allora, allora, allora

Игрушка. Она - игрушка. Игрушка в его руках. Игрушка, заведешь - и она послушно двигается, хоть поет, хоть пляшет, а кончится завод - хоть на куски ломай и в мусорку, не пикнет - не сможет. Кристина за эти полгода и забыла уже, что это такое - быть живым человеком. А душа ее не забыла, и душа ее не давалась в когтистые лапы, рвалась-металась, не принимала свободе никакой альтернативы. Кристина не могла быть игрушкой. Больше ни единого дня. Шаги по коридорам театра становились реже и тише. Осторожность была слышна за версту - а когда-то и козочкой скакала, и порхала птичкой. И так же птичкой щебетала, хоть с подружкой, хоть одна, сама с собой - текст ли песни накануне сцены, или же просто привязалось, почему и нет? а теперь замолчала. Знала - бдит. Не спускает ни на секунду взгляда, сам не попадаясь на глаза, как ни всматривайся в темноту, хоть до галлюцинаций. Годами ли отработанный навык - ему по-другому не выжить - природный ли талант, все равно. Она не переставала бояться ни на минуту, ни на секунду. Все он видит, все слышит, вот-вот раздастся из ниоткуда такой красиво чарующий и такой ненавистный ей голос. Сложно не возненавидеть того, кто из живого человека стремится сделать послушную безвольную игрушку, хоть и из побуждений чистой любви. Это и страшно - лучше бы ненавидел, лучше бы просто издевался, не бросался на колени, смотря искренне и нежно, меняя местами роли злодея и жертвы. По ощущениям - чисто высшая степень садизма, но разве ему так прямо об этом скажешь? Нет, разом, к сожалению, не убьет. А покалечить сможет. А лучше бы убил, думалось ей иногда. И она уже не ужасалась подобным мыслям. Игрушка. Она – игрушка. Игрушка в руках красавчика виконта с огоньком в глазах и пальцами даже более цепкими, чем у него. Пальцами этими он хватал ее вроде бы ненароком – но и она не дура. Рауль хотел ее, хотел ей обладать и владеть, Рауль и помыслить не мог, чтобы она, эдакая пигалица, улизнула прочь. Альфа-самец, которому не обязательно даже возжелать жертву, чтобы заставить ее стать своей. Он был даже недостаточно честен, чтобы открыто заковать ее в цепи – все юлил, все унижался, чтобы в конечном итоге унизить ее и таки заковать обручальным кольцом. Пускал в ход абсолютно все – от неплохих природных данных и харизмы, которую не отрицала даже она, до неоспоримого факта их многолетней незримой связи друг с другом. Проклятое морское побережье, проклятый красный шарфик. Кристина готова была проклясть и себя, и всю свою никчемную биографию – несмотря на головокружительно быстрые успехи и все эти завидные плюшки в виде недюжинных талантов, судьба ее казалась ей абсолютно никчемной, раз загнала свою хозяйку в такое безвыходное положение. Клетка без единой дверцы, только тянутся к ней сквозь прутья отвратительно цепкие пальцы, как мерзкие скользкие щупальца. Увернешься от одного – тут же схватит второй. Весь театр превратился в единый миг в одну эту чертову клетку. "Ты моя!", "ты принадлежишь мне!", "ты будешь со мной!" – только и стучат в висках разные, диаметрально противоположные, но одинаково ненавистные их голоса. Конечно, больше всего на свете хотелось убежать. Бежать из театра, из города, да из страны вообще! Сжечь мосты, не оглядываться назад – да ей и не захочется, слишком сильна острая боль там, где прожег сквозную дыру прилипший к душе страх. Бежать – и черт с ней, с карьерой, черт с ним, с успехом! И пусть сгорят в аду эти двое – за это, пожалуй, и самой не страшно погореть. Кристина провела в театре большую часть своей жизни, у нее нет и не было другого дома, и скажи ей кто год назад, что ее будет привлекать мысль сбежать насовсем, с концами - она в ужасе замахала бы руками. Что вы. Ей и в голову бы не пришло такое никогда. Променять жизнь деятельницы искусства в непосредственной близи от сцены, признания и оваций толпы ценителей этого искусства на прозябание непонятно где на грани нищенства? она же не сошла с ума, в конце концов… Театр всегда был для нее безопасной обителью, своеобразной зоной комфорта - однако сейчас она все острее и острее ощущала, что эта зона комфорта больше напоминает упорное сидение на муравейнике или сон на гвоздях. Вроде и неудобно, и даже больно, но а вдруг она встанет, а будет еще хуже? Ну а может потерпеть, может, со временем привыкнешь, может, не так уж и страшно? Однако вместо привыкания Кристина получала только с каждым днем нарастающую в душе тяжелую тревожную тоску. Карлотта. Мысль о примадонне снова всплыла в ее мозгу совершенно внезапно, и Кристина сначала хотела привычно отмахнуться от нее - сколько можно? сейчас ей было вовсе не до воздыханий и копания в своей душе! - а потом подумала, а ведь правда. Карлотта. С момента ее неосторожного признания в чувствах прима была все более и более благосклонна к своей юной... поклоннице? и в последнее время Кристине казалось, завались она сейчас к Карлотте на ужин, той и в голову не придет ее прогнать. Где-то в самых отдалённых, самых сокровенных уголках своей души Кристина бережно хранила неловкие мечты о том, как они сидят по разным концам столика для двоих за бокалом вина, кудри по плечам, красивые платья, тарелка с сыром в качестве закуски... Смотрят в глаза, не отрываясь. Карлотта уверенная и по привычке чуть надменная, Кристина, конечно, смущается до пунцовых щек. Разумеется, она понимала – мечты, это просто мечты на уровне фантазий влюбленных фанаток о кумире, который старше их на десятки лет и у кого подобных фанаток миллионы, но… но сладкий образ никак не получалось просто так выгнать из головы. Карлотта. А Карлотта бы обняла ее, прижала бы к себе покрепче. В жизни, наверное, нет, но в Кристининых робких предсонных мечтах она делала так постоянно. Погладит по непослушным волосам - но осторожно, чтобы не смять кудрей. Кудри - дело тонкое. По себе, наверное, знала. Кристина помнила ее образ до мелочей, и не могла выкинуть из памяти рассыпанных по плечам рыжих завитков торопливой закулисной примадонны, ещё не сжатых безжалостными заколками, не собранных в причудливый вавилон. Кристине нравилось думать, что она - не идол, не скульптура, не фальшивый сценический образ. Карлотта была живой, была теплой и чувствующей, и, наверное, не раз кого-то обнимала, и прижимала к себе, и гладила ласково по волосам. Вот только этим кем-то ещё никогда не была Кристина. Ей было стыдно и неловко чувствовать по этому поводу горечь - но врать себе Кристина больше не могла. Она хотела этого больше всего на свете и тогда, а особенно сейчас, крепко зажатая острой паникой и вечной тяжёлой тревогой в дальний угол. Ей думалось, одного поглаживания - по волосам ли, по плечу, все равно! - одного лишь вдоха ее терпкого парфюма бы хватило, чтобы вся эта липкая масса страха улетучилась из ее души раз и навсегда. Чего бояться, будучи под ее крылом? Только пусть гладит, и пусть сминает, пусть треплет кудри, превращая их в пух. Завьются заново. Не беда. Карлотта. К Карлотте, конечно, не убежишь. Вот так вот сразу, по крайней мере, точно нет - Кристина не могла перестать проклинать себя за тот день, проклинала каждый день в разных выражениях, и била раздосадованно кулачком по коленям под пышными юбками платьев. Что-то вроде самоповреждения, стало быть. Никогда она таким не занималась, а тут... неосознанно даже, как-то само по себе. Требовала того напрочь поехавшая психика. Не больно, конечно, но любой способ наказать себя, кретинку такую, хорош. Не умеешь держать язык за зубами - получай! И Кристина получала. Постоянно. И морально, и физически - от самой себя. На войне с собственной головой, собственным сердцем и собственной судьбой все средства обычно хороши. Бывает такое чувство, когда ты настолько глубоко влюблен, что и посмотреть на фото человека нельзя без стыдливо покрасневших щек, и скорее стремишься отвести взгляд, тем более слово в лицо сказать - совсем невыносимо, даже если и невинно, не нелепое признание в любви. Это чувство и захлестывало Кристину с головой, не давало продохнуть, оно и заставляло бить кулачком по коленям под платьем, и именно оно не давало ей принять единственно верное и единственно безопасное решение. Карлотта-то точно не даст в обиду. Карлотта... она надежная. Кристина не спала уже не первую ночь, когда внезапно вскочила где-то в третьем часу и начала хаотично собирать вещи.