Часть 1
22 ноября 2020 г., 14:54
Примечания:
Внимательно прочтите шапку перед прочтением.
Мир действительно взят условный, для достоверности с Китаем и китайской культурой автор взял на себя смелость изменить основные названия из мира Кассандры Клэр для лучшего восприятия.
Поэтому Дом вместо Института, Старшая сестра и Небесное царство. Сумеречные Охотники - дитя Небесного царства.
Спасибо за опечатки, если увидите непотребство, ткните в публичку, хорошо? Спасибо!
Ван Ибо рожден Сумеречным Охотником. В его крови Небесная благодать, сладкая, жгучая, несокрушимая; соцветия рун на его теле — продолжение благодати, клеймо праведности и защиты.
Ван Ибо рожден защищать. Мир вокруг него полон опасности и несправедливости, жесток и беспощаден, не щадит никого, и только они — Охотники, дети Небесного царства, — способны остановить бесчинства, развеять смуту и указать правильный путь.
Люди считают их легендой, чем-то сказочным и непостижимым; они — существуют, чтобы спасать людей от демонов Диюя, от обольстительных и жестоких цзинов, от нападок коварных фэйри сяньню*, лишенных человечности цзянши, равнодушных колдунов и еще всякой мелкой нечисти.
Охотники словно щит и меч, опора и закон, регулирующий отношения между потомками Небесного царства и миром существ. Их боятся, их уважают, но никогда никто не любит. Даже среди своих они обречены быть одиночками.
И Ван Ибо один из них.
• ────── ✾────── •
Колдун выглядит знакомо. Ван Ибо щурит глаза, стараясь рассмотреть заинтересовавшую его личность, но ничего не может увидеть с такого расстояния. Слишком далеко, а мужчина, привлекший его внимание, стоит спиной, но в его облике есть что-то до немыслимого близкое и притягивающее взгляд Ибо каждый раз, стоит тому поднять глаза от созерцания собственных ботинок и осмотреть толпу. Ибо четко знает: это, несомненно, колдун. Чутье подсказывает ему, да и руна ясности* не заставляет сомневаться в расе, к которой принадлежит мужчина, и. Ван Ибо чувствует что-то. Это нечто зудит у него под ребрами, скребется, словно нашкодивший щенок, просится пустить и отпереть дверь, а Ибо бы пустил, если бы точно знал, что это за чувство, сидящее так глубоко внутри и не дающее ему сейчас покоя. Заставляющее его нервничать. Он уже думает применить руну зоркости*, но Сынён пихает его локтем в бок, и Ибо отвлекается — мимо проходит представитель высшего начальства, они оба почтительно склоняют перед ним голову и опускают глаза. Чертовы условности. — Ты чего? — Сынён нервно теребит бабочку-галстук. Ибо переводит на него свой взгляд, вопрошая, и напарнику приходится уточнить: — Кого увидел? Если бы он только сам знал, но в голове ни одной ассоциации или же узнавания — словно чистый лист перед ним, на который только-только собираются наносить рисунок. Внутри как будто кто-то дергает за ниточки, заставляя Ван Ибо то и дело облизывать свои губы и рассеянно скользить по лицам присутствующих. Словно он и правда кого-то ищет. Кого-то близкого. Колдуна. — Никого, — он пожимает плечами и засовывает руки в карманы. Стеле* приятно холодит пальцы, Ибо обхватывает его и сжимает. Нервозность начинает отпускать, дышать становится легче, и костюм уже не кажется таким тяжелым. Если Сынён ему и не верит, то ничего не говорит. Напарник лишь хмыкает, опять пожимая плечами, и переводит взгляд на середину зала, где собралась вся верхушка их сообщества. — Почему сюда пригласили колдунов? Ибо и самому интересно, отчего за столь долгое сотрудничество колдуны только сейчас оказываются почетными гостями их вечера. Возможно, они и правда налаживают отношения с ними. Ибо все равно. Лишь бы не нарушали закон. Об этом он и говорит Сынёну. Тихим, бесстрастным голосом, продолжая глазами следить за перемещениями в зале. Чувство внутри усиливается, становится нестерпимым, когда Ибо опять цепляет взглядом темную макушку. Что-то определенно не так. Пальцы в кармане брюк — Ибо, хоть раз надень костюм, это официальная церемония, а не очередная вылазка или задание! — все еще сжимают стеле, и только оно не дает Ибо утерять связь с реальностью, когда колдун вдруг поворачивается. Сумеречные Охотники, мелькает в голове Ибо четкая установка, дети Небесного царства, и путаться с нижними представителями Сумеречного мира для них — один из самых страшных грехов. За это могут лишить рун, помни об этом, когда в следующий раз увидишь кого-то из них, Ван Ибо. Такие слова говорят каждому ребенку Небесного царства. Они выжжены на сетчатке, зазубрены в памяти и нет ничего священнее их. Можно молиться Создателю, можно восхвалять Небесное царство, можно забывать делать это и еще не понимать свое предназначение, но эти слова должны всегда следовать за Охотником и быть его путеводной звездой. Никогда нельзя забывать. Их не ловят на лжи — Охотники не умеют лгать; не порицают за те или иные действия — все во благо Небесного царства, но если вдруг память подведет, а Охотник вступит на «темную дорожку», милосердие покинет то Дитя, что вдруг оступилось. Ван Ибо знает об этом, думает днем и ночью, считая себя тем, кто никогда не оступается и всегда следует правилам. Только вот милосердие все равно покидает его, раз перед ним, Ван Ибо, сыном Небесного царства, стоит его собственный грех. Тот самый, что принято считать чувственным наслаждением.• ────── ✾────── •
Все, что Ван Ибо помнит о том вечере, размыто в воспоминаниях и на утро отдается только головной болью. Частично. Есть какая-то информация, сейчас недоступная Ибо, но он уверен, что это ненадолго. Иратце* справляется, стоит только активировать ее. Сознание проясняется, Ибо чувствует себя отлично, и ничто не напоминает ему о том, что случилось, кроме. Шелковые черные простыни на его бедрах смотрятся гармонично. Тело, еще разнеженное после сна, — удивительно, но Ибо чувствует себя расслабленным и отдохнувшим настолько, что готов на подвиги, и это не заслуга руны исцеления — совершенно не слушается, и если бы не чужое плечо, соблазнительно выглядывающее из-под шелка, то Ибо бы остался в постели. Он судорожно выдыхает. И память оживает. …горячие ладони у него на бедрах, жадные и нетерпеливые, сжимают с такой силой, что Ибо двигается с трудом; пальцы касаются рун, исследуют каждую, будто стараются запомнить; губы, словно оголодавшие, охочие до поцелуев, целуют и целуют, развязно и напористо. Переплетенные тела, простыни сбиты и липнут к влажной коже, но им не до этого — наслаждение, острое, горячее, растекается по венам, и от охвативших в одно мгновение ощущений Ибо словно растворяется в чужом теле, находясь под ним, над ним, в нем и насаживаясь сам. Вихрь сладострастия слишком сильный, он кружит в водовороте возбуждения и пикантности ситуации — Ибо еще никогда не делал так, не снимал незнакомцев в барах и не занимался сексом на одну ночь. Это невероятно. Восхитительно. Остро и сладко одновременно. У Ибо много слов, чтобы описать происходящее, но самое главное — нравится. Несмотря на все происходящее, несмотря на то, что это ужаснейший из всех поступков, что может совершить Охотник — спутаться даже не с себе подобными, с обычным примитивным, человеком, — Ван Ибо чувствует, как ему хорошо. Как непередаваемо хорош и отзывчив его партнер, как он сам, будто сорвавшийся с цепи, целует Ибо, дарит ему ласки, насаживается на его член и обхватывает ртом чувствительную после оргазма головку. Языком проходится по всей длине ствола, очерчивает каждую выступающую вену, заглатывает настолько глубоко, что кашляет. Как он же раздвигает ноги Ибо, проводя по внутренней стороне его бедер кончиками пальцев, как касается мошонки и перемещается ниже, обводит анус и пропихивает палец внутрь. Ибо выгибается, раскрывается, шумно сглатывая и смаргивая упавшие капли пота с ресниц. Ибо еще никогда, никогда в своей жизни не чувствовал себя так прекрасно. Они занимаются сексом до самого утра, сцепляя руки и сцеловывая дыхание с губ, распухших и повлажневших, двигаясь в одном ритме, диком, неконтролируемом и совершенно бесстыдном. Ибо пару раз отключается, когда оргазм накатывает стремительной волной, лишая реальности. Когда сжимает чужие бедра своими ладонями и входит до упора, выдыхая в чужие губы рваные стоны удовольствия. Когда перед глазами темнеет и тут же вспыхивает яркими вспышками, стоит ему припасть к чувственному местечку за ухом и поцеловать. После нахлынувшего оргазма дышать выходит с трудом и расцепиться не получается от бессилия. Ибо так и засыпает — внутри чужого тела, обнимая и дыша в шею, покрытую темными отметинами. Он думает, что и сам не лучше — спонтанный любовник оказывается с крепкой хваткой, властным и любящим оставлять следы. А еще умным, потому что Ибо так и не удалось услышать ни одного вопроса по поводу своих рун, которые обычно примитивные принимают за татуировки… — Ну привет. Ван Ибо выныривает из воспоминаний и поднимает взгляд. Его любовник улыбается ему, лениво растягивая губы в чувственной улыбке. Они припухшие, покрасневшие и покусанные — Ибо видит затянувшиеся тонкой корочкой ранки, и от этого вида в паху чувствуется знакомая тяжесть. В добавок желание вновь поцеловать эти губы настолько сильное, что приходится с усилием отвести от них взгляд. Он чувствует, как жар опаляет щеки и переходит ниже, когда чужой взгляд — томный, из-под ресниц, немного заволоченный сладострастием, — проходится по его телу. Неловкое молчание разрушает прыгнувшая на постель кошка. Она забавная, с короткими лапами. Смотрит на Ибо янтарными глазами, затем подходит к хозяину, имя которого у Ибо внезапно вылетает из головы. Чертовски неловко. — Привет, — здоровается Ибо, поднимаясь с постели. Простынь скользит по бедрам, ногам, опускаясь на махровый ковер бесформенным куском ткани. Под чужим взглядом Ван Ибо чувствует себя не то чтобы неуютно, но слишком уж открытым — руны видно, он нагой, и это для него в первый раз. За ним наблюдают. Темные глаза Ибо чувствует на себе все то время, пока одевается. Штаны находятся быстро, футболка тоже, а вот куртка… Ибо не помнит, где оставил ее, кажется, это была гостиная или что-то вроде нее, но спрашивать сейчас хозяина квартиры для Ибо унизительно. — Ты сбегаешь, — только и говорят ему, а потом Ибо слышит, как шуршат простыни. Его партнер на одну ночь поднимается, подходит ближе, и все то время, пока между ними сокращается расстояние, Ибо думает: неизбежность. Ощущение лишь нарастает, когда перед лицом Ибо снова оказываются эти пленительные глаза, сверкнувшие сейчас янтарным светом, губы, блестящие от слюны, и кончик розового языка, дразняще проходящийся по этим самым губам. Ван Ибо думает: роковое стечение обстоятельств, хорошо, что у него выходной. Хорошо, потому что член снова давит на ширинку, Ибо ведет, ведет сильно, когда чужие ладони накрывают его плечи. Их жар опаляет, он втягивает носом воздух, судорожно и слишком поспешно, потому что до слуха вдруг доносится тихий смешок. — Так ты сбегаешь? — это уже не утверждение, а вопрос. Ибо встречается с ним взглядом и сглатывает — есть в темных зрачках что-то пугающее, что-то будоражащее, что-то поистине прекрасное, демоническое, что заставляет его отрицательно мотнуть головой и для уверенности проговорить: — Нет. Смешок слышен уже громче. — Хорошо, — мягкое согласие сопровождается нежным касанием чужих пальцев. Ибо скашивает взгляд на левую руку, где на плече выведена руна уклонения*, так привлекшая чужое внимание. Воздух разрежен. Слишком тяжелый, густой, он проникает в Ибо, заставляя его вдохнуть вместе с собой их с любовником общий запах после ночи. Он снова окутывает в какой-то незримый кокон, не дает двинуться с места, действуя как магнит — Ибо тянет руки к чужим плечами и ухмыляется, слыша: — Знаешь, эта татуировка похожа на букву моего имени. Символично. Ибо проводит ладонями по чужой спине, ниже, обхватывая чужие ягодицы и прижимая к себе. — Не знал, что есть похожий иероглиф, — хрипло выдает Ибо. Ему кажется, что он сейчас распадется на части и не соберется обратно — невозможная, абсолютно невозможная пошлость видна в янтарных глазах напротив. — Я напишу тебе, — шепча обещают Ибо. Кончик чужого языка лижет ему губы, а потом его любовник продолжает: — Если ты останешься. Он остается — у него же выходной.• ────── ✾────── •
Любовника зовут Сяо Чжань, и это единственное, что он запоминает четко из этого дня. Все остальное стирается из памяти его губами, руками, телом; Ибо растворяется в Сяо Чжане, отдаваясь так, словно это их последняя ночь вместе. (он прав)• ────── ✾────── •
Реальность обрушивается на Ван Ибо громким смехом кого-то из гостей. Он звучит прямо над ухом, Ибо оборачивается — в паре шагов от него представитель колдунов увлеченно обсуждает что-то с одним из коллег Ибо. У того кислое выражение лица, и Ибо, если честно, его прекрасно понимает. Колдуны ужасны. Ибо знает. — Кто это? Ван Ибо не хватает воздуха. Его словно вышибают у него из легких, когда колдун поворачивается к нему и встречается с ним темными глазами. Не янтарными. Это, несомненно, минус. Потому что будь они действительно такими, какими Ибо их помнит, у него не было бы никаких вопросов. Ничего бы не было. И Ван Ибо решил бы, что это — стечение обстоятельств, совпадение, и прошел бы мимо, но. Глаза у колдуна больше не отдают янтарем. Темные, самые темные, что Ибо приходилось видеть. Те самые глаза. Они как ночь, как звездное небо, как руны у него на теле. Черные омуты затягивающей бездны. Без просвета. А Ибо нравится янтарь и непокорство, а далеко не мгла. Сынён поворачивается к нему и прослеживает его взгляд. Когда напарник называет имя, Ибо уже не сомневается, что именно услышит. — Сяо Чжань, — Сынён фыркает. В его тоне появляется присущая всем Охотникам пренебрежительность. — Верховный колдун. — Верховный колдун? — переспрашивает Ибо, хмурясь. — Какого города? — Китая, — у Сынёна странный взгляд. Ибо он не нравится. Напарник хмурится, явно чувствуя, что с Ибо что-то не так. — Ибо, чем ты слушал Главу Дома? Уже лет пять как один Верховный колдун на весь Китай. — Я забыл. Говорить получается с трудом. Внезапно исчезают все звуки. Ибо слышит только собственное сердце, громко стучащее в ушах. Настолько громко, что кружится голова. Он вдыхает и выдыхает раз за разом, пока нервозность не спадает, все это время сжимая в кармане брюк стеле. Жаль, что оно не помогает обрести покой.• ────── ✾────── •
— Простите. Наверное, он совершает глупость. Очередную глупость, о которой потом пожалеет. Хотя нет, он уже жалеет. Ибо вклинивается в разговор Сяо Чжаня, Верховного колдуна, с одним из Охотников, выдавливая из себя улыбку, и, аккуратно придерживая колдуна за локоть, уводит того в сторону. На балконе, на который Ибо просто втаскивает Верховного колдуна, совсем никого нет. Даже Луны не видно сегодня, сплошной мрак ночи, рассеиваемый светом из основного зала. Это накидывает легкий флер романтики, но в их ситуации, скорее, это лишняя деталь. Ибо вдыхает свежий воздух, голова проясняется немного, и, повернувшись к колдуну, он может мыслить разумно. Наверное. А тот, к слову, нисколько не выглядит удивленным. «Сяо Чжань, — звучит в голове его мягкий и хриплый голос, заставляющий Ибо вспоминать; Ибо не хочет ничего помнить из того, что случилось. — Меня зовут Сяо Чжань». — Охотник Ван? Вопрос разрывает тишину, как стрела — быстро, стремительно, со свистом. Ибо выныривает из невольно всплывших воспоминаний, щурясь. Язык словно приклеен к небу, слов так много и ни одного одновременно, Ибо действительно не имеет понятия, что говорить и что делать. — Ты никому не скажешь, — требовательно раздается в ночи его голос. Сяо Чжаня вдруг разбирает смех. Ибо непонимающе смотрит на своего собеседника, а тот только и смеется тихо и открыто. Будто бы издеваясь над Ибо. Ван Ибо не видит ничего смешного в том, что сказал. Или скажет после. Все его слова имеют ценность, они важны и разумны — проблемы не нужны ни ему, ни Верховному колдуну. Для их мира такие связи являются запретными, и надо бы напомнить, если уважаемый колдун вдруг позабыл простую истину. — Чего смешного? — зло кипит внутри, беснуется. Сяо Чжань, Верховный колдун, продолжает смеяться, и от его смеха под ребрами у Ибо что-то предательски ноет. Ибо передергивает от отвращения к самому себе. К тому, как сейчас реагирует его тело — отзывается на этот звонкий смех, вновь и вновь, как по зову. Как в голове снова появляются картины, о которых Ибо предпочел бы забыть, но вдруг колдун делает несколько шагов вперед, сокращая между ними расстояние. — Не стоит так переживать, — мягкий голос звучит в ночи тихой трелью. Сяо Чжань непозволительно близко, Ван Ибо пытается отстраниться, но замирает, когда он щипает Ибо за щеку и продолжает: — Большой и страшный Охотник вдруг испугался? Кожа горит. Ибо горит весь, дрожа и прерывисто дыша. До слуха доносится шум вечеринки, и это единственное, что связывает его сейчас с реальностью — глаза колдуна вдруг приобретают янтарный отблеск, и он так красив, так преступно красив, что воздух из легких выходит со свистом. На тонких и чувственных губах колдуна, Сяо Чжаня, появляется улыбка. Но она затрагивает только один край, превращаясь тут же в усмешку-ухмылку, и Ибо чувствует, как по телу вдруг пускают электрический ток. Он помнит. Сяо Чжань смотрит на него несколько секунд, потом убирает руку и отстраняется. Его глаза вновь черны и холодны, словно лед горных вершин, но в голосе все еще слышна влекущая мягкость. — Так что мне не говорить? Ибо моргает. Сяо Чжань рядом, он чувствует аромат его одеколона, слышит его голос и смотрит в глаза, заволоченные янтарем. Словно золото, расплавленное и пущенное внутрь Сяо Чжаня сущностью Диюя — так и есть, мелькает в голове, он же колдун, он же дитя диюйских угодий, не чета тебе, совсем не чета, так отчего же ты смотришь? Ван Ибо смотрит, и вся, вся его бравада, вся злость и ненависть растворяется, как адамас* в руках Старших сестер* — с удивительной легкостью плавится и плавится внутри него весь этот водоворот утихших эмоций и чувств. Непозволительная роскошь. — О том, что было, — прямой ответ должен сказать сам за себя, но Сяо Чжань, этот диюйский сын, продолжает играть с Ибо в игры. Ибо не любит развлекаться с добычей, его учили другому — побеждать врага за один выстрел или же удар, но когда Сяо Чжань снова переспрашивает Ибо, тот чувствует, как расплавленная злость застывает в жилах. — Моя жизнь слишком долгая, чтобы понимать сразу, к чему ты клонишь, Охотник. Этот тон нисколько не нравится Ван Ибо. По-прежнему мягкий, обволакивающий со всех сторон своей затаенной нежностью и плавностью. Словно магия, ненавязчивая и скромная, ластится к нему, забирается под ребра и пробивает изнутри грудную клетку. Боль ощущается холодностью пальцев, резким захватом чужой руки, когда та оказывается вблизи его лица снова — колдун щурится, во взгляде его мгла становится светлее, в ней виден блеск огня и азарта, от которого у Ибо предательски и так ненавистно тяжелеет в паху. (Ему нравится происходящее) — Не играй со мной, — шипит Ибо. — Ты знаешь, о чем я. Сяо Чжань, Верховный колдун, с шумом втягивает носом воздух. — Ах, это, — выделяет он последнее слово, и его глаза словно бы заволочены пеленой воспоминаний. Он аккуратно высвобождает свою руку из цепкого и сильного захвата Ибо, потирая запястье, и, все так же не отрывая от него темного взгляда, наконец произносит: — Хочешь повторить, дитя? На фоне кто-то слишком громко спорит, с такого расстояния не разобрать, но Ибо и не надо — звук служит хорошим прикрытием к тому, что он сейчас делает: хватает колдуна за лацканы пиджака, как какой-то примитивный, прижимает его к стене и с силой стискивает горло. Его руки тут же перехватывают, и в отблесках искусственного света, в этой рассеивающей мгле, точно такой же, как и глаза напротив, Ибо видит тонкие пальцы, обхватывающие его запястье. — Я убью тебя, если твой гнусный рот посмеет что-то высказать. — Мой гнусный рот, помнится, так понравился тебе, что ты кричал. Ибо морщится. Во рту появляется кислый привкус тошноты, смешанный с горечью, и Ибо с трудом, но сохраняет рассудок. Правда, перед глазами все равно красные пятна ярости, злость в нем набирает обороты, ощущаясь немного иначе. Так, словно томится в ожидании и не спешит нападать. — Тебе не поверят, — парирует он, убеждая, скорее себя самого, чем Сяо Чжаня. — Слова колдуна против слова Охотника, серьезно? Сяо Чжань морщится. Он все еще спокоен. Как будто бы Ибо не сдавливает его горло, мешая воздуху проникать в легкие. Как будто Ибо не угрожает ему, Верховному колдуну. Как будто он ничего… не чувствует. (Это внезапно ранит) — А в постели ты не такой сноб, — замечает Сяо Чжань, а потом, пока Ибо осознает сказанные слова, с легкостью, словно бы стряхивает пылинку со своего идеально сидящего пиджака, отбрасывает Ибо потоком магии. Отталкивается от стены, оправляет свой костюм, смахивая невидимые частички, и только потом обращает внимание на Ибо, застывшего в метре от него и с трудом переводящего дыхание. — Голым мне ты нравишься больше — весь свой гнев перенаправляешь в нужное русло. — Замолчи. Ибо горит. Внутри горит неистово, жжется и плавится. Он горит кожей, чувствуя на себе чужой взгляд, медленно проходящийся от самой макушки до пят, задерживаясь на шее всего на миг — там, чернея под белой рубашкой видна его первая небесная руна. Горит сердцем — жалкое, оно трепещет на этом костре греха, готовое пробить грудную клетку снова и снова, лишь бы осветить все вокруг своим светом и пламенем. Горит душой, расколовшейся на части в тот самый миг, когда глаза колдуна встречаются с ним в толпе однотипных и скучных лиц, с тех самых пор, как янтарь в них оказывается пленительной сладостью, желанный настолько, что Ибо теряет голову от простого и невинного прикосновения. — Если это все, — вдруг сквозь яростное марево прорывается голос колдуна, — то, пожалуй, я пойду. Устал, знаешь ли. Ибо моргает, шипит — боль от всплеска магии отдается в ребрах, отрезвляя. Сяо Чжань подходит к нему ближе, Ибо распрямляется, ощетиниваясь и готовый атаковать — стеле зажато в его руке и мерцает слабым серебристым светом. — Не все, — упрямится Ибо, не желая оставаться проигравшим. — Мы не закончили. Сяо Чжань хмыкает. — Разве? — он обходит Ибо стороной, направляясь к выходу. — Помнится, кончали мы как раз одновременно. А потом Сяо Чжань скрывается в дверном проеме, и Ибо не успевает ответить. Янтарное золото еще стоит у него перед глазами, оно все же проникает внутрь и вплавляется в кости. Сердце пропускает удар, осознавая: Небесным детям по душе серебро, а золото лишь для свадебных одеяний.• ────── ✾────── •
Бессонница становится его спутником. Явь и реальность оказываются одним целым, и если бы не руна выносливости, горящая у него на ребрах, Ибо вряд ли справился бы с физической нагрузкой: подготовка подготовкой, но когда сутки за сутками лишь рейды и тренировки, помогающие унять беспокойные и дурные мысли, тело дает ощутимый сбой. Только все равно Ибо не удается скрыть это — Сынён замечает первым из всей команды и вызывает Ибо на разговор. И не то чтобы ему не нравится, нет. Дело все в том, что он терпеть не может подобные душевные беседы, считая их абсолютной тратой времени. Они бессмысленны, если не несут в себе никакой пользы. Может, дело в том, что Ибо не хочет, чтобы ему помогали?.. Они в тренировочном зале, спарринг в самом разгаре, и Ибо ощущает приятную легкость во всем теле, когда пальцы сжимают деревянный шест. Чувствовать кожей шершавую поверхность он привык с самого детства, выплескивать эмоции подобным способом для него не в новинку, и он уже делал так с той самой встречи, но. Сынёну же нужно знать. — Эй, — зовет он напарника, тяжело дыша. Пот стекает у него по лицу, майка вся мокрая, Сынён переводит дух, впериваясь в Ван Ибо пристальным взглядом карих глаз. — Что с тобой не так? — Я в идеальной форме. И Ван Ибо не лжет. Это уже третий их бой, в котором он выходит победителем. Сынён не жалуется, ему даже нравится, судя по всему. Правда после этого вопроса Ибо не уверен, нравится ли ему и хочет ли он уже продолжать тренировку. Потому что взгляд Сынёна наполнен чем-то для Ибо непонятным. Чем-то, что заставляет его снова испытывать злость и чувствовать что-то, кроме усталости. — Разве я говорил об этом? — Сынён приподнимает брови. Шест, что он держит, перекачивает из руки в руку, и Ибо на секунду залипает на этом простом движении. Словно загипнотизированный. Память услужливо подкидывает еще одно воспоминание: тонкие и изящные пальцы, узкая ножка бокала меж ними и обжигающе горько-сладкий вкус алкоголя на чужих губах… Необходимо сосредоточиться. — Тогда не понимаю, о чем ты, — Ибо переводит на него равнодушный взгляд. — Я в порядке. — Ты весь фонишь не выплесканной энергией, Ибо, — напарник принимает боевую стойку. Ибо ухмыляется и зеркалит его движения. — Если бы я не знал тебя, подумал, что тебе надо поговорить с подружкой. Сынён и Ибо не двигаются какое-то время, присматриваясь и выискивая наиболее удачный момент для удара. Ибо мрачнеет и темнеет взглядом, не выдерживая, нападает первым — слова Сынёна бьют под дых и цепляются за ребра скользким ощущением правды. — У меня нет подружки. — Да, — соглашается Сынён, — нет. Но у меня такое чувство, что есть. — Не неси ерунды, — Ибо отфыркивается. — Это не для меня. — Женщины или отношения вообще? — Сынён не отступает. Выспрашивает и выискивает в мимике Ибо малейшие изменения, словно они могут дать ему куда больше информации, чем честный ответ напарника. — Может, мужчины? Последний вопрос застает Ибо врасплох. Он давится воздухом, кашляет, ощущая легкое головокружение. Но оно быстро проходит, стоит Сынёну резко взмахнуть шестом и ударить в голень. Ибо парирует удар в самый последний момент, дыша загнано, словно после длительной пробежки. Они перемещаются по залу, будто в танце. Но танец выходит не плавным и гармоничным, а яростным и напористым, Сынён больше защищается, чем атакует, Ибо — наступает и наступает, лишая напарника возможности ударить в ответ. Удар, взмах, уворот — Ибо безжалостен, забывшись, погружается в схватку, распаляясь и распаляясь, слыша глухой стук от соприкосновения деревянных шестов. Пот стекает по телу, майка уже мокрая настолько, что выжимай, несколько капелек попадает в глаза, и это мешает — Ибо спотыкается, бьет не туда, и у Сынёна появляется шанс. — Ну так что? — спрашивает он, когда оказывается в выигрышном положении: подсекая Ибо, уверено наносит один-единственный удар, а Ибо, погруженный в мысли и потерявший видимость, не успевает поставить защиту и падает на маты, больно ударяясь спиной. — В чем в итоге дело, Ибо? В женщине или мужчине? Ибо приходит в себя, дышит быстро и прерывисто. Воздух со свистом проникает в легкие, у него перед глазами разноцветные пятна — удар вышел слишком сильным, грудь сдавило от боли, его даже потряхивает слегка, отчего он не сразу реагирует. Но Сынёну и так все понятно без слов. Он прижимает шест к его шее, пару раз хватает ртом воздух, рвано и прерывисто, а потом, вновь бросив на Ибо нечитаемый взгляд, протягивает руку, помогая подняться. — Мой тебе совет, Ибо, — только и говорит он, когда они заканчивают тренировку и покидают зал. Ибо непонимающе хмурится и выдает короткое «м?», и Сынён поясняет: — Сходи и найди себе кого-нибудь.• ────── ✾────── •
Признавать, что напарник и друг чертовски прав, Ибо так и не решается.• ────── ✾────── •
На самом деле Ван Ибо думает. Думает. Вспоминает. Осознает. Понимает, что хочет еще. Что Сынён оказывается настолько близко в своем предположении. И этот крохотный, но неоспоримый факт бесит Ибо. Это сидит глубоко внутри него. В самых костях — Ибо чувствует, как они болят, как внутри них что-то есть, потому что тело тянет и не слушается, совершенно не слушается, стоит Верховному колдуну оказаться поблизости. Связь существует где-то на клеточном уровне, сильная и нерушимая, больше похожая на какую-то болезнь, от которой нет лекарства. Она пожирает Ван Ибо медленно, слишком медленно, и когда-нибудь Ибо закончит свой век грудой обглоданных костей. Ван Ибо не готов. Но в его привычном мире больше нет той опоры, что придавала сил каждый раз, потому что подобные мысли — о том, что может все не так страшно, что одна ночь ничего не значит, никто не узнает, — одолевают все чаще и чаще, не оставляя выбора. Потому что все вокруг теперь напоминает о той ошибке. А ошибке ли?.. Сумеречный мир жесток, не знает жалости и полон коварства. Охотники стоят в его главе, они — закон, они — воля Небесного царства; Ван Ибо оказывается не готов, и падать с Небес ему тяжело. Первый и единственный грех — оказаться в постели с тем, кого учат ненавидеть. Каждый день похож на другой, словно сделанный под копирку. Стены родного Дома душат и давят, хочется выбраться и забыть. Забыть обо всем, стереть себе память, превратить ее в чистый лист, но. Реальность коварна и жестока, а окружающие его собраться не помогают. Никто больше не помогает. Сотрудничество с Нижним миром неизбежно, грозясь вылиться в долгий альянс, и Ибо тяжело дышать в родных узких коридорах, когда рядом, в непозволительной близости, находится он. — Верховный колдун, — приветствует его Ибо и окидывает холодным взглядом. — Охотник, — не остается в долгу Сяо Чжань. В его глазах каждый раз Ибо видит насмешку. А насмешку ли? В глубине его все так же темных глаз ночная мгла и бездонная пропасть, во мраке которой изредка виднеются янтарные всполохи. Он никогда не скажет, что они до сих пор нравятся ему. (Всегда). — Рад нашей встрече, — говорит Сяо Чжань, а Ибо слышит лишь монотонный звук. Чувства в один момент отключаются и лишают Ибо восприятия реальности. Остается лишь белый шум, сквозь который прорывается тихий и спокойный, с нотками легкой игривости голос. — А вы? Ибо никогда не отвечает. Они пересекаются по работе. Их Дом «сотрудничает все чаще, Ибо, мы вторые после американцев, кто пошел на это, и, если честно, Глава просто счастлив». Счастливы, кажется, все. Только Ван Ибо не в их числе. Колдун оказывается удивительно коммуникабельным. Он охотно сотрудничает, общается и обменивается опытом, — «жизненным опытом, Ибо, ты бы его послушал, мы и половины не знаем о том, что за твари обитают в Диюе» — а Ибо в это время чувствует подступающую к горлу тошноту и думает: невозможно. Чувство, что он испытывает, наблюдая со стороны, ему нисколько не нравится. Это не слежка и не шпионаж, нет, Ван Ибо просто проходит мимо переговорной, в которой в очередной раз Верховный колдун проводит лекции. Проходит мимо, но останавливается, выцепляя взглядом тонкую фигуру в классическом костюме. Проходит мимо, но в памяти отчетливо остается чужой образ. То, как он говорит — плавно и неторопливо, совершенно лениво растягивая слова; как двигается — словно кошка в человечьем обличье, большая такая, хищная; как блестят в тусклом свете его глаза, наполняясь заветным золотом. От всего этого хочется скрыться, хочется уйти, но бегство — трусость, и руна храбрости* нисколько не работает. Поэтому Ван Ибо не бежит. Ван Ибо разрабатывает стратегию, долго и упорно, но, кажется, все зря, ведь временами его посещает отчетливое ощущение слежки. Оно щекочет нервы, играется с Ибо, как хищник с добычей, ухмыляясь до боли в груди знакомой усмешкой и сверкая светлыми глазами. Сяо Чжань, Верховный колдун, оказывается повсюду. Действительно, самая ужасная болезнь. Ван Ибо чувствует себя сломанным. Иратце не действует тоже, Ибо сжимает стеле меж пальцев и пробует снова и снова, но — без толку. Зал для тренировок в этот час пуст. Ибо стаскивает с себя кожанку и рубашку, скидывая вещи прямо на пороге. Здесь пахнет потом, схваткой, оружейной смазкой — Ибо в своей стихии, мысли успокаиваются, а навязчивый образ исчезает из головы. Правда, ненадолго. Когда Ван Ибо перемещается по комнате, отрабатывая удары на манекенах, держа наготове тренировочный шест, в воздухе появляется посторонний запах. Сладкий, едва уловимый, на самом деле, но Ибо слишком хорошо помнит, кому он принадлежит, так что сомнений в том, кто находится рядом, не остается. — Господин Охотник, — вежливое покашливание и мягкая поступь чужих шагов заставляют Ван Ибо замереть. — Не знал, что вы здесь. Спину прожигает взгляд. Ибо ведет плечами, словно пытаясь сбросить его с себя, сильнее стискивая пальцами деревянную рукоять. Он не оборачивается. — Ложь, — произносит Ибо на выдохе. Затем он слышит смешок, и он такой обволакивающий ничем не скрытой чувственностью, что внутри Ван Ибо что-то звенит и дрожит. Злость, думается ему, злость и ярость, но оказывается неправ, когда колдун встает позади. Ибо думает, думает с каким-то отчаянием, глуша в себе готовые вот-вот раскрыться чувства, стараясь не реагировать. Только вот кажется, что это сложнее, чем спуститься в Диюй и принести голову главного демона. Сяо Чжань продолжает тихо смеяться. — Разве? — Ты следишь за мной, — это даже не вопрос, а утверждение. Сяо Чжань кидает на него непонимающий взгляд, но Ибо ему нисколько не верит. Он вообще больше не верит. А это плохо: вера должна быть нерушима, крепка и прочна, священна. От веры зависит его жизнь; чем сильнее вера, тем выше можно взлететь в надежде увидеть Небесное царство. Но адамас в его клинке горит тускло, совсем слабо, и от этой простой истины у Ибо мутнеет перед глазами и болит в груди. Это все из-за колдуна. Вокруг него собираются тени, они кричат и бьются в незримой агонии, никак не исчезая. И не успокаиваясь. Ван Ибо тянется к ним, рассекая клинком их эфемерные тела, но разрубает только воздух, оседающий в легких горьким чувством разочарования. Внутри Ван Ибо целая война, и, когда она закончится, наступит блаженная тишина. Быть может, тогда вера и вернется. — А я уже и забыл, насколько могут быть отвратительны в самомнении Охотники, — замечает Сяо Чжань, касаясь рукой его тренировочного шеста. — Всегда ставите себя превыше других. Ибо следит за ним молча. Сяо Чжань ведет пальцами по древку, останавливаясь в нескольких сантиметрах от пальцев Ибо, и Ибо наконец спрашивает: — Зачем ты пришел? Чужой взгляд полон тьмы. Она клубится дивным потоком, рассеивается, просвечивая знакомым теплом. У Ибо перехватывает дыхание. — Если я скажу, что сам не знаю, ты поверишь? — Нет. Шест в руках Ибо дергается — Сяо Чжань продолжает исследовать его, поднимаясь пальцами выше и касаясь пальцев Ибо. От прикосновения Ибо бросает сначала в холод, а потом в жар, и он настолько сильный, что начинает гореть все тело. Судорожный вдох срывается с губ, он делает шаг назад, пытаясь увеличить между ними расстояние, тянет шест на себя, но Сяо Чжань следует за ним, словно на привязи. — Между нами ничего не было, — раздается в тишине тихий шепот. — Никогда ничего не было. Я не хочу… тебя знать. Эти слова болезненны. Ибо знает, что подобное всегда причиняет окружающим боль. А еще равнодушие и холодность, которая отчего-то сейчас только напускная и совсем неважная. Все неважное, потому что Сяо Чжань вдруг снова смеется, только в этот раз его смех звучит намного ниже и полон горечи. — А вот это уже точно ложь. Ибо сглатывает. Признаваться не хочется, но Сяо Чжань, Верховный колдун, прав: он лжет. И, в первую очередь, самому себе. — Почему ты ничего не рассказал? Ибо знает, что не должен спрашивать такое. Но вопрос терзает его не один день, он мешает, зудя в голове назойливой мухой, так что не спросить у него не получается. Потому что Сяо Чжань оказывается рядом с ним, вокруг никого и никто не сможет увидеть, узнать, осудить. Последнее бьет Ван Ибо под ребра, лишая воздуха. — Знаешь, в чем проблема всех Охотников? — спрашивает Сяо Чжань, осторожно поглаживая его пальцы своими. Ибо невольно прикрывает глаза, позволяя себе насладиться прикосновением. Когда ответа от него не следует, Сяо Чжань объясняет: — Потому что вы слишком много думаете. В вашей голове столько мусора, что вовек не разгрести. — Сколько тебе лет? — у Ибо сухо во рту, и слова идут с трудом. Время застыло, будто бы загустев, как сладкий джем. Он погружается в эту густоту, трогает ее руками и ждет. — У вас есть досье на каждого колдуна, и ты не прочел? — Мне было неинтересно, — выдыхает Ибо, стараясь незаметно погладить Сяо Чжаня. Это трудно, потому что его пальцы все еще держат деревянный шест, а Сяо Чжань трогает его сам. Ибо аккуратно высвобождает мизинец и легонько касается чужой ладони, чувствуя, как тот замирает на мгновение. Ибо проворачивает этот прием еще пару раз, и Сяо Чжань издает звук, очень сильно похожий на пофыркиваение. — Так сколько? Хватит, чтобы разобрать мусор? — Слушай, — Сяо Чжань встает перед ним, заставляя поднять взгляд. Ибо снова погружается в янтарное золото, окруженное тьмой, завороженный и потерявшийся. — Если собираешься играть, то соблюдай правила. Голос у Сяо Чжаня хриплый и глубокий, проникает в Ибо, остается в нем, отчего Ибо опять ощущает то странное чувство предвкушения и азарта. Оно ему нравится. Начинает нравиться. — Какие? — Никаких вопросов, если не хочешь, чтобы тебе тоже их задавали. Он прикрывает глаза. Сяо Чжань отступает на шаг назад, бросая короткий взгляд через плечо — маты расстелены точно позади него, оставленные кем-то из Охотников, посещавших зал до Ибо. Мягкая усмешка касается губ Сяо Чжаня, он поворачивает лицо к свету, и Ван Ибо впервые замечает, настолько тот действительно красив. Ибо делает шаг вперед, отбрасывая в сторону шест, вновь погружаясь в золото глаз напротив. Когда он подходит ближе, касаясь почти вплотную своим телом тела Сяо Чжаня, то ощущает, как в воздухе вспыхивают первые яркие искры электричества — чужая магия выходит из-под контроля, прорываясь в реальность ослепительными вспышками. — Так сколько там правил? — шепчет он. — Одно? — Вы, Охотники, помешаны на правилах, да? — поддевают его. Сяо Чжань выглядит расслабленным, он продолжает отступать к матам и, вставая на один из них своими дорогими туфлями, оказывается значительно выше. Смотрит на Ибо сверху вниз, продолжая растягивать губы в чувственной улыбке. — Любишь, чтобы тобой командовали? — Ненавижу, — честно отвечает Ван Ибо. — А ты? Кто из них целует первым, Ибо даже спустя месяцы так и не сможет ответить.• ────── ✾────── •
Это действительно игра. Но решить, нравится ему или нет, Ибо пока не может — не хватает времени. Для тщательного анализа все происходит слишком быстро, и в какой-то момент он просто перестает об этом думать. Вместо этого лишь чувствует. Правило действительно одно: не спрашивать. — Поймешь потом, — говорит Сяо Чжань, опрокидывая Ибо в тот вечер на маты. Он стаскивает с него штаны в одно движение, и от предвкушения у Ибо на ногах поджимаются пальцы. Он мычит что-то в ответ не думая. А потом становится не до разговоров или осмысления — Сяо Чжань уверенно ведет ладонями по его бедрам, сминает губы в поцелуе, напористо и не давая ему возможности спохватиться. В тот раз это даже не полноценный секс. Сяо Чжань просто дрочит ему, уверенно обхватывая член ладонью и сжимая чувствительную головку. У Ван Ибо перед глазами тьма и золото, оно плещется внутри, разъедая внутренности и грозясь выплеснуться наружу слишком быстрым наслаждением. Но ему действительно хорошо. Потом, спустя несколько дней, все повторяется. Изменяется локация — они оказываются вновь в квартире Сяо Чжаня, и, если честно, Ибо не знает, как уговорил себя на подобное. Кровать застелена в этот раз красным шелком. Ибо опрокидывают на него лицом вниз, Сяо Чжань нетерпелив и слишком спешит, и Ибо даже не кончает в первый раз. Сяо Чжань целует, оставляя укусы-следы на каждой из его рун, а сам Ибо чувствует лишь какое-то слишком заметное отчаяние в его действиях. Ему не нравится. (Чушь) — Погоди, — Ибо пытается остановить его. Он перехватывает чужие руки у себя на животе, вжимается ягодицами в пах Сяо Чжаня, чувствуя его нисколько не опавший член. Сладкая истома прошивает тело, Ибо задыхается и пытается перевернуться, оказаться лицом к лицу с Сяо Чжанем. — Погоди же. Они часто и рвано дышат. Сяо Чжань дрожит, ощутимо, но продолжает нависать над Ибо сверху и вдавливать его в матрас. Ибо не против, он тоже еще возбужден, ему хочется, хочется до сорванных стонов, чтобы Сяо Чжань снова оказался внутри него, снова удерживал его на грани реальности и наслаждения, помогая раствориться в нем без остатка. — Правила игры, — напоминают ему. Сяо Чжань обхватывает Ибо поперек талии, разводит его ноги своим коленом, освобождая Ибо от штанов полностью. Ладонями он ведет по нарисованным на спине рунам, губами — прокладывает дорожку из поцелуев-укусов, и Ибо так хорошо, так невыносимо хорошо, что он не сдерживается и подается бедрами назад, откровенно намекая. — Что же ты, Охотник, — ласково начинает Сяо Чжань, и от властных ноток в его голосе Ван Ибо ведет все сильнее. Сяо Чжань, Верховный колдун, оглаживает его ягодицы, разводя половинки в стороны, проталкивает палец в растянутое после первого акта колечко мышц, и Ибо всхлипывает. — Зачем пришел? Сяо Чжань убирает руки с его ягодиц, Ибо слышит тихий шелест упаковки презерватива, а потом не остается ничего, кроме острого наслаждения и ритмичных толчков. Мир переворачивается, сужаясь и расширяясь, мелькая перед глазами Ван Ибо алой вспышкой. Горячий, влажный воздух проникает в легкие, Ибо стонет громко, насаживаясь на член Сяо Чжаня и чувствуя на своих запястьях его сильную хватку. Сяо Чжаню нравится контроль. Ван Ибо ничего не имеет против, чтобы подчиниться. В один из моментов этой странной игры он просто понимает: ему нравится больше быть ведомым и уступать, чем пытаться строить из себя того, кем он не является. И то, что Верховный колдун оказывается не против такого расклада, Ибо только на руку. — Ты просто отпускаешь себя, — говорит как-то Сяо Чжань в перерывах между поцелуями. У Ибо вспухли губы, он переводит дыхание и пытается сфокусироваться на голосе Сяо Чжаня — тот ритмично двигается внутри Ибо, сжимая его бедра своими тонкими пальцами и разводит его ноги шире. Волна за волной их накрывает наслаждение. Ибо хватает ртом воздух, прижимается губами к губам Сяо Чжаня, проникая внутрь его рта своим языком и уверенно лаская. С каждой фрикцией Ибо кажется, что он распадается на части и вот-вот исчезнет, разлетевшись на миллионы частиц — Сяо Чжань входит в него до упора, перемещаясь ладонями на ягодицы и придерживая. — Молчи, — выстанывает Ибо, обхватывая чужие плечи. — Замолчи. Сяо Чжань просто не представляет, насколько точны его слова. И тут же с губ срывается тихий разочарованный стон, грозящий превратиться в протяжный и громкий. А все из-за того, что Сяо Чжань отстраняется, выходя наполовину. Ибо чувствует, что еще немного, что еще пара глубоких толчков и даже касаться собственного члена для стимуляции не надо — он кончит и так. С каждым разом становится все лучше. Острее. Ибо плавится от ощущений, от знания, что никто и никогда не увидит его в подобном положении, никто не осудит и не посмеет сказать слова против. Непередаваемое чувство. Кровь течет по венам расплавленным адамасом, сливаясь с золотом чужой магии в единое целое. Сяо Чжань подхватывает Ван Ибо под ноги, закидывая их к себе на бедра, заставляя тем самым его скрестить их за спиной. Ибо упирается ладонью в чужую грудь, выгибается, проделывая все то, что от него требуется. Вспышка за вспышкой, поцелуй за поцелуем проносится предоргазменная судорога по всему телу Ван Ибо, и он кончает с тихим полустоном-полувсхлипом, когда Сяо Чжань обхватывает ладонью его член и ведет по стволу в такт своим толчкам, сжимая чувствительную головку. Сяо Чжань, Верховный колдун, кончает пару толчков спустя.• ────── ✾────── •
Они никогда не говорят об этой игре на людях. Предпочитают делать вид, что не знают друг друга, одаривая при каждой встрече равнодушным взглядом. Только их маскировка не работает, потому что Сынён, будь оторвана гуями его голова, вдруг бросает: — Это он, да? Они снова в тренировочном зале. Сейчас с ними еще несколько Охотников, занимающихся стрельбой, и в помещении стоит негромкий гул, поэтому Ибо не сразу слышит вопрос. В этот раз Сынён не оставляет ему и шанса. Атакует яростно, словно сражается с Ибо по-настоящему, до самой смерти. Адреналин гонит кровь по телу, они скрещивают импровизированное оружие, и тогда Сынён повторяет свой вопрос. — Ты спишь с ним, да? С Верховным колдуном. Ибо, наученный предыдущим опытом, никак не реагирует. Равнодушно пожимает плечами, оставаясь полностью бесстрастным, делает выпад вперед, шаг и еще один, напирая. Некоторое время слышно лишь тихий свист стрел в углу зала да глухой стук их скрещиваемого оружия вперемешку с их учащенным дыханием. Удивительно, но Ибо ничего не чувствует. Нет ни злости, ни отвращения, ни — самого страшного — стыда. Словно бы все это стерто из его памяти, и он, обновленный, внимает со стороны на происходящее. Ван Ибо спокойно. Подтверждать или же отрицать он не собирается. Сынён может думать все, что угодно, Ибо оказывается все равно — по-настоящему все равно, понимает он, и это знание приятно оседает у него в груди. — Не то чтобы я осуждал, — снова закидывает удочку напарник, — но просто… от тебя неожиданно. Ибо ухмыляется. Сынён кажется озадаченным, и что-то внутри Ибо, сидящее под ребрами, взбирается по ним же выше, щекоча и науськивая. Возможно, стоит его поддразнить?.. Только вот Ибо это не нужно. — Кто еще знает? Сынен пропускает несколько ударов, и Ибо, уверенно нанося удары, валит его на маты, приставляя край шеста к его горлу. Напарник принимает поражение с тихим смехом, и в нем слышно столько легкости и беспечности, что тревога, сжимающая сердце Ибо, вдруг уходит прочь. — Да никто в общем-то, — он поднимается, опираясь на протянутую руку. — А что? — Мне все равно, — и это чистая правда. — Пусть говорят. «Пусть говорят», — думает он, и внутри него что-то со свистом лопается. Как тетива лука, до этого натянутая слишком сильно и не выдержавшая напора. Ибо чувствует себя свободным. Условно свободным, потому что он все еще дитя Небесного царства, у него есть обязанности и задачи, которые требуют выполнения, но, по крайней мере, с одной задачей он уже разобрался. Оказывается, что это не так уж и трудно. Тренировка продолжается, они еще несколько раз устраивают спарринги, победителем которых каждый раз оказывается то Ибо, то сам Сынён. Зал пустеет к тому времени, когда Сынён решает, что слишком устал, и не перестает жаловаться на свое состояние Ибо, поэтому тот, фыркнув, отправляет его отдыхать. Ибо же решает, что неплохо бы еще потренироваться в стрельбе из лука. Это пока самый слабый его навык, и ему не хочется использовать руны, чтобы в бою его умение дало сбой. Приятная тишина окутывает Ибо своей нежностью. Он погружается в процесс и отдается ему, расслабляясь настолько, что не замечает, что уже не один и за ним наблюдают довольно долгое время. — Почему у тебя нет парабатая*? Не нужно даже оборачиваться, чтобы узнать обладателя голоса. Сяо Чжань ступает тихо, как кошка, подходя ближе. Он ведет плечами, рассматривая пораженные лучниками мишени, на губах у него появляется мягкая и снисходительная улыбка, от которой у Ибо сосет под ложечкой. — Так почему? — спрашивает снова Сяо Чжань, заставляя Ибо поджать губы — вопрос слишком личный, ему не нравится (ложь). — Этот мальчик… хорош. Ван Ибо пожимает плечами, покрепче перехватывая основание лука. Он кажется сейчас непомерно тяжелым, жжет руку, будто бы сама суть небес противится. Ибо ведет пальцами по холодному металлу, успокаиваясь. — Неважно. — Мне казалось, вы идеально подходите друг другу. — Привязанности губят. Сяо Чжань встает позади Ибо. Он выше ростом, Ибо никогда не обращал на это внимания, и сейчас, когда Сяо Чжань обнимает его со спины и касается вместе с ним основания лука, поднимая оружие на уровне глаз, это очень хорошо чувствуется. Сяо Чжань кладет подбородок ему на плечо, от его тихого и вкрадчивого голоса у Ибо бегут мурашки. Он прикрывает глаза на секунду, отгоняя от себя наваждение и стараясь никак не реагировать, но тело предательски слабо — томной волной охватывает низ живота, и Ибо судорожно выдыхает. — К тому же, — продолжает Ибо, пытаясь отвлечься, — это большая честь. Сяо Чжань издает тихий смешок, Ибо его скорее чувствует, чем слышит — Сяо Чжань прижимается всем телом, и, когда он дышит или же говорит, Ибо резонирует вместе с ним. Непередаваемое чувство. Воздух электризуется, становясь густым, его почти не вдохнуть, и даже время застывает в одной точке — Сяо Чжань аккуратно и совсем нежно касается губами местечка за ухом Ибо, коротко целуя, и сердце Ван Ибо в этот момент рвется на куски. Оно болит. — Где бы ты нанес руну, будь у тебя такая возможность? — спрашивает Сяо Чжань. От неприкрытой похоти в его голосе становится совсем невыносимо. — Есть какое-то определенное место или это спонтанно? Это очень интересный вопрос. Ван Ибо знает только общие правила, но никогда не погружался в изучение глубже — ему действительно было без надобности. — Не знаю, — честно отвечает он, глотая воздух. Сяо Чжань улыбается — Ибо ощущает, как растянулись в греховной чувственности его губы, а затем Сяо Чжань оставляет на его шее еще несколько поцелуев. Ибо старается держаться. — Но это не для меня. — Почему? — он раздвигает коленом ноги Ибо, заставляя того принять более удобную позу для стрельбы. Ибо смотрит вперед, но ничего не видит, кроме размытого серо-белого пространства — мишени вдали кляксами сливаются в одно сплошное черное пятно, и приходится щуриться, чтобы рассмотреть. — Потому. Ему нужно сосредоточиться. Ибо выдыхает, делает одну-единственную попытку отстраниться от Сяо Чжаня, а тот не оставляет ему даже и шанса, удерживая на месте. Он перемещается руками на живот Ибо, забирается под майку и оглаживает кубики пресса. Ибо застывает, пот выступает бисеринками на лбу, и во рту пересыхает. — Смотри вперед, — Сяо Чжань слишком нежен. Это не вяжется с его обычным поведением, Ибо знает, каким он может быть на самом деле, но сейчас его пальцы так трепетно и робко оглаживают живот Ибо, неторопливо и плавно, словно вырисовывая что-то. — Не отвлекайся, — в этот раз поцелуй приходится в плечо. — Так почему эта связь, так почитаемая Охотниками, не для тебя? Слова доносятся до него через раз. Общим потоком информации, усваивать ее приходится с трудом, потому что все, о чем сейчас может думать Ибо и на чем сосредоточиться, оказывается до невозможности низменным — руки Сяо Чжаня, губы Сяо Чжаня, его шепот и то, как сильно Ибо хочет податься назад и откинуть голову Сяо Чжаню на плечо. Сяо Чжань прикусывает кожу в ложбинке между плечом и шеей, Ибо судорожно выдыхает, понимая: надо ответить. — Сынён, — глотает Ибо слова, — не подходит. Он может не так воспринять… нашу связь. Сяо Чжань замирает. — А, — понимает он. — Нерушимый закон парабатай. Его ладони перемещаются ниже, очерчивают тонкую полоску волос, идущую от пупка Ибо вниз. От этих прикосновений дрожь по телу усиливается, жар становится нестерпимым, Ибо плавится от ощущений, и лук в его руках дрожит. — Ван Ибо. Сталь в чужом голосе вызывает острую волну удовольствия. Его коротит, покалывает каждую клеточку тела. От предвкушения все внутри горит, и распыленное золото янтаря чужих глаз в крови Ибо собирается в одно целое, тоже разгораясь пожаром. Ван Ибо хочется сказать: еще. Попросить. Но вместо просьбы — мольбы — Ибо шире распахивает глаза и из последних сил поднимает лук и пытается прицелиться. Стрела в руке появляется от одной мысли, тетива натягивается, но Ибо медлит с выстрелом. Сяо Чжань цепляется за ремень, пальцы его оглаживают кожу чуть выше, едва ощутимо, почти невесомо. Ибо облизывает пересохшие губы, сглатывает, хватая носом воздух — невыносимо жарки и обжигающи эти касания, у него не хватает выдержки, совсем не хватает, потому что хочется коснуться Сяо Чжаня в ответ, перехватить его руку и направить ниже, к возбужденному члену. Сжать его чужой рукой, крепко и ощутимо, так, что разноцветные пятна перед глазами и по позвоночнику проходится от острой волны наслаждения. Ван Ибо необходимо, чтоб Сяо Чжань сделал так. Но Сяо Чжань не слышит его мыслей, не чувствует его в ответ так, как ощущает его сам Ибо — сладко, болезненно, мучительно сладко и страстно. Сяо Чжань, Верховный колдун, никогда и не пытался, и от этой мысли сердце Ибо застывает, а потом рвется на куски снова, но уже по другой причине. Святые небеса. — Стреляй, — вкрадчивый шепот достигает сознания Ван Ибо, и его выносит волной к бездне Диюя. Ибо стоит на ее краю, смотрит в свет золотого янтаря, исходящего из нее, и решается. — Ну же, Ван Ибо, Охотник, стреляй. Стрела спружинивает и попадает точно в цель. Где-то на фоне раздается сигнал отбоя, Дом погружается в ночную тишину, и Ван Ибо принимает решение: шагнет. Не зря же все это, не зря?.. Он поворачивается к Сяо Чжаню, встречаясь с ним взглядом. Тот не расцепляет рук, лишь сильнее сжимая их за спиной у Ибо, и, попадись они кому-нибудь на глаза сейчас, то не останется сомнений в происходящем между ними. Ван Ибо не думает. Впервые не думает, а действует — целуя решительно, лишь спросив у самых губ: — Разве ты потерпишь конкурента?• ────── ✾────── •
Позже, намного позже, Сяо Чжань признается Ибо в том, что убил бы любого, вставшего у него на пути. И, оказывается, Ван Ибо с ним согласен. ______________________________________________________ *Сяньню — дословно фея. *Руна ясности или Руна Ясновидения — руна является постоянной, и повышает способность видеть невидимый мир. Все Сумеречные Охотники получают ее как свою первую метку. *Руна зоркости или Руна Дальновидения — неизученная руна, присутствующая в Серой Книге рун и Кодексе Сумеречных Охотников. В настоящее время автором оригинала не дана какая-либо информация об этой руне, но в шоу (сериале) Руна Зрения служит, чтобы развивать виденье носителя и даже их способности читать на расстоянии, помогая фокусироваться или «увеличивать» что-либо. *Стеле, так же известное как Стило — инструмент, используемый Сумеречными Охотниками, чтобы наносить руны на кожу, орудия и другие материалы. Сделаны из адамаса и изготовляемые Железными сестрами. *Адамас — Небесный металл, найденный под Идрисом, главным городом Сумеречных Охотников, используется для создания орудия Сумеречных Охотников. *Железная сестра (Старшая сестра) — коммунальная организация женщин Сумеречных Охотников, которые единственные могут работать с адамасом и не получать от него вреда в чистом виде. Куют оружие под себя. *Иратце или Руна Агонии — Исцеляет раны. Иратце бессильна против некоторых магических увечий, причиненных, например, ядом великих демонов, но большая часть полученных в сражении ран поддается лечению. Довольно устрашающее название «агония», на самом деле, означает «освобождение от агонии». *Руна Уклонения/Защиты — Данная руна повышает уже наработанные навыки уклонения и блокировки ударов противника. Она чем-то похожа на английскую Z, на которую Сяо Чжань и намекает. *Руна Храбрости — придает мужества в бою. *Парабатай — термин для двух Сумеречных Охотников, борющихся вместе, плечом к плечу. Эти Сумеречные Охотники — партнеры и особенно близки друг с другом. У Сумеречных Охотников могут выбрать их парабатая до того как им исполнится 18, после чего этой возможности больше не будет; по факту, иметь парабатаев — это довольно необычно среди Нефилимов. Руны, нарисованные одним парабатаем другому, сильнее чем те, что нанесены другим, даже самым близким человеком. Так же, есть некоторые руны, которые могут быть использованы только парабатаем, так как они приносят двойную выгоду от силы парабатая. Двум людям, становящимся парабатаями запрещено влюбляться друг в друга. Если это случится, их разделят. Большинство Сумеречных Охотников не имеют парабатаев, поэтому они не очень распространенные. В жизни Сумеречного Охотника может быть только один парабатай, и даже если один партнер погибает, другой никогда больше не находит себе другого парабатая. А, и еще о золоте. Сумеречные Охотники для брака выбирают золотой. Думайте теперь сами: D
