тепло.

Проведя всю сознательную жизнь под открытым небом, обворовывая чужие карманы на людных рынках в надежде найти пару монет на пропитание или новую обувку, сейчас Лювин противилась своему отражению в зеркале — по ту сторону вычищенной до блеска поверхности незамысловатого предмета декора на неё смотрела молодая девица в просторной рубахе и мягких домашних штанах; некогда голодные беспокойные глаза стали светлее, тень морщинки меж бровей пропала вместе с прошлым брошенного сорванца, в раннем возрасте прознавшим, что узкие улочки Нижнего Города не так приветливы, как хотелось бы, а люди не пышут щедрым великодушием. Но за плечами всё равно оставался груз пережитого, периодически напоминавшего о себе вспышками кошмаров, нарушавших и без того слабый сон. Или его отсутствие. Паразит оставил её в покое, покинув черепную коробку раз и навсегда, и унёс с собой не только способности, но и ощущение реальности. По ночам самыми кончиками пальцев она ощущала траву, мокрую от росы, блики света на лице, и чужое дыхание — его дыхание. Голос его был убийственно спокоен, но она чувствовала напряжение каждой частицей своего тела. «Ты всё равно принадлежишь мне». Обычно, после этих слов лёгкие горели от недостатка живительного кислорода, и её будил пронзительный крик. Её собственный крик. За ними следовало тепло. Мягкий вкрадчивый голос мёдом затекал в уши, утягивая в сон — «imperio tibi» всегда действовало отменно. Впрочем, Гейл не преувеличивал, в ярких красках расписывая свои магические способности. Он действительно был исключительным волшебником. Более того, он источал тепло. Жизнь с Гейлом была размеренной и плавной, как езда по хорошей дороге, ведущей только вперёд. Они спали до обеда, вечером пили хорошее балдурианское вино перед камином, в котором потрескивал магический огонь, неспособный обжечь, и Гейл ловко ловил пальцами пружинистые локоны её тёмных волос, некогда собранных в тугой высокий хвост для удобства в бою, а она смеялась, чувствуя прилив крови к лицу то ли от вина, то ли от незнакомого ощущения — ощущения безопасности и умиротворения. С Гейлом было просто, с ним не нужно было скрываться, хотя возможностей была уйма, ведь его башня в Глубоководье была неиронично большой, полной света и воздуха, однако особое место в ней, конечно же, занимала библиотека. Пусть Лювин толком и не умела читать, но рассматривать позолоченные корешки старых, как мир, книг, на пожелтевших страницах которых было сокрыто что-то магическое, таинственное и далёкое от её приземлённого понимания, было действительно занимательно. В такие моменты Гейл откладывал в сторону магическое перо, ловко управляемое энергичными движениями его пальцев, и хитро щурился, как бы невзначай вбрасывая в тишину мысль о том, что учиться чтению с каждым годом становится всё труднее. Лювин закатывала глаза и мигом захлопывала очередную книжку, поднимая столб пыли и думая, что он поскромничал, когда сказал, что жеманство ему чуждо. Особенно ярко это проявлялось на светских вечерах, к которым Лювин, увы, так и не смогла приноровиться с тех пор, как Гейл получил важную чародейскую должность при дворе какого-то анонимного лорда, стоящего у начала пищевой цепочки, представлявшей собой Глубоководье во всей его красе. В окружении статных дам было душно и скучно, однако стоит отдать должное — вино подавали хорошее. Но даже оно не могло компенсировать все эти муки, доставляемые совершенно тугими, так и не разношенными лодочками и абсолютным непониманием того, что происходило вокруг. Гейл говорил, говорил много и быстро — уж в этом ему равных не было — и небольшая публика, собравшаяся вокруг, ликовала, подхватывая дискуссию и ловко уводя её в совершенно иное русло. Они обсуждали политику, обсуждали магию и новые открытия, сплетничали и обменивались любезностями. На этом празднике жизни Лювин, пусть и не обделённая определённым уровнем обаяния, которым можно очаровать разве что пьяных дварфов-моряков в оплёванной таверне Нижнего Города, чувствовала себя лишней, считая мгновения до волшебного момента, когда они с Гейлом будут на пальцах считать то количество раз, когда она невольно закатила глаза, выслушивая от дамы в очаровательном шелковом платье никому ненужные рекомендации по месту проведения летнего отпуска, или когда она чересчур громко вздохнула, тем самым привлекши лишнее внимание к своей скромной персоне. В такие моменты его тёплая рука утешительно касалась поясницы, пальцы ненавязчиво ползли в сторону талии, попутно сминая под собой податливую ткань в знак похвалы, и Талаган знала наверняка — по гейловской шкале приемлемого поведения в высшем обществе она достигла немыслимых результатов. А вечер только начинался.