Странная осень

Первая странная осень Какой странной получилась осень. Необычайно солнечной, тёплой, уже начался ноябрь, но в воздухе летала полупрозрачная паутина, местами всё ещё можно было встретить островки ярко-зелёной травы, а прохожие до сих пор носили лёгкие пиджаки и кофты. Какой уютной получилась эта осень. Диме глупо верилось, что этой осенью в его жизни случится что-то важное, что-то, что позволит больше не бежать вперёд, в неизвестность, а наконец-то остановиться в какой-то единственно верной константе. Обрести себя и смысл жизни. — Привет, красавец, — прошептал он, осторожно протягивая руку к настороженно замершему в стойле породистому жеребцу. Конь был красивым, ухоженным, но, очевидно, недолюбленным, необласканным, ведь через несколько томительных минут он всё же подошёл ближе и обнюхал пальцы. И доверчиво уткнулся в раскрытую ладонь тёплым, немного влажным носом. Дима с грустной улыбкой нежно почесал за бархатистыми чуткими ушами: всем не хватало участия и внимания, все хотели быть нужными, важными, единственными. Любое живое существо хочет именно этого, а уж лошади — умные, чуткие создания с особо тонкой душевной организацией, они способны любить человека так, как умеют разве что ещё собаки — всем сердцем, наотмашь, навсегда. Они честны в своих чувствах. Именно поэтому Дима год назад перестал участвовать в скачках: его верная, преданная Птичка захворала, пока он был в отпуске. Всего неделя — и он вернулся туда, где его больше уже никто не ждал. Потеряв родителей в юном возрасте, он с тех пор не впускал в своё сердце никого, полностью растворившись в работе и адреналине, гнавшем его по таблице элитных игроков вверх. Он положил на алтарь своей карьеры всё и позволил себе лишь одну привязанность. Смерть Птички вновь опрокинула его мир в бездну. Он год не мог даже слышать ничего о лошадях, но три дня назад открыл утром глаза и понял — так больше продолжаться не может, он сам себя съест тоской, умрёт без скорости, азарта и тепла существа, которое будет верить в него. И в которое будет верить он. Поэтому сегодня он пришёл на этот небольшой, не слишком известный ипподром, чувствуя, что пока не готов к крупным площадкам и должен плавно войти в привычную колею. — Его зовут Взрыв, — тихо произнёс Олег, конюх ипподрома, ласково поглаживая жеребца. — Простите?.. — удивлённо обернулся к нему Дима. — Взрыв, — повторил тот со вздохом. — Это прихоть заводчика. Новые его хозяева имя менять не стали: им, в общем-то, всё равно, как зовут коня. Платят они за уход щедро и даже выделили средства на усовершенствование всего загона, но не приходят и состоянием его не интересуются. Взрыв тут уже месяц, и вы, господин Бикбаев, первый человек, помимо меня, кто к нему подошёл за всё это время. Ему одиноко. Я, конечно, стараюсь уделять ему больше внимания, но у меня ещё одиннадцать животных… Олег вновь вздохнул, мягко расчесав пальцами гриву жеребца. Этот хрупкий рыжий молодой человек всей душой болел за своих подопечных и потому нравился Диме: простой и искренний парень, который называл свою работу искусством и считал, что забота о животных — это красота, застывшая в вечности, ведь животные никогда не забывают доброту к ним. Диме тоже не было чуждо чувство прекрасного, но для него искусство представлялось мигом, когда пересекаешь финиш самым первым, когда выигрываешь скачки, когда ты — единственный, кто успел поймать мгновение, которое замрёт на циферблате секундомера. Когда ты — тот, кто становится победителем. Но с Олегом он спорить не стал: в конце концов, у всех свои приоритеты. — Вы нравитесь ему, — с улыбкой сказал Олег. — И это хорошо, я боялся, что за ним закрепят жокея, который не придется ему по душе, и он начнёт волноваться и болеть. — Я ещё не принял предложение, — поправил его Дима. Конь нервно зашевелил ноздрями и посмотрел на него внимательно, немного печально, почти с упрёком. Олег тоже вздрогнул и повернулся к Диме, и у него был такой же взгляд, что и у Взрыва — пристальный, настороженный, но полный надежды. — Но теперь, конечно, приму… — пробормотал Дима, а жеребец и конюх вновь бросили на него одинаковые взгляды — уже благодарные. — Дмитрий Бикбаев, вот это да, вы всё-таки решили к нам прийти! — в изумлении поднял брови Михаил Викторович, управляющий ипподромом. — Мы отправляли вам приглашение, особо ни на что не надеясь, вы ведь закончили карьеру. — Я уходил в бессрочный отпуск, — сухо пояснил Дима, удобно устраиваясь в кресле напротив него. — Но сейчас готов вернуться к работе. Разве вам не передали, что я здесь уже час знакомлюсь с лошадьми? Михаил немного смущённо отвёл взгляд: — Я был немного занят последние несколько дней, наверное, вы разговаривали с моим заместителем. Управляющий потёр нос и задумчиво добавил: — Говорите, вы уже посмотрели лошадей? Практически у всех жокеи уже есть… — Взрыв, — твёрдо оборвал Дима, и Викторович вдруг посмотрел на него тоже с плохо скрываемой надеждой. Все вокруг так отчаянно радовались возможности сплавить этого жеребца, что в душу начинали закрадываться сомнения… — Взрыв? — переспросил Михаил, видимо, боясь поверить тому, что услышал. — Да. Он вздохнул и уже с откровенным облегчением потянулся пожать Диме руку, сияя восторгом: — Взрыв! Господин Бикбаев, я счастлив, что вы пришли к нам! Вы же чемпион, до сих пор действующий, никто не может побить ваш рекорд! — Так какие сложности с этим конём? — сорвалось непроизвольное с губ. — С конём — никаких! Он здоровый, породистый и обученный! — Михаил буквально светился счастьем, но, понизив голос до доверительного шёпота, добавил: — А вот его хозяин!.. Господин Соколовский крайне придирчив, но при этом очень богат и щедр, вот только нацелен он на результат. Мы уже месяц предлагаем ему разные кандидатуры — он их все отклоняет. Уверен, господин Бикбаев, вы ему точно придётесь по душе, вы же чемпион! — Александр Соколовский? — изумился Дима. Александр Соколовский был одним из богатейших бизнесменов, и никого не удивил бы факт, что он приобрёл такого скакуна. Гораздо сильнее удивляло, что он решил отдать свой актив сюда, на не самый крупный и известный ипподром, середнячок в сегменте. И что он здесь забыл?.. — Он хочет открыть для себя новую сферу деятельности, поэтому присматривается к нашему ипподрому, — пояснил Михаил, видимо, прочитав по лицу Димы все его мысли. — Честно говоря, Дмитрий, наш владелец находится на грани разорения. Если господин Соколовский пожелает выкупить компанию, это спасет нас всех. Взрыв — отличный жеребец, беспроблемный, у него есть потенциал, вопрос лишь в том, сможем ли мы показать с его помощью, что стоим потраченных денег. Дима усмехнулся. От одного молодого, умного, породистого, но не любимого своим хозяином коня зависело несколько сотен людей. Взрыв был всего лишь инвестицией для всех, кроме разве что Олега, который искренне переживал за животное. Дима испытал жалость к несчастному жеребцу и почему-то заодно и к себе: он ведь тоже всю жизнь для всех — всего лишь инвестиция, возможность заработать… — Так что, вы согласны? — нетерпеливо прервал его размышления управляющий. — Да, — рассеянно кивнул он, но, спохватившись, предупредил: — С первого раза на победу не надейтесь — нам ещё привыкнуть друг к другу нужно. — Конечно, мы всё понимаем, — широко улыбнулся Михаил и с энтузиазмом затряс его руку. — Мы вам позвоним после того, как узнаем мнение господина Соколовского, обязательно позвоним. *** Первая странная зима На открытии сезона в феврале они пришли лишь третьими, и теперь чуткий, эмпатичный Взрыв виновато перебирал копытами, а Дима успокаивающе поглаживал его по шее, приговаривая: — Все хорошо, мы же старались, да? Ты умница, занял призовое место, нас похвалят. Говорил и сам пытался верить в свои слова, потому что лошади чувствуют обман и неуверенность. Потому что, убеждая их, нужно самому знать, что всё именно так и будет. Но Дима не знал. — Господин Бикбаев! — услышал он за спиной и обернулся. Сквозь толпу журналистов к нему пробирался Михаил Викторович, а за ним следовали ещё трое мужчин: один в возрасте, строгий, надменный, и двое других, ощутимо младше первого. Не заматеревшие ещё. Вот чёрт. Дима быстро спрыгнул с седла и старательно натянул на лицо выражение подружелюбнее. — Это чемпион страны! Абсолютный рекордсмен! Бикбаев Дима! — с почти искренним восторгом растекался патокой Михаил, представляя его гостям. — А это наш глубокоуважаемый господин Соколовский и его сыновья, Даниил и Влад. Соколовский-старший, невысокий, сухопарый мужчина лет пятидесяти, сдержанно кивнул, один из его сыновей, крепкий брюнет, смотрел на Диму со слабым любопытством, а вот рука второго, русоволосого парня, задержалась в рукопожатии на секунду дольше, чем того требовали приличия, и Дима невольно остановил на нём взгляд. — Приятно познакомиться, — глухо произнёс парень, и его теплые пальцы чуть дрогнули в ладони Димы. Тот дежурно улыбнулся ему — в огромных голубых глазах нового знакомца на мгновение вспыхнула какая-то насыщенная эмоция. И тут же погасла. Дима деликатно вынул свою руку из захвата нервных пальцев, ощутив при этом даже какое-то сожаление —его ладонь дарила удивительно умиротворяющее тепло, он бы и сам был не прочь украсть ещё немного этого тепла, но это показалось бы странно и неуместно. Влад тут же отошёл на шаг назад, выдерживая дистанцию, и отвёл взгляд. Дима усмехнулся про себя: пацан, скорее всего, был из прежних поклонников — в юном возрасте все парни имеют кумиров, а имя Дима Бикбаев долго гремело. Владу было от силы лет двадцать-двадцать два, а вот на безымянном пальце уже поблескивало кольцо. Вытаскивать вовремя надо и пользоваться презервативами — можно было бы посоветовать ему, да, видимо, уже поздно… — Что-то результатов пока не видно, — холодно процедил Александр, пристально разглядывая Диму. — Сколько вам нужно времени? Я рассчитываю на этого жеребца. — Смотря что вы от него хотите… Если вы ждёте, что он станет первым конём-космонавтом, то вынужден вас разочаровать, — мгновенно ощетинился он, вставая на защиту своего подопечного, но смягчил тон, заметив предупреждающий взгляд Михаила. — Взрыв очень старается, и он будет прогрессировать, это отличный скакун. — Шутник… — приподнял уголки губ Соколовский-старший в подобии улыбки. — За словом в карман не полезешь, молодец. Но я ценю не шуточки, а дело. — Пап, это всего лишь первые скачки, а он уже занял третье место, — мягко вставил свою реплику Влад. — Всё впереди. Александр повернул голову к сыну, и взгляд его стал менее колючим. — Хорошо, — ровно сказал он, выдержав паузу. — Я даю вам срок до окончания сезона. — А что потом? — уточнил Дима, внутри которого колыхнулось какое-то неприятное предчувствие. — А потом, если он ничего не выиграет, я подарю его своим партнёрам из Казахстана. — Почему из Казахстана? — глупо переспросил Михаил, беспокойно комкающий в руках какую-то бумажку. — Они конину едят, — усмехнулся Соколовский и, коротко кивнув на прощание, удалился. За ним развернулись и его сыновья, точно так же, как и отец, кивнув, но Дима успел заметить, как на миг в глазах Влада мелькнуло какое-то разочарование. Парень, наверное, был когда-то влюблён в романтику скачек; Диме стало почти жаль, что он не оправдал его ожиданий. Глядя в тонкую прямую спину, он словил себя ещё на одной мысли. Но тут же старательно отогнал её подальше на задворки сознания. *** Первое странное лето Полгода пронеслось незаметно. Расписание в сезоне поставили плотное, и тренировки приходилось проводить насыщенные. Взрыв стабильно занимал призовые места, но на первое пока не выбирался, хотя чувствовал он себя намного увереннее и спокойнее: к нему стали приходить гости, а он, как и любое другое живое существо, с готовностью реагировал на внимание и поддержку. Даниил появлялся не реже раза в две недели, немного чаще приходила Карина, дочь Александра, и приводила своего сына Вадима. Пацану было лет пять, но он оказался смышлёным, довольно серьёзным, и старался разговаривать с жеребцом почти как взрослый, видимо, подражая старшим. В свободные дни Дима даже катал его и получал неожиданно искреннее удовольствие от общения с не по годам развитым ребёнком. Пару раз здесь с няней был и полуторагодовалый Максим, сын… Сын Влада. Дима не понимал, почему он в мыслях каждый раз запинался, когда думал о том, что у Соколовского-младшего есть ребёнок. Максим был чем-то неуловимо похож на своего папу, и это всегда напоминало о том, что сам Влад приехал на ипподром всего раз: застыл у стойла и гладил Взрыва, но стоило Диме войти, как он тут же ровно попрощался и ушёл. К тому времени Дима благодаря всемогущему Гуглу уже знал, что Влад в действительности старше, чем показалось изначально: парню исполнилось двадцать четыре, и он был на четыре года младше самого Бикбаева. Третий и последний отпрыск Александра, он работал в одной из компаний своего отца, а в брак вступил три года назад — вовсе не по залёту, как при первой встрече предположил Дима. И кто женится в двадцать один-то? Супруга Влада оказалась тоже не из простой семьи — скорее всего, кланы объединили капиталы. На редких фотографиях, которые Дима нашёл в Сети, Влад смотрел на жену, хрупкую, очень симпатичную брюнетку, с глубокой нежностью, и от этого восхищённого, ласкового взгляда что-то неприятно скребло под рёбрами. Видимо, Влад её обожал. Но какое же Диме было до этого дело? Больше всего Дима любил дни скачек. И не только потому, что они давали возможность вспомнить о скорости, разогнать кровь адреналином, окунуться в родную стихию, но и потому, что в такие моменты он всегда ощущал на себе пристальный, болезненно внимательный взгляд — он не сомневался, что наблюдает этот человек с VIP-трибуны. И Дима неосознанно рисовался, гарцевал на лошади, картинно встряхивал волосами, снимая шлем. «Как подросток», — ухмылялся он собственной детской демонстративности каждый раз, когда ловил себя на том, что машинально пытается принять позы поэффектнее. Он понимал, что очаровать хочет именно Влада, желает именно его признания. Скорее всего, шесть месяцев назад ему просто не хватило от этого серьёзного, сдержанного парня маленького откровения вроде «У меня был ваш плакат»: Дима любил внимание публики, привык купаться в нём, и за год, что он ушёл в подполье, общественность о нём немного подзабыла. Теперь же люди с прежним восторгом взирали на него с трибун, неслись на ипподром, влекомые его именем на афишах, но этот парень всего лишь следил за ним — вот только не приближался. Диму это держало в тонусе. И хотелось, чтобы Влад уже наконец-то приполз и признался, что восхищается им. Чтобы сдался. Поэтому в дни скачек на парадном круге Бикбаев поднимал голову и смотрел на VIP-ложу, притворяясь, что отдаёт дань владельцу Взрыва. А на самом деле жадно ловил тяжёлый, остановившийся на его лице взгляд голубых глаз, всегда с удовольствием отмечая, как Влад на мгновение закусывает нижнюю губу. Диме в такие моменты казалось, что он даже слышит судорожный вздох, вырывающийся из груди. «Рано или поздно ты придёшь ко мне, — мысленно обещал он каждый раз упрямцу, замершему на удобном кресле для особо важных персон. — Рано или поздно ты сдашься» Но упрямец держал оборону. Пока. Вторая странная осень Долгожданное первое место они заняли почти перед закрытием сезона. Какой странной была эта осень — пролетел уже год, а казалось, что тонкая паутина летала в воздухе всё это время. Она липла к рукам, когда Дима поднимал над головой кубок. Она оседала на губах, когда Александр Соколовский и его семья пришли к раздевалке, чтобы поздравить с победой. Она оплетала все внутренности, когда Дима рассеянно кивал, слушая вполуха пожелания Карины и Даниила, слова благодарности Михаила и скупую похвалу владельца Взрыва: Влада среди поздравляющих нет, как не было и перед скачками на трибунах. Но ведь Дима остро, каждой клеткой тела, каждым волоском весь день ощущал на себе голодный, волнующий взгляд. Неужели он ошибся, неужели тем человеком, который так пристально смотрел на него все эти месяцы, никогда и не был Влад? Неужели он всё себе придумал? Когда на парадном круге он не увидел младшего Соколовского, он решил, что тот просто изменил привычкам и куда-то пересел, ведь он кожей чувствовал, что человек, пожирающий его глазами — здесь, на ипподроме. Он отчаянно хотел, чтобы Влад видел его победу, чтобы разделил с ним его триумф. И сегодня Взрыв наконец-то пришел первым, с большим отрывом обогнав соперников. Вот только для кого были все эти старания, если даже маленький Вадим сейчас, по-взрослому нахмурившись, тряс руку Димы, а тот, кто должен был гордиться его успехом, не соизволил прийти в такой важный день? — Дима, — мягко прикоснулся к его плечу Михаил, заставив вынырнуть из неприятных размышлений, — мы пойдём, а ты отдыхай. Ещё раз с победой тебя. — Спасибо, — машинально ответил он и, нехотя переставляя ноги, зашёл в раздевалку. Теперь он примет душ и поедет домой. И перестанет уже убеждать себя, что по каким-то причинам нравился Владу. Горячие тугие струи били по телу, постепенно смывая с него усталость. Дима выдавил гель на губку — тут же поднялась густая пена: она поможет удалить пыль и грязь с кожи, и жаль, что так же просто нельзя промыть себя внутри, выскоблить из себя глупое разочарование. Зачем нужны победы, если их некому посвятить? За шумом воды скрип открывающейся дверцы в душевую был очень тихим, но Дима на рефлексах резко обернулся. И едва не выронил губку от неожиданно вспыхнувшего внутри волнения — напротив него стоял Влад, неотрывно глядя прямо в глаза. — Я пришел поздравить вас с победой, Дмитрий, — негромко произнёс он, но Дима всё равно услышал эту фразу. Или даже скорее считал её с искусанных губ. — Вы выбрали предельно подходящий для этого момент, — попытался ухмыльнуться он. — Вопрос по работе один не решался, — спокойно пояснил Влад, засовывая руки в карманы. — Весь день на телефоне… Даже на своё место на трибунах пробраться не смог, пришлось стоять в углу. Но я видел, как вы пересекаете финишную черту. Это был момент, которого мы все ждали. Влад говорил что-то ещё, но Дима уже не слушал, потому что все эти растянувшиеся в вечность мгновения они смотрели друг другу в глаза, и ему казалось, что он стремительно летит в какую-то пропасть. Влад замолк и вдруг, всё так же не отрывая от него взгляда, начал расстёгивать свою рубашку. Будничность его действий помогла вынырнуть из голубого омута, и Дима, слабо усмехнувшись, отвернулся. Он подставил лицо под струи воды, чтобы очнуться от морока и не опозориться перед человеком, для которого хотел побеждать. Сегодняшнее событие не осталось незамеченным для Влада, значит, день был прожит не зря. А теперь тот снимал с себя одежду, чтобы присоединиться, и от этого в низу живота сладко тянуло в предвкушении. Он водил руками по телу, смывая остатки пены, в смутной надежде, что эта картина заставит Влада раздеться быстрее и подойти уже ближе. Очень близко. Так близко, чтобы можно было забыть, как нужно дышать. Секунды в ожидании растягивались, словно резиновые. Упрямец мог сбежать, испугавшись собственной наглости, и Дима, словив себя на этой мысли, замер, вслушиваясь. Тихий шелест воды скрадывал все звуки, поэтому он невольно вздрогнул, ощутив тепло за своей спиной, и сдавленно охнул, когда пальцы осторожно легли на его бока. Прикосновение прострелило по всем нервам, заставив его вцепиться в стенку душевой и закрыть глаза. Влад, тут же осмелев, прижался к нему всем телом и приник полураскрытыми губами к шее. От его частого, влажного дыхания, ощущавшегося на коже, туманило разум, а чуть дрожащие горячие ладони медленно скользили по животу выше, изучая тело. Дима прежде и не догадывался, что почти целомудренные касания могут так стремительно поднимать тяжёлую, вязкую волну удовольствия. Упругие губы прихватывали кожу на шее, ниже спины опаляло чужим откровенным возбуждением, а в лёгкие почти не поступал воздух — то ли от того, что сверху непрерывным потоком лилась вода, то ли от того, как руки Влада аккуратно гладили его тело. Влад стоял неподвижно, трогая с каким-то благоговейным трепетом, будто он мечтал об этом так долго, что теперь не мог поверить в реальность происходящего. Между их телами сейчас и капля бы не просочилась — испарилась бы от жара и напряжения, звеневшего почти осязаемо. Они оба загнанно дышали, синхронно вздрагивая от каждого прикосновения, словно их било током. Током болезненного наслаждения простыми касаниями. Влад ласкал неторопливо, плавно, мучительно сладко — Дима едва ли не сгорал от нетерпеливого желания скорее уже получить освобождение. Но даже попросить ускориться не мог, потому что ему казалось, что он напрочь забыл родной язык. — Быстрее… — наконец-то вспомнил он самое главное сейчас слово. Дима откинул голову на плечо Влада, пытаясь повернуться так, чтобы спрятаться от воды. Он широко раскрывал рот, захлёбываясь ощущениями, а волна экстаза накатывала всё более неумолимо, с каждым движением уверенной руки подступая ближе. В момент, когда она накрыла его с головой, поглощая в себя, Влад прижался теснее, и через мгновение накрыло и его, встряхивая в остром оргазме. — О боги, — едва слышно прошептал он, прикрыв веки, — от одного только взгляда на тебя… Как подросток… Они замерли на бесконечно долгие секунды, ловя последние отголоски только что пережитых ощущений, а вода смывала с их тел следы запретного удовольствия — как следы преступления. Дима, всё ещё плавая в послеоргазменной неге, потянулся к губам Влада за поцелуем, но тот распахнул глаза и резко отпрянул, словно высвобождаясь из-под гипноза. Дима едва не упал на ватных ногах, оставшись без опоры, а Влад, окинув его испуганным взглядом, бросился из душевой и с громким стуком захлопнул дверцы. — Куда ты? — крикнул ему вслед Дима, растерявшись от происходящего. Но ответом послужил лишь грохот — где-то закрылась ещё одна дверь. Понадобилось несколько дней, чтобы убедиться, что парень дал задний ход. Он не появлялся, прятался в своём привычном мирке, целовал жену, играл с ребёнком и знать не хотел какого-то жокея, с которым развлёкся почти невинной игрой в душевой. А Дима каждую ночь просыпался с эрекцией и страдал от… от недосказанности. «От недотраханности», — честно поправил он себя и затянул подпругу. Взрыв нетерпеливо фыркнул — соскучился по движению. — Прости меня, дорогой, больше это не повторится, я тебя не брошу… — пообещал Дима, гладя мягкую шерсть между ушами жеребца. После того, как Влад сбежал от его поцелуев, он четыре дня пил: горечь алкоголя перебивала горечь унижения и обиды. С ипподрома его не дёргали, видимо, решив, что победитель имеет право на маленькие слабости. Но сегодня утром он открыл глаза и решил, что порефлексировал уже достаточно, и если Влад хочет играть в кошки-мышки, то Дима выманит его из норки. Эта мышка ещё пожалеет, что махала хвостом перед ним. — Дима, наконец-то ты вспомнил, что у тебя есть работа! — весело улыбнулся Олег, подходя к ним. — А у нас новость, слышал? Соколовский выкупил наш ипподром, после окончания сезона капитальный ремонт будет! Кажется, он от тебя в полном восторге. — Интересно, был ли бы он в таком же восторге, если бы знал, как жарко его младшенький сыночек зажимал меня в душе… — проворчал Дима себе под нос. — Ты что-то сказал? — рассеянно переспросил Олег, поглощённый разглядыванием каких-то одному ему видимых пылинок на носу Взрыва. — Говорю, поздравляю, призрак голода отступил, теперь заживём на полную катушку… — вздохнул он и, поправив шлем, запрыгнул в седло. — Ладно, мы прокатимся пока. Чуткое животное, тонко чувствующее настроение своего наездника, пошло ровно, не стремясь вперёд. Грунт мягко пружинил под весом, осеннее холодное солнце зарывалось лучами в чисто вымытую, пахнущую шампунем гриву, конь шевелил ушами, вслушиваясь в окружающие звуки, и привычная обстановка помогла немного успокоить растрёпанные нервы. Взрыв, оглянувшись, моргнул, словно спрашивая: «Что печалимся, парень?» — Парень печалится, что он дурак… — усмехнулся Дима на молчаливый вопрос. — Но теперь он больше глупить не будет. Взрыв снова фыркнул. Кажется, недоверчиво. *** Вторая странная зима На закрытии сезона Дима, подстёгиваемый застывшим, полным голодной страсти взглядом, вновь занял первое место — и обновил собственный рекорд. — Вы были великолепны! — восторгался Даниил, тряся его руку. — Вас нужно поместить в Палату мер и весов как эталонный образец победителя! Дима натянуто улыбался, размышляя о том, как можно незаметно поправить брюки — Влад стоял за спиной брата и так усердно притворялся безразличным, что низ живота уже давно болезненно тянуло. Хотелось выгнать всех людей из помещения, чтобы запереться здесь с трусливым парнишей и отодрать его так, чтобы он скулил. — Поздравляю, — ровно произнёс Влад, глядя поверх плеча Димы, когда подошла его очередь выразить свою благодарность. Прежде чем ответить на рукопожатие, Дима намеренно плавно, интимно провёл кончиками пальцев от запястья к узкой, очень горячей ладони — незаметное со стороны, почти невесомое касание, но Соколовский-младший на мгновение окаменел и перевёл на него невидящий взгляд, машинально облизнув губы. — Спасибо, — усмехнулся Дима. Он чувствовал себя таким лёгким, парящим в воздухе от разгорающегося внутри весёлого азарта: он никогда не сдавался, не раздумывая, бросался к препятствиям и мог идти по головам, если это было нужно для достижения цели. Прыгни Влад в его постель в первый же день, Дима, скорее всего, сразу потерял бы к нему интерес. Влад, словно прочитав его мысли, разорвал их контакт и шагнул назад, а его место занял Вадим, сияющий от восхищения. И всё вокруг вновь потонуло в белом шуме. «Беги от меня, беги, всё равно ведь приползёшь на коленях», — с каким-то мстительным удовольствием думал Дима, украдкой наблюдая, как неестественно прямая спина скрывается в толпе поздравляющих. Однажды Влад поймёт, что зря разбудил в вечном победителе жажду погони. На время ремонта Взрыв переехал в маленькую ухоженную конюшню в живописном лесу за городом, и Дима с готовностью мотался туда чуть ли не каждый день: он не мог позволить коню скучать и расслаблять мышцы, а себе он не мог позволить отказаться от эфемерной возможности столкнуться с Владом. Потому что конюшня находилась на участке дома Александра Соколовского, и рано или поздно младший отпрыск приедет сюда — эта мысль заставляла кровь быстрее бежать по венам. Вот только Влад, судя по всему, оставался в городе, должно быть, много работал, впрочем, как и Даниил, и сам Александр, и супруг Карины, с которым Дима ещё не пересекался. А вот кто в роскошном особняке обитал безвыездно, так это женщины семейства. И дети. — Пожалуйста, следите, чтобы ребёнок не подходил к Взрыву слишком близко. Конь не причинит вреда намеренно, но он может чего-нибудь испугаться, даже резкого звука, и нечаянно задеть, — холодно предупредил Дима, когда маленький голубоглазый мальчик попытался погладить ногу жеребца. — Ох, извините, конечно! — спохватилась пожилая грузная няня и, подхватив ребёнка, отошла от Взрыва на безопасное расстояние. — Лошадка, — полувопросительно пролепетал мальчик. — Да, это лошадка, — умилённо улыбаясь, согласилась женщина. — Дядя, — кивнул пацан уже на Диму и протянул к нему руки. — К дяде. — Вы ему нравитесь, — сообщила няня и, подойдя ближе, предложила: — Возьмёте? — Нет, я… Я не умею обращаться с такими маленькими детьми, — начал отбиваться Дима от перспективы нежелательного общения. В тёмно-зелёных глазах мелькнул неожиданно взрослый укор, и Дима, с обречённым вздохом привязав коня к дереву, нехотя принял ребёнка из рук няни. Говорят, что дети и животные чувствуют отношение к ним, но этот мальчик тянулся к жокею вопреки внутреннему отторжению последнего. Дима нормально относился к детям любого возраста, некоторым из них, например, Максиму, он даже симпатизировал, но именно этот ребёнок, уютно положивший голову ему на плечо, вызывал неприязнь. Дима подчёркнуто аккуратно пересадил мальчика на другую руку, чтобы тому было удобнее, и честно признался себе, что его антипатия — немотивированная и глупая, ведь двухлетний пацан ни в чём не виноват, он же не выбирал себе отца. Если дети и понимают всё, то Максиму было безразлично, что он не нравился Диме, и теперь он доверчиво обвивал шею незнакомого ему человека руками, перебирал волосы и ковырял пальцем нашивку на куртке, словно они старые добрые знакомые и такие ритуалы для них — обычное дело. Дима крепче стиснул зубы и натянуто улыбнулся няне, светившейся от удовольствия лицезреть эту отвратительную пасторальную картину. Он мысленно подбирал слова, с которыми вручит мелкий кошмар обратно, как тот громко воскликнул: — Папа! — и тут же стал выворачиваться из рук. Дима с внутренним облегчением опустил его на землю. И застыл от волнения, стиснувшего горло — к ним шёл Влад; в распахнутом пальто, бледный до синевы, с почти чёрными кругами под глазами, он выглядел очень уставшим, вымотанным до предела. Дима ждал этого момента так долго, высматривал свою строптивую жертву, и теперь она приближалась к нему, а он почему-то растерялся и не мог придумать, с чего завязать разговор. Остановившись метрах в пяти от них, Влад присел на корточки и раскрыл объятия для Максима, бежавшего к нему на всех парах. — Папа пиехал, папа! — разнеслось радостное по всей округе. Папа прижал мальчика к себе, и в груди Димы снова заворочалось что-то неприятно-тяжёлое, мрачное от того, как мгновенно разгладилось лицо Влада, как усталость в его глазах словно растворилась, а на губах расцвела улыбка. Дима словил себя на ревнивой мысли, что он в первый раз видит, чтобы этот сдержанный человек широко и искренне улыбался, тая от нежности и обожания. Влад, не выпуская Максима из рук, встал и поздоровался с няней. Диме он дежурно-вежливо кивнул, скользнув по нему рассеянным взглядом: — Доброе утро, Дмитрий. — Доброе, — холодно откликнулся он. — Папа-папа, деда купил мне ветолёт, во-о-от такой большой! — дёрнул Максим отца за рукав и развёл руками, показывая размер новой игрушки. — Пойдём домой, покажешь, — улыбнулся Влад, поцеловав мальчика в лоб. Привычным жестом поправив шапку на голове ребёнка, он ещё раз кивнул Диме, даже не глядя ему в глаза, и направился в сторону дома. Его фигура быстро удалялась от места действия, а Дима закусил щёку изнутри, чтобы не выплеснуть эмоции, переполнявшие его так, что ему казалось, ещё немного — и он взорвётся. — Опять не спал всю ночь, — со вздохом покачала головой няня, не замечая его реакции на происходящее. — Господин Соколовский трудоголик, как и все мужчины в этой семье. Неужели и Максим однажды тоже начнёт так себя мучить? Всех денег не заработаешь… — Ага… — с трудом поборов в себе желание заорать, ровно откликнулся Дима. Говорливая старуха раздражала не меньше, чем её подопечный, но теперь, когда они остались без свидетелей, наконец-то появилась возможность невзначай задать вопрос, беспокоивший его уже который день. — Я ни разу не видел здесь маму Максима, она тоже много работает? — Госпожа Соколовская в последнее время предпочитает оставаться в городе, хотя раньше бывала здесь постоянно, — в голосе пожилой женщины послышалось плохо скрываемое осуждение, но, внезапно устыдившись своего тона, она торопливо попрощалась: — Господин Бикбаев, мне пора, рада была с вами пообщаться, — и засеменила в дом. — Взаимно, — вежливо улыбнулся Дима ей в спину. Отвязав Взрыва от дерева, он запрыгнул в седло. Мысли в голове запрыгали, как суетливые блохи: значит, жена Влада перестала появляться в этом доме — видимо, молодая семья переживала кризис в отношениях. Это, в общем-то, самому Диме давало преимущество, но внутренности по-прежнему разъедали разочарование и обида. И ревность к неизвестной женщине и маленькому ребёнку. Влад появился в конюшне спустя ещё одну бесконечную неделю, в морозное воскресное утро. Дима расчёсывал гриву Взрыва, когда услышал за спиной негромкое: — Здравствуйте, Дмитрий. Оглянувшись через плечо, он с удовольствием мысленно отметил, что Влад пришёл один. Укутанный в чёрную короткую куртку, каменной статуей замер у входа, скрестив руки на груди и прожигая нечитаемым взглядом. Дима усмехнулся про себя: значит, упрямец и наедине собирается делать вид, что между ними ничего не было… Вот только долго держать оборону он вряд ли сможет — по уже созданной колее второй раз проехать легче. — Доброе утро, господин Соколовский, — как можно более безмятежно улыбнулся Дима. — Мы с Взрывом собираемся на прогулку, не желаете составить нам компанию? Влад, коротко кивнув, вышел на улицу. А с неба падал снег. Пушистые снежинки целовали чуть зарумянившиеся от холода щёки Влада, который неторопливо шёл по вычищенной тропинке. Рукой, затянутой в чёрную перчатку, он придерживал коня за поводья и с преувеличенным интересом разглядывал лес. Дима шагал рядом и тоже с интересом — но уже искренним и откровенным — разглядывал Влада. «Отца маленького ребёнка», — напоминал он себе, но сейчас, когда Соколовский так трогательно смущался и старался не пересекаться взглядами, он был всего лишь мальчишкой, которому однажды всё же хватило смелости прийти в душ к известному жокею и раздеться. От воспоминаний о горячих ладонях на влажной коже становилось жарко, почти душно, и, не успев придумать более весомого повода прикоснуться, Дима выпалил: — Погодите, кажется, сбруя сбилась. Влад, машинально остановившись, с недоумением осмотрел снаряжение. — Где? — уточнил он, удивлённо взглянув на Диму. — Сразу видно, лошади — не ваша стихия, — фальшиво рассмеялся тот и, подойдя к Владу со спины вплотную, прошептал в тут же покрасневшее ухо: — Вот здесь. Создавая себе алиби для своего маленького преступления, он сделал вид, что поправляет что-то почти под рукой Влада, и, будто нечаянно, провёл губами по его щеке, заставив его зардеться ещё сильнее. Со сбруей, конечно, всё было в порядке, но доступность желанного тела завораживала, момент хотелось удержать, и Дима положил свою ладонь поверх перчатки. Влад не противился — застыл в полуобъятиях, часто дыша через чуть приоткрывшиеся губы. У Димы самого дыхание немного сбилось от того, как остро можно реагировать на целомудренный контакт сквозь одежду, и он стянул перчатку с руки Влада, обнажив нежную, светлую кожу, и погладил её невесомо. Пальцы тут же переплелись с его пальцами, и Дима придвинулся ближе, свободной рукой обвивая талию упрямца. Тот закрыл глаза. Такой чувствительный, чуткий, он уже терял почву под ногами и теперь покусывал свою нижнюю губу, словно сдерживая стон. Выгибался, стремясь вжаться сильнее, льнул всем телом, а у Димы в висках стучало. Ему отчаянно хотелось просто нагнуть Влада над ближайшим пеньком и сделать наконец-то своим, чтобы больше некуда было бежать, негде было скрываться им обоим. — Стригунок мой… — с трудом подавляя свой голодный порыв, шептал он, водя губами по горячей щеке. Влад откинул голову ему на плечо, хватая ртом воздух, и крепко сжал его пальцы. Бикбаев краем ускользающего разума жалел, что на улице зима, что падает снег, и взять этого звонкого, отзывчивого парня прямо здесь он не может. Хотя… ещё немного этих обжигающе-волнующих прикосновений — и им обоим станет безразлично, что их окружает холодный, спрятанный под снежным покрывалом лес, и что в любой момент мимо может пройти кто-нибудь из семейства или прислуги Соколовских. Влад, повернув голову, окинул его мутным взглядом и потянулся за поцелуем, заставляя податься навстречу, но волнующий своим волшебством миг неожиданно разрушил Взрыв — громко фыркнул и требовательно ударил копытом по снегу, устав стоять. Влад, встрепенувшись, тут же пришёл в себя и, оттолкнув Диму, попятился в сторону тропинки. — Останься, — взмолился Дима, следуя за ним и цепляясь за полы его куртки, — давай отведём коня в стойло и поедем ко мне. — Нет, я, пожалуй, пойду… — хрипло произнёс Влад, с лёгкостью вырвавшись из захвата. И нетвёрдым, но быстрым шагом скрылся за деревьями. — Не ожидал от тебя такой подставы. А я думал, ты мне друг… — с упрёком посмотрел Дима на Взрыва и поднял со снега перчатку, забытую её хозяином. — Ладно, поехали охладимся. Он со стоном разочарования взобрался в седло. Мучительное возбуждение тянуло все мышцы, и сил хватало теперь лишь на то, чтобы держать поводья и не падать лицом в ухоженную, тщательно вычесанную гриву. А внутри плескалась жгучая обида на Влада, который снова сбежал. Кап-кап-кап. Кран в комнате плохо закрыли, и Дима поморщился от мысли, что надо бы встать и закрутить его плотнее, но под одеялом было слишком уютно и тепло, чтобы хотелось это сделать. Он перевернулся на другой бок и резко распахнул глаза, осознав, что в спальне никаких кранов быть не может. — Ёб твою мать!!! — вырывался из его рта почти истеричный крик. Весь потолок расцвёл влажными пятнами, а по углам вода неслась настоящими ручьями, стекала вместе с краской и обрывками обоев на паркет. На дорогущий, мать его, паркет, который Дима положил всего несколько месяцев назад. — Ёб твою мать! — разозлился он, когда слез с кровати — и угодил в противно холодную воду по щиколотку. — Ёб твою мать… — безнадёжно выдохнул он, когда, оббежав квартиру, обнаружил, что затопило все комнаты, кроме прихожей. Повторяя ругательство как заевшая пластинка, он начал спешно искать что-нибудь сухое из одежды, чтобы пойти наверх и убить, разорвать на куски своих соседей, как где-то раздалась нервная трель мобильника. Телефон не затыкался, и он бросился, поскальзываясь по мокрому полу, в прихожую — какое счастье, что он оставил мобильник на обувной полке! — Да! — прорычал он в трубку, не посмотрев на экран. — Дмитрий, здравствуйте, — раздался невыносимо бодрый голос Даниила, — извините, что беспокою вас в законный выходной, но мы тут пересматриваем план конюшни, не могли бы вы приехать? Нам нужно ваше профессиональное… — Этот вопрос подождёт до завтра? У меня чрезвычайные личные обстоятельства, — невежливо перебил его Дима и в раздражении пнул обувную полку. Об этом всплеске ярости он тут же пожалел — в ноге, по ощущениям, что-то треснуло, и он сцепил зубы, чтобы удержать в себе крик боли, но шипение всё же просочилось в трубку, и бодрый тон Даниил сменился обеспокоенным: — Что-то случилось? — Квартиру затопило, — просипел Дима, потирая пострадавшую конечность и мысленно проклиная все водопроводные системы и все металлические предметы мира. — Пиздец, — ёмко отреагировал на новость Даниил. — Сильно? — Очень… — честно признался он, вспомнив огромные лужи по всему дому. — Настоящий пиздец. — И где будешь теперь жить? — продолжил допрос собеседник, уже окончательно забывший об официозе. Дима поморщился — об этом он ещё не думал. — Сниму квартиру на время ремонта, наверное, — предположил он. — Я тебе перезвоню, не кисни, все решаемо, — уверенно заявил Даниил и бросил трубку. Дима прошлёпал обратно в спальню, чтобы продолжить поиски сухой одежды: фигуру он, конечно, поддерживал и выглядел достаточно эффектно, но убивать соседей все же желательно хотя бы в брюках — меньше замарается… Он потратил четыре минуты и несколько тысяч нервных клеток, пока собрался, и, уже натягивая на ноги обувь, вновь услышал трель. — Дима, слушай, — затараторил Даниил, стоило только принять звонок, — у Влада квартира пустая есть в центре, он сказал, что ты можешь жить там, сколько потребуется. Согласен? Дима мог позволить себе снимать любое жильё, но удержаться от искушения заглянуть во владения Влада было выше его сил, поэтому он, не раздумывая, выпалил: — Конечно! — Отлично, — воодушевился Даниил и, спохватившись, добавил: — А насчёт ремонта я сейчас спрошу у строительной бригады, может, чего посоветуют. — Ага, — кивнул он, хоть собеседник его и не видел. — Спасибо, Даниил. — «Даниил», я тебя умоляю, — поправили его из трубки. — Скинь свой адрес смской, водитель через час ключи завезёт и поможет тебе переехать. Всё, давай, держи хвост трубой, только не убивай соседей — тебя посадят, а у нас с тобой контракт! Даниил громко расхохотался, довольный своей шуткой, и Дима тоже невольно улыбнулся: — Хорошо, я понял, я всего лишь набью им морды, за это надолго не упекут. Спасибо, что выручил. Засовывая мобильник в карман, он усмехнулся: Даниил, простой и открытый парень, даже представить себе не мог, какими мотивами руководствовался Дима, когда согласился на его предложение. Кусать руку, которая протягивает хлеб, было очень подло. Очень. Но об этом он подумает позже — сначала он должен разобраться с потопом. Квартира оказалась действительно нежилой: она была полностью меблирована, чистая, тёплая, но необжитая, какая-то… безликая. В ней не отражался её хозяин, и это вызывало лёгкое разочарование. — Я бываю здесь крайне редко, приезжаю, только если не могу доехать до дома, — негромко объяснял Влад, водя его по комнатам и показывая, что где находится. Влад, решивший лично познакомить Диму с его временным пристанищем, подъехал сюда, когда коробки с вещами уже начали выгружать из машины, и теперь, избегая прямых взглядов, держался подчёркнуто вежливо. Дима едва сдерживался, чтобы не вдавить этого невозмутимого человека в ближайшую поверхность и не впечататься в его губы поцелуем, чтобы стрясти с него демонстративную холодность. Но вокруг сновали грузчики, и обстановку никто не назвал бы подходящей. — А ванная? — невинно захлопал ресницами Дима, внутренне посмеиваясь: игра в кошки-мышки с каждым днём увлекала его всё больше, и бедная мышка, он чувствовал, очень скоро попадётся в сделанную для неё ловушку. — Ванная? — насторожился Влад. — Ванная. Покажите мне её, пожалуйста, там мы ещё не были. Соколовский нахмурился, очевидно, чуя какой-то подвох, но всё же покладисто кивнул и направился в коридор к одной из дверей. — Душевая кабинка! — умилился Дима, заглянув через плечо Влада в ванную, и решительно затолкал его внутрь помещения. Плотно прикрыв за собой дверь, он прижался к Владу со спины, мгновенно дурея от близости, и выдохнул ему в ухо: — О-бо-жаю душевые, вы ведь тоже, господин Соколовский? — Они удобные, — выдавил из себя тот, каменея в объятиях. — Оч-чень удобные, — с придыханием подчеркнул Дима и вжался всем телом. Он с нажимом провёл ладонями по бёдрам Влада, ловя лёгкую дрожь, прокатившуюся по ним, и продолжил ещё более тихим, интимным тоном: — Правда, эта кабинка поменьше, чем на ипподроме, но мы здесь поместимся, обещаю… Словно невзначай, он прошёлся кончиками пальцев по уже заметно вздыбившейся ширинке. Соколовский грубо стряхнул с себя его руки и вылетел из ванной, бросив на ходу: — Мне пора на работу, надеюсь, вам здесь понравится. Ключи на столе на кухне. Дима ухмыльнулся, когда услышал, как громко хлопнула входная дверь. Влад вновь — в очередной проклятый раз — сбежал. Но вернётся. Очень скоро вернётся, Дима готов был поручиться за это. Посреди ночи он проснулся от скрипа пола. Открыв глаза, он вгляделся в полумрак — и замер: Влад стоял перед кроватью, быстро сдирая с себя одежду, и его белоснежная кожа сияла маяком в слабом свете фонарей с улицы. Дима прикрыл веки, притворяясь всё ещё спящим. Влад юркнул под одеяло ему в ноги, нетерпеливо стянув с него нижнее бельё. «Парень то на пределе», — довольно отметил про себя Дима, но с губ тут же сорвался невольный вздох от того, как многообещающе прошёлся гибкий язык вверх по внутренней стороне бедра. Влад, видимо, окончательно растерявший свои принципы и напускную холодность, полез ещё выше, и это желанное прикосновение тут же плеснуло жаром в низ живота. Внутри всё сладко сводило от одного только понимания, что это наконец-то свершилось, а ощущения захлёстывали волной, и Дима откинул одеяло, чтобы увидеть, впитать в свою память момент. Влад не был умелым любовником, но страстным, открытым, готовым приносить удовольствие — это возбуждало даже сильнее, чем опытность. В жизни Димы было много минетов, но этот определённо станет лучшим. Дима потянулся рукой к волосам Влада, но тот, вдруг отстранившись, сел на кровать и сыто облизнулся. — Если ты опять попытаешься сбежать, я тебя убью, — охрипший голос, вместо того, чтобы прозвучать угрожающе, сбился в конце фразы на разочарованный выдох. А Влад навис сверху на вытянутых руках и прошептал: — Не могу больше терпеть Дим, возьми меня. И Дима с предвкушением опрокинул его на кровать. В душевой кабинке они потом действительно поместились вдвоём. Влад опирался руками на стену, прогибаясь в пояснице, и крупно вздрагивал. По его спине стекал пот, смешиваясь с каплями воды, волосы липли к лбу, а пальцы скользили по кафелю, искали, во что вцепиться, за что удержаться. Он подставлял плечи под поцелуи, откровенно выпрашивал их, и Дима уже не помнил, кто он сам, что он, где он — единственное, что он помнил, так это то, что Влада нужно ласкать, нужно быть мягким с ним, потому что он жаждет именно этого. За несколько часов они сбили всё бельё на кровати, проверили на прочность кухонный стол и комод в прихожей, а Влад никак не хотел выпускать его из объятий, вновь и вновь заставлял его ехать крышей и жадно брать всё, что предлагают. Этот голодный, пылкий парень отдавался так самозабвенно, что отказаться от него было невозможно. Влад выгнулся, Дима провёл кончиками пальцев вдоль позвоночника до сладких ямочек на пояснице, приник губами к рельефно выступающим позвонкам — бездумно, на одних только инстинктах, предвосхищая каждое движение Влада, угадывая каждое его желание. В том, как они чувствовали друг друга, было что-то магическое. В глубине души Дима понимал, что так не должно быть. Что так он потеряет самого себя. Вот только почему-то его не пугала мысль о том, что он настолько глубоко может погрузиться в чьё-то сознание. И открыть своё. *** Вторая странная весна Какой странной оказалась весна. Ремонт в квартире закончился всего месяц назад, и тогда же Дима, прижимая к себе задыхающегося от возбуждения Влада, велел: — Ключи от моего дома на столе, не забудь их. Тот кивнул смазанно, словно уже не понимал смысл сказанных слов. Он так легко терял голову от простых ласк… И всё же ключи перед уходом забрал. Какой восхитительной получилась весна. Земля давно просохла, спряталась под ярко-зелёной травой, на деревьях набухли почки, и уже совсем скоро начнут цвести цветы. Может быть, весна на самом деле была такой же, как и тысячи лет до того, вот только Дима впервые ощущал её так остро. Ему казалось, что он цветёт вместе с ней. В новой конюшне, большой, светлой, было уютно, и теперь Дима с удовольствием оставался в ней до вечера, перебрасываясь беззлобными колкостями с Олегом и помогая ему в его простой и, одновременно, такой сложной работе. — Перерыв! — провозгласил Дима и, упав на деревянное, за день нагретое солнцем крыльцо, не удержался от полу-откровения: — Какая странно прекрасная весна. Никогда не думал, что она бывает такой… — Дим, ты выглядишь так, словно наконец-то постиг смысл жизни, — шутливо пихнул его в бок Олег. — Просто признайся, что ты в кого-то влюбился! — Я не влюбился, — возразил он и сделал вид, что залюбовался закатом. В эту прекрасно-странную весну не всё шло гладко. Они с Владом самозабвенно кувыркались в постели и изредка, когда тот мог остаться до утра, готовили друг другу незамысловатые завтраки, но едва ли их можно было назвать по-настоящему близкими людьми. Влад подхватывал любые фантазии и с упоением воплощал их в реальность, вот только в мир свой не впускал, по-прежнему оставаясь книгой, открытой на одной и той же главе. Дима твердил себе, что его это устраивает. Он ведь просто хотел победить и цели своей добился. Он не влюбился, нет. Потому что в противном случае всё получится плохо, ведь Влад принадлежал ему лишь телом, но душу свою оставлял дома. Вкладывал своё сердце в крохотные ручки сына и, наверно, аристократически узкие, холёные ладони женщины, с которой спал, женщины, которую Дима ненавидел, хоть и пытался не признаваться в этом даже себе самому. Дима не мог влюбиться, потому что иначе он влип, увяз, погряз в отношениях, которые в конечном итоге принесут ему лишь боль. Ведь только вчера Влад сказал ему: — Я люблю Максима так сильно, как, я думал, вообще не способен любить. Ведь вчера Дима спросил: — А свою жену ты любишь? Ведь вчера Влад однозначно ответил, пусть и с некоторой заминкой: — Да. Ведь Дима не мог себе позволить влюбиться. По крайней мере, именно в этого человека. В эту странную, слепяще яркую весну Дима посвящал все свои победы одному идолу. А идол сидел в VIP-ложе неподвижно, поедая его горящим взглядом, и этот взгляд гнал Бикбаева вперёд, подстёгивал, и Взрыв тоже взлетал над землёй, зачарованный чужой страстью к победе. И восхищение толпы лилось на них как из рога изобилия, сверкали вспышки профессиональных фотоаппаратов, интернет и печатные издания лопались от восторженных отзывов, а предложения работы разрывали электронную почту, но Дима от всех отказывался, повторяя себе, что условия его действующего контракта самые выгодные, и что гонорар, предлагаемый Александром, самый крупный. А Влад, водя дрожащими губами по его шее, шептал в их (на самом деле непростительно редкие) совместные ночи: — Хочу тебя… И Дима отклонял одно предложение за другим, старательно отгоняя от себя мысль, что он рушит своё будущее ради настоящего, от которого в итоге останется лишь пепел разочарования. Он боялся думать об этом. *** Второе странное лето За странной, непривычно яркой весной, пришло странное, неестественно жаркое лето. И вроде бы градусник показывал обычную температуру, но Дима понимал: это лето действительно странное, слишком жаркое. Это было лето с короткими ночами, наполненными приглушёнными стонами и признаниями в зависимости, это было лето с украденными выходными на арендованных яхтах, опухшими от поцелуев губами и жадным шёпотом, повторявшим, что волшебство, происходящее между ними — лучшее, что можно испытать в жизни. Дима этому шёпоту верил. Это было лето его триумфа, зенита его славы, его побед, все из которых он складывал к ногам Влада. Это было его лето. — Тебе не тесно у нас? Меня конкуренты задолбали уже, каждый раз, когда сталкиваюсь с кем-нибудь по работе, ехидно спрашивают, когда уже мы построим нормальный ипподром, достойный Димы Бикбаева. Говорят, нам должно быть стыдно, что мы держим тебя в таких дерьмовых условиях, — Даниил активно жестикулировал, размахивая палочками, и вроде бы шутил, но за лёгким тоном сквозило беспокойство. — Ты ведь помнишь, что твой контракт с нами — наиболее выгодный? Соколовские боялись, что он уйдет. У них в головах вместо мозга были машины для подсчёта купюр, хоть изредка они и проявляли абсолютно человеческие эмоции, ведь Даниил в своё время протянул руку помощи. А теперь он сидел перед Димой, и в глазах его — поклясться можно было — стояли знаки доллара вместо зрачков. — Меня все устраивает, — заверил Дима с беспечной улыбкой. — Даниил, я привязан, в первую очередь, ко Взрыву, а большие площадки мне давно наскучили. Что я там не видел? Услышав тихий выдох облегчения, Дима едва не рассмеялся, ведь бедняга Даниил даже не подозревал, что на самом деле держит его здесь. Отзывчивое тело, выгибавшееся под ним так страстно, что весь воздух из лёгких выходил каждый раз. Ради возможности прикасаться к этому телу он мог бы пожертвовать чем угодно. В это лето ароматы трав и цветов кружили голову сладостью, звёзды слепили своим сиянием, и Дима был влюблён — влюблён! — вот только не в Влада, а в жизнь. По крайней мере, ему отчаянно хотелось верить именно в это. Ведь однажды, уже в конце этого незабываемого лета, он всё же попросил Влада перед тем, как привычно упасть перед ним на колени и расстегнуть его ширинку: — Сними кольцо, пожалуйста. Оно напоминает мне о том, что ты не свободен. А Влад как-то ломко усмехнулся: — Мне тоже. Но кольцо не снял. Третья странная осень Какой странной получилась осень. Диме казалось, что он умирает вместе с природой, засыпает до тепла в следующем году. Ему хотелось верить в это, но на самом деле он вряд ли когда-нибудь проснётся, умерев в эту странную, горькую осень. Какой горькой получилась осень, в которую однажды он застал у стойла Взрыва хрупкую брюнетку с тёмными глазами, и она чарующим меццо-сопрано уточнила, отводя взгляд: — Дмитрий Бикбаев? Он кивнул, ощущая, что ровно с этого момента начинает умирать, пусть на календаре и всего лишь начало сентября. Он всегда верил, что умрёт быстро, в вихре погони за очередным рекордом, но судьба внесла свои коррективы — и убивала его медленно, отрезая, замораживая по кусочку. — Я могу занять немного вашего времени? — вежливо осведомилась красавица, и он снова молча кивнул. Он боялся открыть рот. Если он откроет сейчас рот, то закричит. А потом убьёт, разорвёт, раскрошит в пыль эту красивую молодую женщину, которая официальными обязанностями и золотым ободком на тонком безымянном пальце отбирала у него то, что он хотел иметь только для себя. — Я бы хотела попросить у вас совета… — произнесла собеседница, имя которой он (намеренно) не запомнил, хоть она и представилась. — Вы ведь уже несколько лет работаете на Александра? И он в очередной раз кивнул, вцепившись пальцами крепче в поводья. Пока эта женщина мелькала лишь в отвлечённых разговорах, она казалась ему эфемерной, ненастоящей. А сейчас она стояла здесь, напротив него, и угроза, исходившая от неё, была абсолютно реальной. Она угрожала его тайному счастью. Она была его медленной смертью. Смерть вдруг тихо спросила, глядя куда-то за горизонт: — Скажите мне, Дмитрий, что вы боялись бы потерять больше всего на свете? В этот миг Дима впервые задумался о том, что он не одинок в своих страхах. И что, наверное, этой ухоженной, красивой, законно владеющей сердцем Влада женщине тоже плохо и тяжело. Поэтому он честно ответил ей: — Смысл жизни. Она, рассеянно попрощавшись, ушла. Так и не взглянула в лицо ни разу. А у него застучали зубы. Должно быть, от холода. ** — Дим, ты счастлив с ним? — спросил как-то раз Олег, когда они сидели вдвоём в баре в один из воскресных вечеров. Такие посиделки в свободные вечера стали для них почти еженедельной традицией, и их можно было бы назвать друзьями, но Дима никогда не упоминал о Владе, поэтому он нервно дёрнулся: — С кем? — Не знаю… — вздохнул Олег. — С кем-то, из-за кого ты то сияешь как солнце, то ходишь как в воду опущенный. Это ведь семейный человек, да? — Почему ты так решил? — тянул время Дима, чувствуя, как все внутренности покрываются льдом. Неужели люди читали его, как раскрытую книгу? — Скажи мне, с кем ты проводишь выходные и праздники? Олег безжалостно прицелился этим вопросом в самое слабое место в броне Димы, и тот задохнулся от удара. — Вот именно, ни с кем, — почти зло ответил за него Олег и припечатал: — В одиночестве, потому что у человека, который дорог тебе, есть кто-то, кому он приносит тебя в жертву. Дима молча опрокинул целую стопку, и алкоголь обжигающей волной понёсся по пищеводу, словно пытаясь растопить собой лёд внутри него. Что же за проклятая осень? Почему же до спазмов в горле горько понимать, что осенью всё вокруг умирает? ** В очередной день скачек на парадном круге Дима поднял голову, чтобы словить взгляд человека, ради которого он побеждает — а тот в ответ не посмотрел, поглощённый незамысловатой беседой с голубоглазым ребёнком, сидящим у него на коленях. В тот день не получивший привычного благословения Бикбаев, не войдя даже в первую десятку, уронил всю статистику, все ставки до нуля, и на него вылился концентрированный гнев в СМИ. Он листал посты и комментарии на спортивных сайтах, не понимая ни предложения, ни буковки, а входная дверь его квартиры буднично хлопнула, впуская внутрь человека, которого он… Ненавидел. Хотел. Мечтал уничтожить. Обожал. Влад, войдя в комнату, бросил пиджак на подлокотник дивана и расстегнул рубашку, прямо заявляя этим о своих планах на как всегда короткий вечер. Дима машинально следил за его действиями, но не двигался, ощущая себя примороженным к месту. Смертельно больным. — Огорчён проигрышем? Это тоже результат. Ты знаешь, сколько мы поимели с твоего поражения? — цинично усмехнулся Влад и, сев на пол перед ним, стянул с него джинсы вместе с нижним бельём. — Сотни тысяч, Дима… Губы Влада были проклятьем Димы. Они сводили с ума одним прикосновением. Язык Влада равнодушно молол пустую чушь, но ласкал умело, и руки сами потянулись к русой макушке. Теряясь в запретном, почти болезненно остром наслаждении, Дима отчаянно верил, что даже его проигрыши имеют смысл. Влад, отстранившись, с пьяной улыбкой прошептал: — Возьми меня грубо, прямо сейчас — я хочу, чтобы ты перестал сдерживаться, тебе это понравится… Но Дима всё равно растёр между дрожащих пальцев смазку. Ведь он помнил, что Влад любит, когда нежно… ** А осень всё не заканчивалась. Не заканчивались дни, когда в ложе для особо важных персон Влад держал на коленях Максима, и Дима даже не уловил тот момент, когда на соседнем кресле воцарилась хрупкая темноглазая брюнетка, злорадно улыбающаяся миру — а Диме казалось, что лично ему. Оглушительные победы чередовались с позорными поражениями, но Влад, задыхающийся вожделением во всё более редкие совместные ночи, ни в чём не упрекал. — Значит, тебе безразлично? — уточнял Дима, целуя белоснежные бёдра и проталкиваясь пальцем в покорно раскрытое тело. — Проигрыши вечного победителя даже более выгодны, — рвано объяснял Влад, с готовностью подаваясь навстречу, позволяя вырываться несдержанно громким стонам. Дима имел Влада во всех буквальных смыслах, на всех поверхностях, во всех позах. И всё никак не мог отделаться от ощущения, что на самом деле имеют его. Во всех смыслах, даже переносных. Он не понял, не зафиксировал в своем сознании тот миг, когда он из охотника, решившего поиграть со своим обедом, превратился в жертву, загнанную в угол. ** Дима смотрел в большое, до блеска вымытое окно уютного семейного кафе и думал о том, что эта проклятая тяжёлая, резиновая осень доведёт его до ручки. Дверь в кафе открылась, впуская внутрь молодую красивую брюнетку, и он спрятал мелко задрожавшие руки под стол. — Спасибо, что согласились прийти, Дмитрий, — вежливо пропела жена Влада, усаживаясь напротив. — Я думаю, вы догадываетесь, почему я попросила вас о встрече. — Не имею ни малейшего понятия, — Дима улыбнулся как можно шире, искренне надеясь, что его улыбка не похожа на оскал. — Но когда просит кто-нибудь из семейства Соколовских, разве я могу отказать? Вы — мои работодатели. — Будь моя воля, вас бы и близко не подпустили ни к Взрыву, ни к нашей семье… — резко бросила собеседница, повелительным жестом подзывая официанта. — Но разве меня кто-то послушал? — Я вызываю такую неприязнь даже заочно? — съехидничал он, хотя ему казалось, что от внутренней дрожи он уже трясётся всем телом. Он боялся эту женщину, ненавидел её и завидовал ей, потому что чувствовал, знал: она для Влада главнее, она его жена, мать его обожаемого ребёнка, и если она решительно возьмётся за дело (а она уже взялась, раз пришла сюда), то он проиграет самый важный этап в скачках своей жизни, не придёт первым к финишу, останется позади. Он не выйдет победителем на этой дистанции. Жена Влада откровенно разглядывала его, и в её глазах отчётливо отражались его страх, ненависть и зависть. Или они были её собственными? Когда официант принял заказ, — кто бы сомневался, что эта холёная красотка закажет лишь чашку кофе без сахара, — она сложила руки на груди и зло процедила: — Я вас ненавижу уже почти полжизни и даже не преувеличиваю, когда говорю это. Дима делано усмехнулся. Знала бы она… Женщина, немного подавшись вперёд, добавила с тонкой, но какой-то горькой усмешкой: — Я вот всё смотрю на вас и не могу понять: ну что же в вас такого потрясающего, что Влад цепляется за вас с четырнадцати лет? Чем же вы можете так покорить? — Не понял, — удивлённо поднял брови Дима. — С каких четырнадцати лет? Она, так и не выпрямившись, поражённо застыла на несколько долгих секунд. — Так вы не в курсе? — наконец уточнила она и вдруг начала смеяться. — О боги, вы даже не знали ничего! Она громко, некрасиво хохотала, откинувшись на спинку стула, и её смех всё больше походил на истеричный. Дима наблюдал за ней с недоумением, но слов не находил. С четырнадцати лет? Так Влад всё-таки был его фанатом? Но он ни разу не обмолвился об этом, он практически ничего о себе не рассказывал. Скрытный, малоразговорчивый, он сразу замыкался, стоило только попытаться его расспросить. Влад не впускал в свой мир, и Дима с этим уже давно смирился. — А впрочем, к чёрту всё, — хлопнула ладонью по столу женщина, когда справилась с приступом ненатурального смеха. — Вообще не понимаю, зачем я сюда пришла. Влад не пожелал с вами откровенничать, а значит, не так уж вы и важны для него сейчас. Секс — не повод для знакомства, да? В ее тёмных, как застоявшееся болото, глазах теперь читались лишь насмешка и самоуверенность: она осознала собственное превосходство над соперником. Она пересечёт финишную черту первой. — Победа будет за мной, Бикбаев, — повторила она вслух мысли Димы, грациозно поднимаясь со стула. — Он вас не любит — всего лишь спит с вами. Но и это долго не продлится, обещаю вам. Всего вам доброго. И ушла, гордо подняв голову. А Дима ещё полчаса сидел, уставившись в нетронутую чашку с чёрным, крепким кофе. Со всей неизбежной чёткостью он теперь понимал, что на этой дистанции он уже вышел на финишную прямую. И при этом безнадёжно отстаёт от потенциального победителя скачек. Влад пришёл в его квартиру лишь через две недели — впервые за всё это время их разлука так затянулась. Он прокрался в спальню и, бесшумно раздевшись, забрался под одеяло. Дима не спал — лежал, невидящим взглядом уставившись в потолок, но в темноте Влад этого не заметил. Влад нежно целовал в подбородок и шею, тёрся носом об его скулу, едва слышно нашёптывая: «Как же я скучал по тебе, как же мне тебя не хватало…» Дима не двигался, не находил в себе силы двинуться, потому что внутри всё заледенело какими-то странными острыми осколками, больно режущими рёбра, если шевельнуться или сделать слишком глубокий вдох. Влад обнял его и, прильнув губами к плечу, мгновенно заснул. А он лежал, бездумно считая тусклые блики света на потолке и слушая ровное, сонное дыхание человека, который просто спит с ним. В самом буквальном смысле. Медленная смерть отбирала у него душу по кусочкам, отгрызала куски плоти, заставляя его скрипеть зубами от боли без надежды на хороший конец. За пределами этой квартиры у Влада была целая жизнь, которую он не хотел делить с Димой. А сам Дима глупо заигрался в догонялки, не задумываясь о том, что он влезает в чужую семью. И что однажды за эту подлость ему придётся платить разбитым сердцем. *** Третья странная зима Тяжёлая, дурная осень наконец-то закончилась, но Дима не хотел, чтобы зима была такой же. Поэтому однажды он попросил Влада, когда тот лежал рядом на кровати и целовал его пальцы: — Расскажи мне о своей жизни. Сколько лет ты знаком со своей женой? Почему вы вместе? Влад бросил на него настороженный взгляд, но ответил на удивление развёрнуто: — Мы знакомы с младшей школы, за одной партой сидели. И как-то… Полюбили друг друга. Потом наши отцы хотели объединить капиталы, а родственные отношения — прочнее. В принципе, дело и так шло к свадьбе, просто поженились мы немного раньше, чем планировали. Вот и всё. Дима хмыкнул: типичная история тепличных детей, укутанных в вату, укрытых от сильных переживаний заботливыми родителями. Такие дети обманывают себя взращенными привычками, принимают их за любовь, а когда сталкиваются с настоящей страстью, теряются… Он вспомнил горящие ненавистью тёмные глаза. Нет, та женщина всё-таки любит Влада, она хочет удержать его, её чувство осознанное. А чувство самого Влада? — Когда ты впервые увидел меня? — осторожно спросил он в надежде, что на сегодня Влад ещё не исчерпал лимит откровенности. Тот задумчиво улыбнулся, и взгляд его стал размытым, мечтательным. Он придвинулся ближе и начал медленно целовать бёдра Димы, словно пробуя на вкус, заново знакомясь. Заставляя ехать крышей. — Мне было четырнадцать… Ты в первый раз стал чемпионом страны, смотрел вызывающе с обложек всех спортивных и не спортивных журналов, с экранов телевизоров, с афиш, такой молодой, красивый, сильный… — тихо делился он между поцелуями, пока Дима плыл по волнам пока ещё лёгкого, тягучего дурмана. — Даниил, когда узнал, что я восхищаюсь тобой, привёл меня на ипподром. Ты был похож на божество, живое олицетворение победы… Я хотел стать победителем, как ты. У меня твой плакат висел до первого курса университета. Что-то подобное Дима и ожидал, но слова Влада всё равно звучали музыкой в ушах, а его прикосновения отзывались внутри сладкой дрожью. — А дальше? — допытывался он, уже жмурясь в предвкушении более жарких ласк, которые обязательно последуют за этой неторопливой прелюдией. — Дальше учёба, женитьба, работа, рождение ребёнка… Я следил за твоими успехами постольку-поскольку, я ведь уже вырос… Затем ты пропал на год, ничего о тебе не было известно, — горячие руки и губы трепетно касались тела, но откровения по-прежнему лились потоком сквозь рваные глубокие вздохи. — А потом папа сказал, ты будешь отвечать за Взрыва, я еле дождался открытия сезона. Вблизи ты оказался абсолютным совершенством. Невыносимым. Я прежде был уверен, что восхищаюсь тобой, как кумиром, а с тех пор, как пожал твою руку, просто свихнулся на тебе, каждую ночь ты мне снился. А у меня жена, сын, да и мои родные меня не поняли бы, если бы я сказал им правду. Он подполз вверх и заглянул в глаза Димы, уже теряющего себя от возбуждения. — Ты бы видел себя там, в душевой… — едва слышно прошептал он прямо в губы. — Я думал, ты меня отошьёшь, и тогда я рано или поздно справлюсь со своей одержимостью. А ты только улыбнулся, и я понял, что ты разрешаешь мне всё. И в глубине души я надеялся именно на это, вопреки доводам разума. Я схожу с ума по тебе так давно, Дима… Дима потянулся за поцелуем, но Влад вновь отполз и оседлал бёдра. Открытый, наконец-то понятный, по уши влюблённый, он был так прекрасен в своей страсти, что Дима даже забыл прочувствовать всю прелесть своей оглушительной, самой важной победы в жизни. Ведь на самом деле Влад был очарован не красавицей-брюнеткой, нет — он от кончиков волос до кончиков пальцев принадлежал Диме, только ему. Эта дистанция покорится чемпиону страны. Настоящему победителю. Дима помнил, что Влад — весь его, целиком и полностью. Именно эта глупая уверенность в собственных силах вынудила его пойти ва-банк уже через три дня после того, как Влад раскрыл душу. Прижавшись к спине, покрытой испариной после пережитого оргазма, Дима прошептал в аккуратное ушко: — Стригунок, давай поедем на Новый год куда-нибудь вместе? Влад, ещё секунду назад расслабленно растекавшийся в объятиях, вдруг подобравшись, ответил почти резко: — Ты же знаешь, я не могу, это семейный праздник, его отмечают с родными и близкими. — А я тебе не родной и не близкий? — горько усмехнулся Дима, откатываясь на край кровати. Три дня он летал, не касаясь земли, постоянно прокручивал в голове терпкое «я схожу по тебе с ума так давно…» и улыбался этому воспоминанию, как идиот. И ошибался. Никакой из него получился победитель, раз в системе ценностей Влада он не смог занять первую строчку. Влад, повернувшись к нему, притянул его назад к себе и жарко выдохнул в шею: — Дима, ты же понял, что я хотел сказать… Медленно, многообещающе провёл кончиком языка вниз, к груди, видимо, пытаясь отвлечь от неприятного разговора. Внутри вновь закрутилось жгутом возбуждение, но Дима выскользнул из-под дурманящих прикосновений и сел на кровать, опираясь на изголовье. — И всё же? — настойчиво повторил он. Влад, поняв, что его фокус не удался, тоже сел, напряжённо выпрямившись, и на переносице у него залегла маленькая морщинка. — Я не могу, ты же знаешь, — твёрдо сказал он, смело смотря в глаза. — У меня семья, она мне этого не простит. — А я — прощу, как думаешь? — дал ему последний шанс Дима. Влад поднял свою бровь. — Это ультиматум? — угадал он подтекст вопроса. — Да. Диме это решение немного раньше, — до красивых, ненастоящих слов, — стоило нескольких бессонных ночей, но в какой-то переломный момент он осознал, что питается из чужой тарелки объедками. И устал голодать. Влад молча стёк с постели и начал быстро одеваться. Дима наблюдал за его действиями притворно равнодушно, хотя сейчас ему хотелось по-волчьи выть от понимания, как легко от него, победителя, чемпиона, только что отказались. Но говорить им больше было не о чем — Влад свой выбор сделал. Человек, который всего несколько дней назад признался в своей слабости, человек, ради которого Дима Бикбаев побеждал последние два года, аккуратно поправил складки на своей одежде. Подойдя к постели, он наклонился и на мгновение коснулся губами колена Димы в прощальном жесте. — Прости, — глухо произнёс он и бесшумно выскользнул из спальни, квартиры и жизни Димы. Воцарившуюся тишину нарушил отчётливый металлический звон в прихожей — с комода упал комплект ключей от квартиры. Он больше был не нужен человеку, ради которого заказывался. Дима обхватил подушку руками и, уткнувшись в нее лицом, наконец-то завыл в голос, как раненый зверь. Но мягкая ткань поглотила все звуки. Закрытие сезона Дима отметил победой — очередной, бессмысленной, безвкусной. Он подгонял себя и жеребца своей яростью, своей болью и обидой, и эти эмоции тоже оказались отличным стимулом. Вокруг вновь щёлкали вспышки фотокамер, Даниил в искреннем восхищении тряс руку, Александр благосклонно кивал, а Влад, замерший позади своих родственников, вежливо улыбался, старательно избегая прямого взгляда. Рядом с ним стояла женщина, которую Дима ненавидел. Эта женщина, взяв Влада под руку, переплела их пальцы и с кокетливым смехом подставила щёку под поцелуй. Влад коротко прикоснулся губами — ко лбу, как к покойнице. И, резко развернувшись, ушёл, утянув её за собой. И снова захотелось выть, но Дима лишь улыбнулся шире, принимая поздравления. Этой странной, пронзительно холодной зимой он больше не будет ждать в ловушке, в которую загнал себя сам. Никого не будет ждать. Он не будет ждать, он поклялся себе. Наверное, именно потому, что он больше никого не ждал, он сидел с бокалом в руке на диване и смотрел на настенные часы, гулко отсчитывающие последние секунды уходящего года. Когда три стрелки сошлись на цифре 12, за окном начали взрываться яркие вспышки фейерверков, а Дима, не собиравшийся никого ждать, вдруг попросил вслух у неба глупое «пусть он вернётся, пожалуйста». И тут же захлопнул рот, чтобы не поделиться с тишиной ещё каким-нибудь неуместным откровением. Искры крупного салюта ворвались в комнату красно-золотистым светом, и отблеск чьей-то радости заиграл на прозрачном ободке бокала. Дима зябко передёрнул плечами: до чего же холодной выдалась зима, неуютной, он устал уже мёрзнуть. В глубине души он понимал, что его претензии к погоде и температуре несправедливы — зима была такой же, как и обычно в этом городе, а квартира прекрасно отапливалась. Мёрз он не снаружи. Стрелки неумолимо побежали по циферблату дальше, фейерверки давно погасли, и Дима поставил бокал на стол, чтобы лечь в постель и, может, там всё-таки согреться. Он поднялся на ноги, когда дверной звонок резко разлился весёлой трелью на всю квартиру. Он застыл, боясь довериться собственному слуху. Но звук не исчез — кто-то настойчиво требовал открыть дверь и впустить, кто-то был абсолютно уверен, что его здесь ждут. И Дима бросился в прихожую, едва не запнувшись несколько раз об собственную ногу, чувствуя, как внутри разгорается огонь надежды, мгновенно растопивший лёд беспросветного одиночества — Дима ровно с этого момента поверил в новогодние чудеса. «Влад!» — собирался поприветствовать он своего долгожданного гостя, но, распахнув дверь, проглотил имя, которое мечтал произнести. — Я так и знал, что ты кукуешь один, пялясь в окно на праздник, который обходит тебя стороной, — заворчал Олег прямо с порога. — Давай одевайся, памятник скорби, поехали с нами отмечать Новый год. Огонь внутри тут же погас, а лёд вновь сковал всё тело. Дима никогда не верил в чудеса — не стоило и начинать. — Я не хочу никуда, — мотнул он головой. — А я тебя не спрашиваю, что ты там хочешь. Ты просто идёшь со мной, — уверенно парировал Олег, на ходу снимая обувь. — Не желаю слушать твои возражения. Дима не сдвинулся с места, и друг подошёл к нему вплотную и, заглянув в глаза, тихо произнёс: — Кто бы ни был тот человек, он тобою пренебрегает, ну и чёрт с ним. Скажи мне, Дима, почему ты сам собой пренебрегаешь? Ты тоже собой не дорожишь? Это ёмкое и жестокое «тоже» стряхнуло с него оцепенение, внезапно пробуждая здоровую злость. Влад им не дорожит — и чёрт бы с ним, правильно сказал Олег. Но Дима-то почему тоже плюет на себя? — Через две минуты буду готов, — решил он и двинулся в спальню. Новому году — новые стремления! Он проснулся поздним утром от тычка в бок чьим-то острым локтем. Открыв глаза, он обнаружил, что лежит в собственной постели, и рядом спит какая-то хрупкая девушка с чёрными волосами. Откинув край одеяла, он попытался как можно тише выскользнуть из комнаты, но девушка, чутко отреагировав на движение, села на кровати, сонно моргая. — Доброе утро, Дим, — поприветствовала она высоким, довольно приятным голосом. — Доброе, — осторожно откликнулся он, судорожно стараясь вспомнить, как её зовут, и каким образом они вообще оказались в столь недвусмысленной ситуации. Девушка, видимо, поняв его метания, весело рассмеялась: — Ты не помнишь, кто я, потому что к моменту нашего знакомства ты уже был пьян в лоскуты. Не переживай, мне от тебя ничего не нужно, сейчас я пойду, но если ты предложишь мне кофе, это будет плюсом к твоей карме. Простота её восприятия и задорная улыбка подкупали. Он пригляделся к своей случайной любовнице внимательнее и вдруг отметил, что она очень симпатичная, какая-то яркая, полная жизненной энергии и света. — Кофе я тебе предложу и, если в холодильнике остались какие-то продукты, то и полноценный завтрак, — с неожиданной лёгкостью подхватил он заданный тон. — Но всё же представься ещё раз, пожалуйста, я действительно был очень пьян, извини. — Этой ночью ты называл меня своим стригунком, — беззаботно ответила девушка и добавила, лукаво подмигнув: — А вообще я Вика. Первые февральские скачки закончились для Димы и Взрыва третьим местом, но все прекрасно понимали, что Бикбаеву и его верному коню просто нужно войти во вкус — и за ними никто не угонится. Место Влада в VIP-ложе пустовало, и это беспокоило Диму сильнее, чем ему хотелось бы. Тоска скребла острыми стальными когтями по рёбрам: с ней, наверное, придётся мириться не один месяц, но он справится, ведь он всегда так или иначе справлялся со всеми падениями в своей жизни. — Нас теперь немного меньше, чем обычно, — беспечно пояснил после прохождения дистанции Даниил. — Влад с семьёй в Австрии, мы там открыли новый филиал одной из наших компаний. — Понятно, — Дима искренне надеялся, что ему удалось удержать равнодушное выражение на лице. Выть уже не хотелось — только скулить. *** Навязчиво вибрирующий мобильник бессовестно вырвал из царства Морфея глубокой ночью, и Дима, не открывая глаз, раздражённо прорычал в трубку: — Вы на часы смотрели? — Извини, я забыл о разнице во времени, — раздалось в ответ мягкое, и он, тут же проснувшись окончательно, непроизвольно сжал телефон в руке крепче, словно это могло помочь ему удержаться в реальности. — Влад? — внезапно севшим голосом уточнил он. — Здравствуй, Дима, — как-то неуверенно произнёс тот, — хотел поздравить тебя с призовым местом. Еле нашёл здесь онлайн-трансляцию, всё тормозило… Ты был как всегда великолепен. Дима до стрельнувшей боли закусил кончик языка, чтобы удержать в себе рвущееся наружу «я не могу без тебя». — Я не могу без тебя, — Влад едва слышно озвучил слова, которые бились в горле Димы. — Это не проходит, Дима… Можно, я буду тебе иногда звонить? — Приезжай, — наконец выдавил из себя он, — приезжай, к чёрту твои дурацкие звонки. Влад горько рассмеялся. Пятая странная осень Какой чудесной оказалась осень — спокойной, ясной, тёплой. В такую прекрасную осень дышалось полной грудью. — Дим, не забудь, я жду вас в субботу на ужин, — хлопнул его по плечу Олег и подмигнул. — Да как же забыть? Ты об этом зудишь каждый день, — беззлобно подколол в ответ Дима. — Мы придём. — Ну, давай тогда, до выходных, — махнув рукой, Олег исчез в конюшне. Дима направился к машине, на автомате листая список вызовов в мобильном и нажимая на кнопку «Позвонить». Не успел прозвучать и первый гудок, как на том конце провода игриво протянули: — Алло, вы позвонили в квартиру Димы Бикбаева, чем я могу вам помочь? — Уже и хозяина дома не признают! — расхохотался он, отпирая дверцу, и добавил чуть серьёзнее: — Я уже освободился. Нам домой что-нибудь нужно? — Апельсины, — с готовностью откликнулась трубка, — подгузники и прорезыватель для зубов, этот мы уже разгрызли. — Ещё один? — притворно изумился Дима, заводя мотор, и шутливо посетовал: — Вы меня когда-нибудь разорите на одних только апельсинах и погремушках. По миру пустите меня… — Ну прости, сам знал, на что шёл! — рассмеялась Вика и тут же торопливо попрощалась: — Ладно, Дим, целую, я побежала: Аня затихла, это не к добру, наверняка что-то опять грызет или ломает. Дима, попрощавшись, прервал вызов и поместил телефон в подставку на панели. Подгузники и прорезыватели для зубов — какая, казалось бы, удручающая реальность чемпиона страны по скачкам с препятствиями. А Дима вот уже год чувствовал себя по-настоящему счастливым, решая эти маленькие и, в то же время, такие глобальные проблемы своего нового персонального мирка. Контракт с Соколовскими он расторг, когда Олег устроился на другой, более крупный ипподром и заставил его тоже перейти туда. «Ты застрял, Дим, это стагнация, а тебе нужен прогресс», — уверенно заявил тогда Олег, и Вика, сидящая между ними, кивнула в поддержку. Диму ничто уже не держало на прежнем месте работы, поэтому он уволился без раздумий. Даниил хмурился и непривычно пристально разглядывал его в момент подписания соглашения, Александр же подписал документ молча. Лишь на прощание глава клана Соколовских тихо, как-то подавленно сказал: — Я до последнего надеялся, что это неправда. Мне жаль разочаровываться в вас и в себе, Дмитрий Бикбаев. Я изначально сделал не ту ставку. И почему-то Диме показалось, что речь шла совершенно не о контракте. Но он не стал ничего уточнять. Взрыва, неожиданно получившего тяжелую травму в межсезонье, Соколовские отдали через неделю после расторжения деловых отношений и абсолютно бесплатно, хотя Дима предложил им хорошую сумму. «Забери коня и больше никогда не появляйся в нашей жизни», — Даниил впервые был так груб, но Дима вновь промолчал, так и не узнав, что заставило человека, который прежде хорошо к нему относился, так отреагировать. Взрыва он поместил в маленькой частной конюшне за городом и теперь старался приезжать к нему в любой свободный момент. И, наученный горьким опытом, звонил каждый день, чтобы не упустить своего верного товарища, как Птичку когда-то. Два года назад ему казалось, что он умер, но стрелки его часов так и не остановились. Он зализывал раны, принимая новые вызовы, а Вика оказалась легкой, оптимистичной и ненавязчивой девушкой, с которой можно было проводить время в своё удовольствие. Они не собирались создавать семью, с самого начала решив, что их будет связывать только постель, но однажды его любовница пришла и выложила ошеломляющую новость: она в положении. Он тогда впал в ступор на несколько дней, его непрерывно тошнило от ужаса перед ответственностью, которую предстояло теперь нести до самой смерти. Первым, с кем он поделился своими метаниями, был Олег, который сначала, заметив, что его едва не выворачивает, рассмеялся: — А вроде беременный не ты! Но затем посмотрел очень внимательно и, нахмурившись, строго спросил: — Ты ведь не бросишь своего ребёнка? Дима сделал в своей жизни много ошибок, но такой подлости даже не планировал — просто не ожидал, что столкнётся с этим важным вопросом слишком быстро. Оказался не готов к столь серьёзному шагу. В тот же вечер Вика твёрдо сказала: — Я не прошу тебя жениться на мне. Если хочешь, можешь отказаться от отцовства после рождения ребёнка, мне твои алименты не нужны. Но я рожу его, потому что я уже его люблю. И на следующий день Дима надел золотое кольцо на безымянный палец женщины, которая носила в себе его частичку. Его будущее, его ответ вечности — он это осознал, когда в роддоме впервые взял на руки крохотный кряхтящий комочек. «Я — папа», — эта восторженная мысль, затопившая всё его сознание нежностью, почему-то вызвала воспоминание о зимнем солнечном утре, в которое уставший после бессонной ночи человек обнимал своего сына, не видя ничего, кроме его глаз. В тот момент Дима наконец-то понял Влада — и простил его, простил ему, что он выбрал семью, не приехал, когда две странные осени назад Дима попросил его вернуться. Понял, почему он, чемпион и кумир, проиграл красивой, ехидно улыбающейся брюнетке и пацану, ещё даже не выговаривающему звук «р». Он понял Влада, когда тот принёс страсть в жертву браку: теперь Дима поступил бы точно так же, поставь кто-нибудь такой выбор перед ним. И пусть потом пришлось бы жить с дырой в груди каждый день, ведь он до сих пор иногда просыпался посреди ночи, захлёбываясь снами-воспоминаниями о родном теле, выгибающемся под ним, о жарких, бесстыдных поцелуях и об искусанных губах, шепчущих в порыве откровения: «как же мне тебя не хватает…» В такие ночи он выбирался из постели и на цыпочках крался в детскую, чтобы поправить мягкие золотистые волосы дочери и напомнить себе, ради чего живёт. Он честно себе признавался, что не любит Вику, хоть та и стала ему верной спутницей и лучшим другом. Он понимал, что та часть его сердца, которую он мог бы отдать своей жене, уже занята, и никакая разлука с Владом не сотрёт, не сгладит остроту болезненного, глубокого чувства. Но вторая часть его сердца безраздельно принадлежала маленькому невинному существу, сонно сопящему в кроватке, и это стоило всего в мире. В такие ночи он засыпал прямо на полу в детской, бережно сжимая в руке крохотные пальчики самого важного для него человека на свете. И страх, что он теряет время впустую, отступал. Жизнь не прекращается, даже когда разбиваются все мечты. Себя можно отстроить заново, теперь он это точно знал. ** Дима был за рулём, когда телефон неожиданно вздрогнул в подставке, требуя внимания. Дима принял звонок, не глядя на экран, и весёлым тоном поинтересовался: — Ты что-то забыла, дорогая? — Дима, — услышал он чуть хрипловатое, до боли знакомое, и едва не выронил мобильник. — Дима, ты здесь? — повторил Влад нетерпеливо. — Это ты? Он крепче вцепился в руль свободной рукой, отчаянно подавляя внутреннюю дрожь. Он не видел Влада два года и искренне убеждал себя, что яркие, бьющие в солнечное сплетение воспоминания он может пережить, ведь смысл жизни в другом. Но сейчас он слышал родной, глуховатый голос, и ему казалось, что если тот позовёт его за собой… «Аня», — напомнил он себе, и это придало ему силы, позволило ответить почти равнодушно: — Здравствуй, Влад. — Что делаешь? — буднично начал беседу тот, словно такие телефонные разговоры были для них делом обычным. — Еду в центральную аптеку, — так же буднично сообщил Дима, радуясь тому, что собеседник не видит, как крупно дрожат его руки. — Ты заболел? — тут же напрягся Влад. — Нет, моей дочери нужны подгузники и прорезыватель для зубов, — притворно беззаботно пояснил он и замер, вслушиваясь в звуки из мембраны, чтобы уловить реакцию. — Дочь? — голос Влада дрогнул, рассыпался ломко, но через секунду вновь стал почти ровным: — Я не слышал никаких новостей о том, что у тебя появился ребёнок. Дима усмехнулся. Он ревностно ограждал свою семью от внимания посторонних, хоть это и давалось ему, публичному человеку, очень непросто. Своё тихое счастье он не хотел марать грязью неуместного любопытства общественности и берёг Вику и Аню от ощупывающих взглядов и сплетен. Неудивительно, что Влад ничего не знал. — Извини, что не прислал тебе уведомление об этом, — хмыкнул он, ощущая глубокое удовлетворение от того, как нервно, часто задышал Влад в трубку. Словно его накрыл приступ паники. — Мы можем встретиться? — после томительно долгой паузы осторожно спросил Влад. — Зачем? — Дима мельком взглянул в зеркало заднего вида и вновь порадовался, что Влад не видит его бледное от волнения лицо и посиневшие губы. — По… поговорить, — запнулся тот и добавил уже более твёрдо: — Мы ведь давно не виделись. — Не можем, — усмехнулся Дима и попытался сглотнуть горький привкус сожаления, застывший на языке. И отчаянной, острой тоски. Боли. И страха опять стать слабым и безвольным. — Дима, я прошу тебя, давай встретимся и поговорим. Я думал, что так будет лучше для нас обоих, но… Я не могу без тебя, вчера я приехал сюда и подал на развод. Папа в ярости, оказывается, он уже давно знал… О нас с тобой. Сказал, перекроет мне кислород. Даниил тоже бегает по стенам, а вот мама и Карина, кажется, не осуждают… Но ведь это всё неважно, правда? Мы встретим вместе все праздники, которые ты захочешь, — Влад, всегда такой немногословный и сдержанный, сейчас частил, захлёбываясь собственными словами, разрушая стены, которые Дима последние два года кропотливо возводил вокруг своего несчастливого, нежданного чувства. — Не могу, у меня семья, она мне этого не простит, — каким-то не своим, механическим голосом повторил Дима чьи-то чужие оправдания, услышанные им… Когда-то очень давно, когда до него ещё не доходило, какие жертвы требовал от других. Они оба ошиблись четыре странные осени назад. Поэтому Дима добавил немного мягче: — Я люблю своего ребёнка, Влад, и тебе советую вернуться в семью. Это действительно важно, прости, что раньше я тебя не понимал, прости за всё. Хорошего тебе дня. И нажал на отбой. Притормозив на обочине, он спрятал лицо в сложенные на руле руки и закусил щёку изнутри, подавляя просящийся наружу вой. Влад… Влад был здесь, Влад решил всё-таки признаться самому себе и своим близким в том, с чем пытался бороться столько лет. Изнеженный, разбалованный комфортом ребёнок наконец-то повзрослел и готов был идти против течения. И Дима хотел, отчаянно хотел последовать за ним в его решении, каждое тридцать первое декабря в двенадцать часов ночи поднимать бокал с шампанским, не отрывая взгляда от ярких глаз и улыбки на любимых губах. Хотел, просыпаясь по утрам, утыкаться носом в русые, мягкие волосы, хотел ежедневно целовать его пальцы, ступни и колени. Почти четыре года хотел быть с Владом открыто, не прячась, не чувствуя себя лишним, не ощущая себя позорным пятном на репутации примерного семьянина. Но даже если бы ему клятвенно обещали, что от него больше никогда не откажутся, он бы всё равно не смог пожертвовать возможностью каждый день видеть, как растёт его дочь. Как она произносит, улыбаясь пока ещё почти беззубым ртом: «папа!». Как она быстро ползает по дому и иногда бьётся лбом об углы мебели, и Вика в такие моменты захлёбывается слезами вместе с Аней, причитая: «Врачи нам не помогут!», а Дима судорожно чистит осточертевшие апельсины, потому что только они могут отвлечь самых дорогих ему женщин от глупой истерики на ровном месте. Как она пытается сделать свои первые шаги, держась за диван, а Дима на автомате чистит долбаные апельсины, потому что Аня обязательно упадёт, и эти две опять начнут громко рыдать. Как она засыпает у него на плече под его колыбельные. Он помнил запах Влада, вкус его кожи, его тихий шёпот по-прежнему чётко, словно это было вчера. Но ничуть не хуже он помнил все этапы жизни дочери, ведь отцом он стал поздно, отгулял своё и созрел для самого глубокого, настоящего и вечного чувства в жизни человека — любви к своему ребёнку. И он готов был положить на алтарь счастья Ани свою страсть к Владу и всего себя до последнего вздоха. Он прикусил палец, вспомнив, что и у Влада есть ребёнок. Влад обожал Максима. А сейчас отказывался от возможности видеть сына ежедневно ради него, Димы. Вот только теперь им обоим нужно было остаться в семье и не рушить мирки своих детей. А жёны… С жёнами рано или поздно они смирятся. Он ударился лбом об руль, чтобы прийти в себя и больше не раскисать. Завёл мотор. Он справится. Всегда справлялся. ** — Спасибо, что обратились к нам, не болейте, — дежурно улыбнулась аптекарь, и Дима вежливо растянул губы в ответной улыбке. Сжимая в руке два пакета (апельсины очень удачно продавались в ларьке возле центральной аптеки города), он выходил из здания, когда кто-то впечатался в него на бегу, заставляя выронить покупки. — Извините, пожалуйста, — машинально отреагировал он, отходя в сторону. — Это ты извини меня, Дима, — откликнулся слишком знакомый голос. — Я спешил найти тебя, но пробки задержали. Дима в надежде, что ему померещилось, медленно обернулся и застыл, не в силах пошевелиться от неверия и… Радости, волнения, страшного опасения, что это мираж. Влад стоял на расстоянии вытянутой руки и неуверенно улыбался, по-собачьи преданно ловя взгляд. В его огромных, потускневших глазах плескались всепоглощающая тоска, восторженное обожание и робкая просьба. — Дима… — тихо позвал он и, шагнув навстречу, утыкнулся тёплым носом в щёку, сжал в объятиях так крепко, что дыхание сбилось. — Я так тебя люблю, прости меня, пожалуйста, прости, мы всё сможем, мы со всем справимся, только прости меня… От него пахло чем-то свежим, до кома в горле родным, щемяще нежным. От него пахло смятыми, влажными простынями, бьющими по плечам струями воды в душевой, долгими часами ожидания в опустевшей, ледяной квартире, душной ревностью и проглоченными слезами — ведь мужчины никогда не плачут. От него пахло любовью, которую Дима у неба не просил. Дима, задыхающийся этим запахом, стоял, не двигаясь, лишь краем ускользающего сознания слыша чьё-то высокое женское: — У вас пакет лопнул! А по асфальту катились ярко-оранжевые апельсины, и порывистый осенний ветер, срывая насыщенно-жёлтые листья, ронял их на мягкие волосы Влада. Вокруг летала тонкая паутина, оседая на безвольно разжатых пальцах, воздух сгущался, сжимая лёгкие. Дима сделал глубокий вдох, впуская в себя забытые мечты. Упругие губы прикоснулись к его подбородку, и сердце забилось так, словно хотело проломить рёбра и вырваться к долгожданному теплу, чтобы наконец-то отогреться. Он медленно моргнул, стараясь прогнать иллюзию, выбившую из него все силы, но горячий шёпот не исчез. Опалил ухо честным: — Я люблю тебя, Дима… Он открыл рот в попытке глотнуть кислорода, словно застывшего в пространстве. И не мог пошевелиться, не мог ни оттолкнуть Влада, ни притянуть его к себе. Ничего не мог. Словно только что умер. Или воскрес. А вокруг царила пятая странная осень, заставившая его чувствовать себя невероятно живым, заставившая его уловить в белом шуме стук собственного сердца. Кто-то из прохожих нечаянно наступил на апельсин, и тот лопнул с громким влажным звуком. Влад припал к его губам, нагло раздвинув задеревеневшие губы Димы, проскользнул в рот. Кто-то в изумлении воскликнул: — Это же Дима Бикбаев и младший сын Александра Соколовского! Знакомо щёлкнул фотоаппарат. И ещё раз. И ещё. Влад, тесно прижимая к себе, жадно целовал, не стесняясь ни себя, ни прохожих, ни журналистов. Дима зажмурился, задыхаясь ужасом и неуместным, острым, всё ещё не пережитым счастьем быть рядом с Владом, ощущать его. Отравляться им и верить ему. Мысленным взором Дима видел твёрдо шагающую на тонких ножках Аню, надёжно вцепившуюся маленькими пальчиками в чью-то узкую ладонь. Образ дочери отчаянно пытались выдавить из разума глубокие, откровенно голодные поцелуи, возрождавшие былую страсть. В ясном, насыщенно-голубом сентябрьском небе вдруг прогремел настоящий, по-летнему оглушительный гром. Дима зажмурился ещё крепче, когда нервные пальцы, пробравшись под его футболку, начали гладить кожу, мгновенно покрывающуюся мурашками. Кто-то наступил ещё на один апельсин и теперь громко сыпал проклятиями. Кто-то отправлял снимки в издательство, надеясь заработать на сенсации. Кто-то осознал, что прятаться всю жизнь невозможно. Кто-то дома ждал папу и мужа, который принесёт любимые фрукты. Кто-то читал заявление о разводе и уже понял, что даже дети не помогут сохранить чувство, если оно никогда не существовало. Кто-то получил новую дорогую игрушку от дедушки и ещё ни о чём не догадывался. Кто-то стоял на обломках своей старательно склеенной реальности и не знал, что делать дальше. Какой странной, счастливо-страшной оказалась осень, к которой кто-то был не готов. Какой странной, счастливо-страшной оказалась жизнь. Да я бы мог, конечно, отпустить тебя, но это не поможет, чужому горю ведь простить меня мой дом уже не сможет. Расстаться можно и любя, боль рассосётся понемногу, вот только обманув себя, мы обмануть не сможем Бога…