и Кун не уверен, что именно она хочет увидеть: что он продолжает следовать за ней или что слушает её объяснение, — эта дорога всё равно выматывает. К тому же, чем ниже мы спускаемся, тем менее плотным становится шинсу в воздухе.       Уровень кислорода уменьшается.       Следы становятся слабее.       Все перекрёстки Вселенной сплетаются в клубок перед Куном, а тропы, которые отбирает Провожатая, не имеют смысла и паттерна.       Потайные ходы между стенами.       Кун понимает, почему она назвала эти дороги именно так, хоть они и похожи на каменные ущелья с сотнями пещер-коридоров-тупиков. Они используются тайно, незаконно, для того, чтобы подглядывать за тем, что не предназначено для чужих глаз.       Ай спрыгивает с последней ступеньки, проводит ладонями по плащу, убирая частицы каменной пыли, и делает ровно пять шагов прежде чем завернуть налево и скрыться за поворотом, которого ещё мгновение назад не было. Кун бросает беззвучное чёрт, сказанное сквозь зубы, и разворачивает тело на девяносто градусов, почти сталкиваясь со спиной Рыжей Ведьмы. — Вот мы и пришли.       Её голос низкий, тихий, подхватываемый порывами ветра. Заполнившая каждый свободный метр ночь скрывает от их глаз большую часть объектов, разбросанных вокруг как мусор. — Господин Кун, — вдруг обращается Провожатая, оставаясь на месте. — Подозреваю, Вы сможете найти дорогу обратно.       Он замирает. Это не вопрос, чёткое утверждение, и кожа на его шее покрывается незваными мурашками. Провожатая знала, что он оставлял следы. Понимала-видела-чувствовала, но всё равно позволила ему это сделать и нарисовать путь всего с одним маршрутом для возвращения на территорию крепости. — Пожалуйста, не сломайте свою дорогу. — Рыжая Ведьма поднимает голову, смотрит на искусственное тёмное небо, затянутое испарениями шинсу как ядовитыми облаками. — Она выглядит красиво. Вы первый, кого я встретила из династии Кун, с такой привлекательной судьбой.       Кун чувствует, как раздражение скребёт его горло, когда она улыбается, словно заранее зная, какое сочетание букв собирается сброситься на смерть с его губ: — О чём Вы говорите? — Не пропустите поворот. — Она надевает капюшон, закрывая волосы и часть лица. — Постарайтесь сделать так, чтобы мы ещё встретились, хорошо?       Кун не понимает, не понимает, не понимает её действий, её слов и того, как она просто уходит, оставляя его на нулевом этаже без объяснений.       Вокруг мёртвая земля с голыми деревьями и группками бетонных бараков — рабочими поселениями без жителей. Места, куда ещё несколько десятилетий назад ссылали существ, не дошедших до двадцатого этажа и не сумевших приспособиться к жизни после поражения во Внутренней Башне. Кун ощущает, как от шеи по позвоночнику ползут дрожь и желание отвернуться. Эта территория покрылась людьми как паразитами, жалкая и неспособная избавиться от них.       Испарение шинсу помогло зачистить это место.       Прямое происхождение из одной из Великих Семей делает ему одолжение и не выворачивает его лёгкие наизнанку от недостатка кислорода.       Кун достаёт нож из сумки.       Если верить словам Рыжей Ведьмы, то на этаже, где располагается крепость семьи Кун, прошло не более десяти минут с того момента, как они ступили на тропу. Он не рискует доставать часы, боясь выдать своё присутствие неоновыми вспышками циферблата. Мысленно пересчитывает вдохи, переводит их в секунды, конвертирует в минуты и просто ждёт, осторожно продвигаясь вперёд.       Дыхание не такое устойчивое, как на верхних этажах. Уровня кислорода в воздухе не хватает, чтобы полностью удовлетворить им уставшее тело — Кун словно вдыхает пресную воду, заполняет ей организм, ничего не получая взамен.       Слабый.       Стук.       Спина Куна напрягается.       Он останавливается, стопа остаётся в воздухе, так и не коснувшись выжженной сухой земли. Прислушивается, различая всё те же глухие удары, синхронизирующиеся с его сердцем, бьющимся о грудную клетку.       Кардиограмма скачет кривыми зигзагами.       Он передвигается медленно, движение не совпадает с тем, как быстро пульсирует кровь в висках и на шее. Инородные звуки не должны присутствовать здесь, в подвале Башни, где даже импровизированное солнце ленится подниматься более чем на семь часов. Кун снова прислушивается, сосредотачивает слух на глухих ударах, которые выцепил тридцать четыре удара сердца назад, но сталкивается с шагами и звуком дробящейся под ногами гальки. Успевает засечь только одну фигуру, прежде чем скрыться за одной из множества скал.       Вероятность того, что он остался незамеченным, тающими десятыми приближается к нулю.       Брат Марии — один из тысячи его кузенов — младше Куна на несколько месяцев, но превосходит его в росте. В памяти выгравированы его походка, взмахи рук при ходьбе и то, насколько глубоко под весом тела погружается его обувь в песок. Когда хруст камней становится предельно отчётливым, Куну приходится привстать на носках обуви, чтобы сделать выпад и закинуть руку через плечо парня, крепче обвивая пальцами рукоять ножа. Чужое горло упирается в сгиб его локтя, давление длится одну тщетную попытку кузена освободиться из захвата. Кун лишает его возможности дотянуться до себя и заносит вторую руку в воздух. Лезвие ножа ловит порыв воздуха и уже через мгновение соприкасается с кожей на шее, разрезая ткани и капилляры тела ещё одного зачеркнутого имени в бесконечном семейном древе.       Кун знает, что всё подстроено.       Слишком мало деталей, слишком непродуманно, слишком сыро для плана человека, который готов пожертвовать родным братом ради каких-то иллюзорных целей.       Марии придётся объяснить, почему Кун должен был тратить своё время на это, а его мать рисковать своим положением — Агнис умна и осторожна, но даже ребёнком Кун разбирается в политике лучше, чем она когда-либо будет. Однако он всё равно раздражающе упускает несколько деталей паззла, который обе женщины пытаются собрать с его помощью.       Он также знает о том, что информация о встрече брата Марии с неизвестным могла быть сфабрикована. В любом случае сейчас его тело кровоточащим грузом падает на землю, пачкая щебень и комья засохшей грязи. Игнорируя конечности, дергающиеся в конвульсиях, и хрипы человека, захлебывающегося собственными кровяными массами, Кун отбрасывает к скале испорченный нож. Всё произошло слишком быстро.       Он достаёт из сумки тканевый платок, один из тех, что должен лежать равносторонним треугольником в нагрудном кармане. Протирает пальцы, оставляя видимые разводы крови на коже — бесцельное занятие, но от него ему становится немного легче. Платок беззвучно падает рядом с ножом, который уже начал таять, превращаясь в неопознаваемую массу.       Кун наступает на подёргивающееся запястье кузена, прижимая его к неживой почве. В его ладони зажат бумажный свёрток, края которого уже начали впитывать в себя кровь, разливающуюся вокруг. Кун достаёт его из коченеющих пальцев и кладёт его на дно сумки, не разворачивая, не читая и не обращая на него больше никакого внимания, когда поворачивается, чтобы вернуться к тропе Провожатой.       Путь назад занимает у него меньше минуты, потому что дойти до конца ему не позволяют удары, которые снова заполняют воздух. В его спину начинают бить лучи ненастоящего рассвета, в которых нет тепла, только переоценённая способность освещать этажи Башни, когда пришло время. Кун останавливается, стараясь услышать откуда исходит глухой повторяющийся звук, почувствовать вибрации в воздухе или присутствие чего-то, что нарушает атмосферу рядом с этим местом.       Он следует за звуком, прислушивается к тому, как удары становятся громче, и вскоре поворачивает к простой каменной стене — склону горы, которые здесь повсюду. Кун прикладывает ладонь к камню и отчётливо ощущает вибрацию и скрежет от каждого удара с другой стороны.       Это может быть ещё одной ловушкой.       Поэтому ему стоит разобраться с ней быстрее, чем она захлопнется.       Он достаёт копию ножа, спрятанную в бесконечных карманах сумки, и ударяет по трещине на камне. Лезвие отскакивает от горной породы, дрожь по металлу перемещается к пальцам Куна, оставляя неприятное ощущение неудачи. Он перехватывает рукоять плотнее, чувствуя, как ладонь скользит по материалу, а рёбра оплетает что-то, что отдалённо напоминает предвкушение и волнение, которые за четырнадцать лет возникали в его теле лишь слабыми дубликатами, выцветшими фотографиями однажды цветных моментов. Как долго он уже ничего не чувствует?       Кун ударяет ещё раз.       Затем ещё один.       И ещё.       Лезвие проникает глубже в трещину, каменная крошка царапает остриё, стачивая до минимума его способность априори делать ровный надрез. Он не знает, почему продолжает делать это — с усилием и необоснованным упорством сталкивать нож и каменную плиту, которая, возможно, покоится здесь с образования Башни. Сотни тысяч лет нарушенного покоя. Безнадёжность и тщетность его действий, переплетающееся с глупостью, отражаются звонким эхом при каждом соединении острия ножа с камнем, трещина на котором с течением секунд становится длиннее, как разлом после землетрясения в миниатюре. Кун поддевает лезвием один из отколовшихся кусков камня и отбрасывает его в сторону. Кривые клубы пыли стремительно поднимаются в воздух, повисая в нём неподвижной мутной массой.       Кун чувствует с ними связь.       Сточившееся лезвие царапает камень, создавая новые трещины, которыми теперь испещрена вся поверхность. Кун просовывает лезвие под наиболее крупную часть, отколовшуюся от всей твёрдой массы, и помогает второй рукой вытащить камень и столкнуть его вниз.       Ему приходится сделать глубокий вдох с минимальным количеством кислорода и напомнить самому себе дышать. Перед ним, на том месте, где ещё полторы секунды назад лежала часть камня, теперь заметно отверстие. Кун не сразу понимает, что это именно оно — чёрный цвет выглядит как тёмная порода более глубоких слоёв каменной плиты. Однако его взгляд, менее чёткий и сконцентрированный из-за усталости и невозможности наполнить лёгкие кислородом, не упускает то, как каменный песок рядом с образовавшимся отверстием подхватывается воздухом, который был заперт внутри скалы.       Он снова замахивается, направляя лезвие на камни по сторонам отверстия. Мысленно собирает из воздуха частицы разрежённого шинсу, в воображении покрывая ими нож и усиливая удары. Горная порода трескается, разваливается на части, куски камня обваливаются вовнутрь с оглушающим грохотом. Кун закрывает нос рукой, дышит через ткань рубашки, когда плотная завеса пыли погружает его в мгновенное неведение. Дыхание проникает в организм через раз. Облако слабо развивается ветром и гравитацией, утаскивающей частицы пыли к земле, и перед Куном открывается зияющий пролом.       Тянет холодом и темнотой.       Кун наклоняется вперёд, убирая нож за белую ткань носка на правой ноге — одного быстрого движения будет достаточно, чтобы выхватить его, — и достаёт фонарь, уложенный на несуществующее дно сумки. Луч света прямоугольником разрезает чёрное пространство, не сразу сталкиваясь с препятствием в виде противоположной стены и потолка, сформированного природой и тысячами лет.       Пещера.       Рука опускает фонарь вниз, едва освещая дно и силуэты камней, плотно сваленных склоном к тому месту, где находится Кун и только что вырезанный им вход в пещеру. Он тратит секунды на осмотр и осознаёт, что камни целенаправленно сложены друг на друга, а в некоторых местах склеены глиной-песком-илом для устойчивости.       Кун сглатывает.       Ощущает, как ветер, тянущийся из недр пещеры к искусственно созданной в её стенах расщелине, касается его мокрых ладоней, неприятно холодит онемевшие подушечки пальцев. Возможно, именно в этот момент Кун и надламывает дорогу, о которой сказала Рыжая Ведьма. Он ещё раз скользит лучом по сваленным камням и наклоняется вперёд, несколько раз касаясь носком туфель подобия каменной лестницы.       Делает шаг внутрь.       Преодолевает всего десять сантиметров, но температура уже падает на несколько градусов. Левая ладонь удерживает вес тела, правая — поворачивает фонарь к глыбам за его спиной и прокалывает сердце вязким глотком воздуха, застревающим в горле.       Здесь царапины — на камнях рядом с плечами Куна. Они более неровные, хаотичные, оставленные соударением камня о камень.       Опустившись-скатившись-съехав вниз и пару раз плотно сжав веки, чтобы избавиться от плывущих ярких пятен, Кун вновь осматривает каменное пространство. Света, падающего с поверхности, достаточно, чтобы залить блёклым бледно-жёлтым свечением несколько метров перед ним. Быстрым ударом по кнопке он отключает фонарь, отбрасывающий сейчас больше теней, чем помощи. Куну с третьего раза удаётся собрать крупицы шинсу на ладони, сформировать из них мигающий, будто вот-вот перегорит, шар энергии. Свет от него холодный, гладкий. Обволакивающий.       В это же мгновение Кун застывает.       Останавливается мелькание шинсу в его руке, дыхание и, кажется, сердцебиение. Замирают даже порывы воздуха, ударившие его по скулам.       Он точно сходит с ума и всё это последствия низкой концентрации кислорода в воздухе, потому что иначе Кун не может рационально объяснить то, что находится перед его глазами.       Человек.       Живое существо, которое Кун надеялся не увидеть.       Однако эти факты, бегающие туда-сюда по обвалам его мыслей, не являются причиной такого удушающе болезненного ощущения. Его эпицентром становятся семь букв, осознание которых выталкивает последний воздух из измождённых лёгких Куна.       Это ребёнок.       Ребёнок, находящийся на расстоянии нескольких шагов, у дальней стены пещеры.       Он прижимает колени к груди, длинные волосы плотной спутанной стеной закрывают его спину. Пальцы цепляются за ткань бесформенной туники, отдалённо напоминающей белый цвет. Плечи подрагивают, дрожь наполняет всё маленькое тело, присутствует во всех конечностях, и Кун, растерянный и оставленный без подсказок, в который раз не знает что делать.       Ребёнок пытается спрятаться от света, от его лучей, пробивающих себе путь вниз, и от остаточного мерцания энергии, сформированной Куном. Лицо направлено в сторону стены, ладонь прижимается к виску, укрывая глаза, и Куну приходится затратить ещё две секунды на то, чтобы быстро затушить свечение шинсу, растворить его паром в воздухе, словно задутый фитиль спички.       Он говорит себе, что необходимо взять в руки нож — новую острую копию, не пропитанную кровью и не покорёженную углами камней. Свои руки в крови он так просто заменить не способен.       Однако Кун не двигается и не следует приказам собственных мыслей, разочаровываясь в своей неспособности действовать рационально. Он держится на расстоянии, понимая, что неосторожный шаг может обернуться небольшой катастрофой, которую ему бы хотелось остановить в зародыше.       Фразы и вопросы выстраиваются маркированным списком в его голове. Кун перебирает-сортирует-перекладывает их и не может найти подходящий. — Ты в порядке?       Три глупых слова вырываются из горла без его разрешения. Это не то, что он должен был сказать, не то, что ему следовало бы сказать, но это то, что его мысли насильно вытащили из подсознания, потому что Кун с ужасом понимает — он взволнован отсутствием у него плана, путей отступления и любой самой никчёмной стратегии.       У него нет ничего, кроме очнувшихся эмоций. — Ты ранен? — Вопрос звучит ещё более тихо и неуверенно, чем первый. В нём меньше слов, но больше определённости. Кун преодолевает отделяющее их расстояние, слушая хруст камней под подошвой. Ему не удаётся довести до конца последний шаг, когда его обрывает собственный беглый взгляд, брошенный на силуэты камней и полного запустения, характерного для любой пещеры. Любой, но не той, в которой был замурован человек. Не той, где на стене есть символ Империи Захарда.       Мнимое предательство.       Озеро вопросов.       Кун не отводит от него взгляд, убеждая себя, что это просто игра падающих теней, несмешные шутки лучей света, впервые упавших на камни. Однако три явно различимых глаза вырезаны в скале над его головой.       Реальность подкидывает ему всё новые головоломки, и одна из них сидит на расстоянии вытянутой руки, находясь в странном, необъяснимом приоритете. — Пожалуйста, посмотри на меня.       Что-то несдержанное, нервное, но искреннее в голосе Куна — лёд, тающий от неровного дыхания, — заставляет ребёнка немного опустить ладонь, которой он закрывал часть лица. Он щурится, прикрывает веки, и Кун предполагает и параллельно надеется, что причиной дрожи ребёнка является не он сам, а свет, который без спросу просочился в пещеру. Он не уверен, что поступает правильно, он сейчас вообще ни в чём не уверен, но протягивает ладонь вперёд и останавливает её в пяти сантиметрах. — Ты не против, если я прикоснусь к тебе? — Тихое, осторожное и кажущееся очень правильным. Ребёнок смотрит на него, не моргая, не читая значение фраз, которые произносит Кун. Возможно, ему не знаком этот язык или отдельные слова, сказанные Куном, поэтому он задумывается, складывая вопрос по-другому, на нейтральном языке. — Позволишь отвести тебя наверх?       Кун задаёт вопросы, надеясь получить ответы, облачённые в слова. Почему он хочет помочь ему? На основе чего решил, что не совершает ошибку? Он не знает, не знает, не знает и не может заставить себя мыслить в достаточной степени объективно.       Со стороны ребёнка слышится всё то же молчание, но внимание уже более осмысленно задерживается на лице Куна и спускается к его протянутой ладони, а затем он смотрит на свою — она меньше, покрыта разводами грязи и неровностями шрамов.       Кун выдыхает, когда ребёнок совершает всего одно движение. Его сопровождает лёгкий шорох, когда он дотрагивается до руки Куна. Грубая кожа на худых пальцах скребёт его ладонь; Кун неосознанно гладит большим пальцем острые детские костяшки, находя затянувшиеся и свежие царапины. Вся маленькая ладонь похожа на поле, испещрённое трещинами.       Этот ребёнок бесконечно перетаскивал камни, укладывал их друг на друга, укреплял несовершенное строение глиной, хватаясь за желание выбраться.       Кун немного наклоняет голову в сторону.       Полметра пространства между ними и неблагодарный полупрозрачный свет являются плохими помощниками, но Кун по привычке коллекционирует смазанные тенями, нечеткие черты лица ребёнка и мысленно докладывает самому себе — перед ним маленький мальчик. У него пересыхает в горле, покрытом слоем осевшей на него пыли. — Закрой глаза, хорошо?       Кун сам прикрывает веки, задерживая их в таком положении на пару секунд, и вновь открывает, встречаясь с теми же тёмными радужками и нечитаемым взглядом. Поднимает ладонь, следя за реакцией мальчика, и очень, очень медленно касается кончиками указательного и среднего пальцев тонкой кожи у его виска, рядом с внешним уголком глаза.       Мальчик рефлекторно моргает.       Кун дублирует его, вновь закрывает веки на лишнюю секунду. — Закрой глаза. — Ребёнок снова моргает, один, два, три раза, пробуя жест на ощупь, и на четвертый раз его ресницы соприкасаются друг с другом, следуя показанному примеру. Кун улыбается, шепчет совсем тихо: — Вот так.       Аккуратно тянет мальчика за руку и ведёт его к выходу из пещеры. Пытается предупреждать о камнях, но любые его слова — неизвестный набор существительных и глаголов. Однако ребёнок идёт ровно, по-странному уверенно. Заученно. Зная местоположение каждого камня-булыжника-валуна в горе.       У самого выхода, где свет с каждым сантиметром становится ярче, Кун снова отлепляет присохшие друг к другу губы. — Не бойся.       Его ладонь ложится поверх закрытых век мальчика. Тот не вздрагивает, вообще никак не реагирует, совершенно не обоснованно доверяя Куну — это слепое доверие, которое в собственном теле за четырнадцать лет атрофировалось, выглядит неправильно-неверно-ошибочно.       Когда они выбираются из пещеры, их обливает светом.       Кун убирает ладонь с глаз мальчика, но удерживает её над его бровями, укрывая тенью от ненастоящего огненного круга, пришпиленного к ненастоящему небу. Ему самому приходится плотно сжать веки, когда свет остро ударяет по сетчатке. Веки мальчика плотно сжаты, между бровями образовались мелкие складки. Кун замечает, как он хватается за неровный подол своей туники, сжимая его пальцами.       Свет позволяет рассмотреть его более внимательно.       Длинные волосы спутаны, сплетены узлами, которые, Кун уверен, не сможет распутать ничего, кроме лезвия ножниц. Жёсткие нити туники, из последних сил удерживающие общее плетение, напоминают убитые пепельно-жёлтые леса нулевого этажа. Его колени, костяшки, ступни и пальцы ног покрыты царапинами, разводами крови и грязи. Всё в его маленьком теле молча кричит о бесчеловечности, с которой ему пришлось столкнуться.       Кун смотрит на него вниз, макушка мальчика едва доходит до его подбородка, и заставляет себя произнести: — Попробуй открыть глаза.       Он ещё раз протягивает руку, мышцы дублируют движение, выученное несколько минут назад. Подушечками пальцев Кун дотрагивается до уголка глаза, аккуратно скользит по концам ресниц мальчика, по линиям тёмно-розовых капилляров, просвечивающих сквозь тонкую кожу на веках. Намекает, без слов просит попытаться открыть глаза.       Ребёнок неуверенно поднимает веки.       Раз.       И тут же закрывает их обратно, наклоняется вперёд и утыкается лицом в плечо Куна, отчаянно прячась от яркого света в темноте его рубашки. Он выдыхает хрипло, болезненно, его сиплое дыхание ложится тёплым облаком на ключицу Куна.       Мальчик не двигается       Кун не функционирует.