In the end

I tried so hard and got so far But in the end, it doesn’t even matter I had to fall to lose it all But in the end, it doesn’t even matter

– У тебя есть отец? У Даби в голосе слышится такое удивление, что Ястреб оборачивается к нему через всю комнату, приподнимая брови. – Нет, я вылупился из яйца в полном одиночестве в глухом лесу, – скептически замечает он, и Даби смеётся. – А вот этому я как раз не удивился бы, – парирует он с широкой усмешкой и ловко уворачивается от брошенной в него диванной подушки. Что, впрочем, бесполезно – пущенные следом перья не менее ловко корректируют траекторию, и подушка всё-таки прилетает прямо ему в лицо, заставляя упасть на кровать. Секунду спустя Ястреб уже сидит у него на бёдрах, прижимая его к покрывалу, и в нарочито сурово сощуренных золотых глазах пляшут крылатые черти. Светлая чёлка выбилась из-под тонкого ободка и торчит теперь забавными прядями. Крылья воинственно встопорщены. Даби любуется им, совершенно не таясь. – Нет, серьёзно, – он скользит ладонью по тёплому гладкому боку и кладёт обе руки Ястребу на пояс. – Я был уверен, что твои родители умерли ещё до того, как тебя забрали на обучение. Точнее, именно поэтому тебя и забрали. Или я не прав? Ястреб поджимает задумчиво нижнюю губу. – Прав. Почти так оно и есть, – он отводит с лица мешающие прядки и поправляет ободок. – Мама умерла или во время моего рождения, или сразу после, братьев и сестёр подарить мне не успела. А вот отец жив, только... – Только?.. – Даби приподнимает брови, ловя странную нотку в повисшей в воздухе паузе. – Только его арестовали за кражу в особо крупных размерах за пару месяцев до моего семилетия, и светил бы мне детдом самым ярким светом, если бы один из тех, кто его арестовывал, не работал на комиссию и не заинтересовался моей причудой, – невозмутимо заканчивает Ястреб. Наверное, глаза у Даби забавно лезут на лоб, потому что Ястреб, не сдержавшись, прыскает, хихикая в кулак. – Что, не ожидал? – дразнясь, интересуется он. Даби предупреждающе щурится. – Так, значит, ты у нас сын преступника, – вкрадчиво произносит он, крепче стискивая руки и прижимая Ястреба к себе почти вплотную. – Опасный асоциальный элемент, требующий немедленной ликвидации? – Ну не всем же быть сыновьями первых героев страны, – парирует Ястреб и ласково целует Даби в кончик носа. Тот довольно жмурится и послушно расслабляет пальцы. – В общем, отцу дали пять лет, – продолжает Ястреб, устраивая ладони у Даби на плечах и обводя пальцем прореху в растянутой домашней футболке. – Когда он вышел, то пытался найти меня, но ему ясно дали понять, что прав на меня у него больше нет, и что лучше бы ему деться куда-нибудь подальше – от меня в частности и от Японии в целом. Вот он и уехал. Ястреб неожиданно улыбается рассеянной и странно тёплой улыбкой, и у Даби дёргается сердце. – Узнал я об этом случайно, – поясняет он, – зацепил пером край разговора, когда уже закончил обучение и собирался открывать агентство. Стало интересно – отца я помнил, но плохо, о его аресте знал в самых общих чертах, а об отъезде не знал вообще – особо не вдавался тогда в подробности. Не сказать, что я прямо-таки сильно лелеял обиду, возможность стать героем я всегда рассматривал как подарок, но порой меня задевало то, что он так просто... от меня отказался. А тут такие обстоятельства. И я начал копать. – И нашёл его, – уточняет Даби, поглаживая его по спине. – И нашёл его, – согласно кивает Ястреб. – Было на удивление несложно – подозреваю, он специально не прятался, надеясь, что однажды я его разыщу, но я как-то не спрашивал. Да и какая разница? – он передёргивает плечом. – К тому времени он уже несколько лет жил в Америке. Воровать, кстати, не перестал, – добавляет Ястреб, улыбнувшись ещё шире, и Даби тихо фыркает, – просто перестал попадаться. И был очень рад – на самом деле рад – меня снова увидеть. – И что же, он сразу переехал сюда? – задумчиво хмурится Даби, пытаясь вспомнить, мог ли кто из известного ему окружения Ястреба сойти за его отца. Ястреб качает головой. – Нет. Мы всё обсудили и решили оставить, как есть – так было и безопаснее, и вообще... Я больше не был ребёнком и в заботе не нуждался, а с моим графиком и его... – он улыбается снова, – привычками мы и так, и так больше общались бы по телефону. Так что в этом не было необходимости, – он намекающее играет бровями. – До недавнего времени. Даби в показательном непонимании расширяет глаза. – Случилось что-то важное? – Можно и так сказать, – Ястреб неопределённо поводит плечами и наклоняется ниже. – Не знаю, слышал ли ты, но ходят упорные слухи, что Даби, подпольный герой и старший сын Старателя, сделал предложение некоему Ястребу. И он ответил «да».

* * *

Об их свадьбе писали даже газеты, не имевшие отношения к светским новостям. Второго героя Японии и сына Первого, познакомившихся во время работы под прикрытием в печально известной Лиге злодеев и прошедших все стадии классической истории любви от острой неприязни до страстной влюблённости, лишь чудом не убивших друг друга во время финальной битвы и на радостях решивших отпраздновать это помолвкой, со всевозможным сладострастием и злоязычием обсуждали уже который месяц и останавливаться не собирались – тем более что свадьба была совсем не за горами. ...Они и в самом деле познакомились в Лиге – Ястреб играл роль двойного агента с тройным дном, Даби, как оказалось позже – тоже, только готовила его не комиссия, а родной отец в условиях строжайшей секретности, так что о том, что Даби – в миру Тодороки Тойя – на самом деле на их стороне, Ястреб не имел понятия до последнего и вполне справедливо зачислил его в ряды опаснейших противников. Даби, который тоже никак не мог понять, кому в действительности верен Ястреб, в конечном итоге поступил так же. Неопределённость вместе с подозрениями, наложившиеся на упорно игнорировавшуюся и оттого усиливающуюся с каждым днём тягу друг к другу, до звона выкручивали нервы, и во время атаки Лиги на город они сошлись в жесточайшей драке, не закончившейся чьей-нибудь смертью только благодаря вовремя вмешавшемуся Старателю, который здраво оценил обстановку и оттащил чрезмерно увлёкшегося сына от основательно подкоптившейся тушки героя Номер два. Даби, впрочем, досталось ничуть не меньше, так что победу геройского сообщества над Шигараки Томурой – геройского сообщества в лице одной Мируко, которая вырубила самого разыскиваемого злодея страны возле капсулы регенерации и собственноручно, не подпустив никого, отволокла в «Тартар», – они оба праздновали, лежа на носилках в соседних реанимобилях, а затем – в соседних палатах. На третью ночь Даби прокрался в его комнату, чтобы наконец обсудить всё случившееся и заполнить многочисленные пробелы, но поговорить в итоге им удалось лишь утром – когда, нацеловавшись до беспамятства, они проснулись в объятиях друг друга. И с тех пор не расставались. Предложение Даби сделал ему накануне выписки из больницы, умудрившись заказать через брата с сестрой обручальные кольца – которыми они и обменялись прямо там, на заднем дворе, решив не дожидаться официальной церемонии. На внутренней стороне его кольца было выбито «Мы должны наконец поговорить». На кольце Ястреба красовалось «Давай лучше наконец поцелуемся». А потом какая-то шпионящая сволочь с подслушивающей причудой разнесла эту новость среди журналистов, жаждущих сенсацию, и всё пошло не так, как планировалось. ...Общественность, казалось, сошла с ума – хотя, если подумать, это можно было и понять, и простить. После чудовищных разрушений и многотысячных жертв, когда паника пропитывала каждый сантиметр полного бетонной пылью воздуха, очень хотелось чего-то обыденного и счастливого. Свадьба двух героев, в одночасье ставших ещё и героями войны, согласно всем романтическим канонам нашедшим друг друга на поле битвы, вполне подходила под эту категорию, и страну охватило немного истеричное предвкушение праздника. Даби, привыкший по долгу профессии быть в тени, от повышенного внимания заметно страдал. Ястреб, привыкший по долгу всё той же профессии светиться везде и всюду, страдал тоже, но чуть менее заметно. А до свадьбы оставалось всего две недели.

* * *

Его семью Ястреб очаровывает с такой лёгкостью, что Даби даже завидно почти – сам он вряд ли бы сумел понравиться будущим родственникам лишь благодаря паре улыбок. Ситуацию немного облегчало то, что будущих родственников на горизонте Ястреба как-то не мелькало, всё больше друзья и коллеги, нравиться которым было не так обязательно. И вдруг – отец. – Ты нервничаешь? – удивляется Ястреб, глядя, как Даби, поднявшись с кресла в третий раз за десять минут, нарезает неровный круг по холлу его агентства, куда его отец должен был заехать сразу из аэропорта. – Немного, – признаётся тот, усаживаясь снова и сцепляя руки на коленях. – Странное такое ощущение... Ястреб фыркает. – Если ты думаешь, что отец может как-то... не одобрить наш брак... – Да. – ...то ты ошибаешься. Теперь фыркает Даби. Ястреб невозмутимо поднимает указательный палец. – Он ещё в самый первый раз, когда я ему только сообщил, сказал, что я сделал единственно правильный выбор, который только у меня был. Если честно, это немного странно прозвучало... – Ястреб морщит задумчиво лоб и трёт пальцем кончик носа. – Но точно не негативно. Уверен, – он протягивает руку и сжимает горячую ладонь Даби, – ты ему уже понравился. Входная дверь распахивается с тихим звоном – они оба вздрагивают, и Ястреб невольно крепче вцепляется в его руку – но на пороге появляется лишь легко узнаваемая фигура Старателя в гражданской одежде и с коробкой в руках. – Доброе утро, – сдержанно здоровается он и, едва дождавшись удивлённых кивков, сообщает, подбородком указывая на коробку: – Ястреб, я займу твой кабинет ненадолго. Твой ассистент уже предупреждён. Мне дважды неправильно посчитали наши совместные патрулирования из-за неполной информации, переданной им, так что оставшееся я доделаю сам. Даби бормочет себе под нос «Бедный ассистент». Ястреб легко тычет его локтем в бок. – Конечно, Старатель-сан, – улыбается он. – Только, если вам нужно будет моё присутствие, то я смогу не ра... Маленький колокольчик, повешенный над дверью, тонко звенит ещё раз и замолкает. – Надо же, – низкий, чуть хрипящий голос гулко разносится по холлу. Ворвавшиеся сквозь раскрытую дверь солнечные лучи путаются в растрёпанной золотистой макушке. – Ты не зря гордился в письмах своим агентством, Кейго, оно впечатляет. Лицо Ястреба расцветает так ярко, словно на него выплёскивают палитру с краской. На долю секунды в его чертах проступает тот самый мальчик, до семилетия которого оставалась всего пара месяцев. Он рывком поднимается на ноги, едва не утягивая Даби за собой следом, и, буквально подлетев к невысокому мужчине в длинном кожаном плаще, с интересом разглядывавшему стены, с забавным писком повисает у него на шее. Мужчина, засмеявшись, крепко обнимает его в ответ – он едва ли на пару сантиметров выше. Волосы у него в точно таком же художественном беспорядке, даже чёлка торчит так же, только золотые пряди щедро перемешаны с серебристой сединой. И крыльев у него нет. Странно, Даби всегда думал, что Ястреб, как и он сам, унаследовал причуду отца. Коробка в руках у Старателя отчего-то вздрагивает так сильно, что на пол слетает листок бумаги. Даби провожает его глазами и поднимает взгляд на отца, с недоумением читая в его расширившихся глазах что-то, совершенно необоснованно похожее на панику. Ястреб наконец разрывает объятья – Таками-старший кладёт руку ему на плечо, не торопясь отпускать – и поворачивается к ним с сияющим лицом. – Даби, Старатель-сан, познакомьтесь, это мой отец – Таками Кейджи. Отец, это... – Энджи, – мягко улыбается Кейджи, становясь совсем похожим на сына. – Какая встреча. – Полтергейст, – сухо роняет Старатель. – Не ожидал. Кейджи коротко играет бровями. – Не сомневаюсь. Даби чувствует себя сбитым с толку. Ястреб недоумённо хмурится. – Вы уже знакомы? – спрашивает он у отца. – Встречались, – со странными нотками в голосе произносит тот. В волосах Старателя коротко вспыхивают и сразу же гаснут огненные искры. Даби немного подбирается – по скулам отца медленно ползёт гневный, похоже, румянец. – Как-то раз он спас меня от трёх лет за решёткой, – поясняет Кейджи. – И посадил на пять, – уточняет Старатель. Кейджи лишь улыбается шире, показывая ямочку на левой щеке – у Ястреба такая же, только на правой, Даби её обожает. У Старателя краснеют теперь даже уши. Даби тоже поднимается на ноги – воздух в холле пропитывается таким напряжением, что усидеть на месте становится попросту невозможно. Ястреб совсем по-детски округляет глаза, переводя взгляд с отца на Старателя. – Ты не говорил, – растерянно произносит он. Кейджи совершенно беззаботно – и до невозможности знакомо – пожимает плечами и похлопывает сына по спине. – Дела давно минувших дней. Правда ведь, Энджи? Плечи Старателя, будто на контрасте, каменеют. Пальцы оставляют в картоне небольшие вмятины. Он наклоняется и, смяв упавший лист, неаккуратно суёт его обратно в коробку. – У меня нет времени с вами болтать, – чеканит он. – Мне надо работать. И, развернувшись, широким шагом направляется к лифту. Во взгляде Кейджи, которым он его провожает, Даби чудится что-то странное – и снова знакомое. Пожалуй, он тоже видел подобный взгляд у Ястреба – ну да, у кого же ещё, они ведь похожи почти фотографически. Только при каких обстоятельствах?.. Кейджи усмехается, сбивая его с мысли. Глаза у него – наверное, одно из немногих отличий от сына – небольшие и светло-серые, похожие на облака в дождливый день. Меток вокруг них нет, зато правую бровь и веко пересекает узкий, почти невидимый шрам. – За семнадцать лет не изменился даже на семнадцатую долю, – негромко говорит он и переводит взгляд на Даби. – Что ж. А ты, значит, тот самый парень, который едва не оставил моего сына без крыльев?.. – Папа!

* * *

Они гуляют по городу до позднего вечера. Даби в срочном порядке вызывают в агентство Старателя всего через час после начала прогулки, поэтому очень быстро они остаются вдвоём. Ястреб замечает, что совсем как в детстве льнёт к отцу, пытаясь подлезть под руку, и, чуть смутившись, хочет отодвинуться немного в сторону, но Кейджи со смешком треплет его по волосам и зовёт – совсем как в детстве – «воробьёнышем», и Ястреб, радостно улыбаясь, лезет обратно. Кейджи не был в Японии очень давно и искренне рад вернуться. Под цветущими сакурами он стоит почти полчаса, словно вбирая в себя глазами пышные розовые кроны и падающие на землю мягким снегом лепестки, и кажется ни на год не постаревшим. Ястреб чувствует себя таким счастливым сейчас. Они ужинают в его любимой кафешке – отец посмеивается над его якитори и очень оживляется, увидев в меню кузумочи. Ястреб, подперев ладонью щёку, смотрит, как он, прикрыв от удовольствия глаза, сметает их с тарелки. – Интересно, – тянет он. – Это ты подхватил от Старателя любовь к кузумочи или он от тебя? Кейджи аккуратно стирает с губ крошки кинако. – Что ты имеешь в виду? Ястреб иронично приподнимает брови. – Мы с тобой похожи даже слишком сильно для тех, кто из последних семнадцати лет общались только пять и то по видеосвязи. Я знаю этот тон. И этот блеск в глазах тоже. Ты не просто флиртовал со Старателем с первой секунды своего появления, – он тычет в отца палочкой из-под якитори, – ты флиртовал с ним так, как будто привык это делать. Кейджи сжимает губы, но спрятать улыбку не успевает. Ястреб с победным видом откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. – Допустим, – осторожно говорит Кейджи, – у нас с ним что-то было. – Дай угадаю, – Ястреб задумчиво щурит глаза, – это «что-то» началось, когда он отмазал тебя от трёх лет, и закончилось, когда посадил на пять? Секунду Кейджи смотрит на него и затем заливается громким хохотом. Ястреб невольно улыбается в ответ – смех отца звучит слишком заразительно. – Ох, воробьёныш, – произносит Кейджи, отсмеявшись, – если бы у меня была твоя интуиция, я бы не попался ни разу. – Но ведь со Старателем ты познакомился именно когда попался? – Ястреб наклоняет голову к плечу. – Или это тот самый момент из прошлого, который ты хотел бы поменять? Улыбка отца едва заметно меняется. Едва – но Ястреб всё же замечает и удивлённо расширяет глаза. – Ты... был в него влюблён? Кейджи придвигает ближе всё ещё дымящийся чай. – Мы познакомились летом, семнадцать лет назад, – помедлив, начинает он. – Я оказался в очень удобном месте, чтобы стянуть, – он шевелит пальцами, и стоящая на краю стола сахарница прилетает прямо в его распахнутую ладонь, – чей-нибудь кошелёк. Нашёл в толпе подходящую девушку – до сих пор помню, что у неё был довольно грязный светло-зелёный рюкзак, – приоткрыл молнию, увидел, что кошелёк, как я и думал, небрежно лежит на самом верху, и был уже готов поманить его к себе, когда мою руку обхватила чья-то рука, – Кейджи усмехается краем губ. – Она была шире моей раза в два, я был уверен, что мне просто переломают сейчас все кости, а эта рука просто... сжала моё запястье и заставила его опуститься. Я поднял глаза и сразу же понял, кто меня остановил, хотя он и был в гражданском. Старатель ведь уже тогда был Вторым героем страны. – Перетрусил? – с насмешкой поднимает брови Ястреб. – Перетрусил, – признаётся Кейджи. – Репутация шла впереди него, у меня не было сомнений, что следом за рукой на моём запястье сомкнутся наручники, и всё, прощай, свобода, привет, сокамерники, давно не виделись, но... он этого не сделал. Он развернул меня от этой девушки, – Кейджи взмахивает рукой, – и сказал, что если я достаточно умён, у меня есть шанс уйти, потому что ничего противозаконного я сделать не успел, – он широко улыбается. – Я был умён достаточно. Ястреб фыркает в свою чашку. – Но мне стало интересно. Я выбрался из той толпы, устроился в закусочной через дорогу и, полчаса понаблюдав, понял, что Старатель – не единственный герой, там было ещё трое, деливших с ним топ – тоже в гражданской одежде. А ещё через час на площадь повалили полицейские вперемешку с журналистами. – Засада, – догадывается Ястреб. – Раз привлекли героев из топа, наверное, ловили крупную рыбку? – Лидера какой-то злодейской группировки, – кивает Кейджи. – Я не особо вдавался тогда в подробности. Главным было то, что из-за этого каждый сантиметр площади просматривался видеокамерами. Старатель на самом деле спас меня от тюрьмы, я бы ничего не смог противопоставить записи того, как я краду этот дурацкий кошелёк. – И что дальше? – Я решил дождаться, пока они все разойдутся – на всякий случай. К тому времени уже начинало темнеть. Под конец на площади, кроме пары редких прохожих, остался один Старатель, и в какой-то момент мне показалось, что он выглядит, – Кейджи задумчиво поджимает губы, – слишком устало, а я уже успел пропустить пару коктейлей, пока ждал, поэтому я взял в баре две порции эспрессо, вернулся на площадь и... – О боже, – выдыхает Ястреб с изумлённым смешком. – Только не говори, что ты... Кейджи с выражением лёгкой гордости кивает. – Именно так. Я подошёл к нему и протянул один из стаканчиков. И сказал, что это моя благодарность за то, что он не позволил мне оказаться за решёткой. – Как высокопарно. – Два коктейля, помнишь? Так вот, я протянул, и сказал, и весь такой улыбнулся, – он с хитринкой смотрит на сына и спрашивает: – Как думаешь, как он отреагировал? Ястреб пожимает плечами. – Старатель, с которым привык работать я, либо выкинул бы кофе, либо сжёг его – вполне возможно, что вместе со мной, – он поднимает глаза на отца. – Но что сделал твой Старатель? Улыбка Кейджи меняется снова – Ястреб готов поклясться, что в лёгком изгибе губ прячется нежность. – Он покраснел, – просто отвечает он. Ястреб чувствует, как отвисает у него челюсть. Отец, улыбаясь во весь рот, протягивает руку и указательным пальцем приподнимает его подбородок обратно. – Покраснел? – недоверчиво переспрашивает Ястреб. Кейджи улыбается с явным удовольствием. – Я тоже подумал, что мне показалось, – признаётся он. – Но он взял у меня этот злосчастный стаканчик и, спрятав за ним лицо, отпил так резко, что поперхнулся и начал кашлять. А я стоял рядом и улыбался, как полный идиот – мне очень сильно хотелось улыбаться. Он посмотрел на меня, покраснел ещё отчётливее, смял стаканчик в руке, зачертыхался, потому что недопитый кофе пролился ему на рубашку, разозлился, сжёг стаканчик в пепел, высушил, чудом не поджарив, рукав рубашки и ушёл, бросив мне через плечо, что если я ещё раз попадусь ему на глаза, за решётку он меня отволочёт лично. – Отволок? – ехидно интересуется Ястреб. – Не за решётку, – нарочито деликатно уточняет Кейджи. Ястреб с тихим стоном трёт переносицу. – Как... как вы вообще?.. – Через пару дней, – Кейджи садится ровнее на стуле, – я снова встретился с ним на улице. Он был уже в геройской униформе, все дела, вышел внезапно из какого-то переулка, и я почти ткнулся в него лицом. Мы, наверное, с полминуты просто таращились друг на друга, а потом я, – Кейджи кашляет, словно пряча смешок, – потом я не нашёл ничего лучше, как протянуть ему кофе, который только что взял в кофейне на соседней улице и спросить, не хочет ли он попробовать, ведь прошлый он так и не допил. Ястреб беззвучно округляет рот. Глаза у Кейджи горят совсем мальчишеским блеском. – Он схватил меня за эту самую протянутую руку и потащил за собой обратно в тот переулок, из которого только вышел. Я знал, что он тащит меня в участок, который был в паре минут ходьбы отсюда, но мне почему-то не было страшно. Совсем, – он улыбается. – Мне было только на удивление весело, а ещё легко – так легко, как никогда, наверное. И очень хотелось смеяться, я всё время сдерживался, чтобы не начать хихикать себе под нос. В какой-то момент я перестал за ним успевать, споткнулся и влетел носом прямо ему в спину и совершенно машинально обхватил его руками, чтобы не упасть. – А в следующую секунду вы уже целовались? Кейджи улыбается шире. – А в следующую секунду мы уже целовались. Нежность больше не прячется в его улыбке. Нежность буквально сочится из неё. – Энджи влюбился в меня так, как вряд ли влюблялся в кого-либо до этого. Даже в жену. Особенно в жену. Её ведь он выбирал сознательно, и хотя и испытывал к ней самые тёплые чувства, не любил по-настоящему. Со мной же... – Кейджи, замолчав, с усмешкой прикрывает глаза. – Как бы это сказать... Вся его жизнь была... подчинена определённому плану, отступать от которого он не мог и не хотел. Я не вписывался в этот план вообще. Мне не было места в образе идеального героя, примерного семьянина, верного мужа и заботливого отца, – он едва заметно морщит нос. – В образе всего такого традиционного японского мужчины. Но он меня туда вписал. – Потому что влюбился? – Да. Сейчас отец выглядит так, как там, на улице, под сакурами – помолодевший на все семнадцать лет. – Он был таким, – Кейджи как будто бы даже с опаской подбирает слово, – милым, если можно так сказать. Хотя звучит ужасно, конечно, но это действительно было так. И наивным, наверное, немного, хотя это звучит ещё ужаснее. Он совершенно не умел врать и притворяться, и мне иногда было неловко находиться с ним среди других людей – мне казалось, что всем сразу всё будет понятно – по тому, как он на меня смотрел. Энджи, – Кейджи хмыкает, – шифровался лучше, чем любой двойной агент, и у него почти не было свободного времени, но мы всё равно умудрялись иногда ходить в какие-нибудь очень отдалённые кафешки, где нас не должны были узнать. Он смотрит на пустую тарелку из-под кузумочи. – Я и правда подхватил от него любовь к этому блюду, – признаётся он. – Энджи постоянно его заказывал, и я или стягивал у него пару штук то и дело, или... – щёки у него вдруг едва заметно розовеют, и он замолкает. Ястреб глубокомысленно кивает. – Или начинал целовать его сразу после, потому что поцелуи выходили очень сладкими, да? Кейджи смеётся снова. – Даби? – спрашивает он. Ястреб улыбается. – Он тоже любит кузумочи. Это у них семейное. – Семейное, – задумчиво повторяет Кейджи. – У мужчин семейства Тодороки странная тяга к мужчинам семейства Таками, я посмотрю. – И наоборот, – говорит Ястреб. Отец внимательно смотрит на него. – Ты был влюблён в Энджи? Ястреб неопределённо поводит плечами. – Может быть, – помедлив, признаётся он. – Я не уверен. Было что-то... между наивной детской влюблённостью в кумира и острым детским же восхищением им. Даже не знаю, сколько оно длилось и когда началось. Зато точно знаю, когда закончилось. – Даби, – понимающе произносит Кейджи. – Даби, – улыбается Ястреб. Он не видит, но чувствует, что улыбка на его губах – зеркальная копия той улыбки, что играла на лице отца, когда он говорил о Старателе. – Знаешь, я даже не думал, что могу... так. Ничего наивного или детского, нет, совсем – только глубокое, взрослое и болезненное. Был момент, когда я думал, что он вот-вот убьёт меня, и страшно сказать, но я был даже рад. Я знал, что Даби только один путь – в Тартар, без разницы, настоящий или фигуральный, я бы всё равно его потерял. И так... глупо порадовался на секунду, что умру раньше, чем это случится и мне придётся с этим жить. Я так чётко это запомнил – мелькает эта мысль, а спустя секунду Даби от меня оттаскивают, и голос Старателя кричит «Хватит, Тойя, он же наш!», а дальше темнота, – он чувствует, что слишком сильно сжимает чашку, и расслабляет до онемения вцепившиеся пальцы. – Старатель рассказал мне о его прикрытии, как только я очнулся, и я мучился три дня, не зная, что будет дальше. А потом он влез в мою палату через окно, – Ястреб улыбается нежнее и шире, – весь в бинтах, тощий, бледный, смотреть страшно, и сказал, что нам необходимо наконец поговорить. – А ты? – с искренним интересом спрашивает отец. Ястреб мягко касается тонкого кольца на безымянном пальце. – А я ответил, что нам нужно наконец поцеловаться. Кейджи несколько раз хлопает в ладони. Ястреб картинно кивает. – Но мы, по-моему, не о той паре Тодороки-Таками говорили, – замечает он, и Кейджи усмехается. – Итак, вы ходили на свидания, целовались... – ...не только целовались... – Не дразнись, я могу и подробности начать выпытывать. Значит, вы расстались, потому что ему пришлось тебя арестовать. Кейджи неопределённо крутит пальцами в воздухе. – Немного... не тот порядок слов, – говорит он. – Он меня арестовал – чтобы нам пришлось расстаться. Ястреб чувствует, как у него снова приоткрывается рот. Кейджи глубоко вздыхает. – Я же говорил, – мягко произносит он, – я не вписывался в его образ. Энджи умудрился втиснуть чувства ко мне в свои строгие рамки, но чувства росли, и рамки начинали трескаться. Образ мог в любой момент рассыпаться, а он никогда бы этого не позволил. И он сделал выбор. Я держал его подальше от своих... дел, понимая, что ему и так не слишком комфортно встречаться с преступником, но особо не прятался, и Энджи этим воспользовался. Что-то подсмотрел, где-то подслушал, кое-что додумал, и одним холодным осенним днём вместо крупного куша меня поджидала полиция. – Ты злился? – осторожно спрашивает Ястреб. – Я был в бешенстве, – поправляет его отец. – Не мог поверить, отбивался, пытался прорваться к нему и что-нибудь сказать, но он посмотрел на меня, и я сразу как-то... остыл. На меня смотрел не Энджи. На меня смотрел Старатель. И смотрел он не на Таками Кейджи, а на вора по кличке Полтергейст, – Кейджи одним глотком допивает остывший чай. – И всё сразу стало ясно. Я ведь знал, что это и так, и так продлится недолго. Просто не думал, что он решит настолько радикально. Ястреб подпирает ладонью подбородок. – Даби хотел меня убить, потому что знал, что никто не позволит ему быть с предателем, а просто разлюбить меня у него не получалось, – задумчиво сообщает он. – Знаешь, Старатель всё решил не так уж и радикально. – Пытаешься меня утешить? – Брось, ты и сам это понял. Глаза Кейджи странно поблёскивают. – Понял, – соглашается он. – Поэтому я и попросил его об одолжении. – Одолжении? – Он навестил меня один-единственный раз, накануне суда. Судили меня, кстати, необычайно быстро, наверное, тоже его заслуга. Он пришёл к камере – Старатель, не Энджи – и начал говорить что-то, а я даже не вслушивался, я просто смотрел, пытаясь поймать его на чём-то, сам не зная даже, на чём, и в какой-то момент он не выдержал и отвёл взгляд. На долю секунды сквозь Старателя проступил Энджи. И я попросил его присмотреть за тобой. Ястреб округляет глаза. – Так, получается, тот человек из комиссии?.. – Пришёл из-за Энджи, – кивает отец. – Он и так о тебе слышал не раз, даже передал как-то ту игрушку, когда ему в офис принесли экземпляры... – ...а я был уверен, что ты купил её, потому что она была самой дешёвой в магазине, – удивлённо бормочет Ястреб. – ...так что ему не составило труда сказать кому надо из комиссии о потенциально полезном ребёнке, – Кейджи улыбается. – Ты был талантливым, трудолюбивым и горел желанием стать героем. Ты был достоин гораздо лучшей жизни, а я всё равно не мог её тебе обеспечить. – И ведь обеспечил же в итоге, – мягко напоминает Ястреб. Кейджи тянет к нему руку и ласково взъерошивает ему волосы. Ястреб смеётся. – Так что в итоге всё именно так, как я и сказал сегодня Энджи, – заключает Кейджи, потирая ладони. – Дела давно минувших дней. Вспомнить и поностальгировать, и только. Ястреб смотрит на него внимательно и улыбается самым краем рта. – Конечно.

* * *

– И что же за дела давно минувших дней связывают тебя и отца моего мужа? – Вы пока не женаты. – Если я исправлю фразу на «отца моего будущего мужа», ты ответишь? Энджи смеряет его недовольным взглядом и возвращается к бумагам. Даби смотрит на стопку в своих руках, откладывает её в сторону и, подойдя к рабочему столу отца, опирается о гладкую, в редких подпалинах, столешницу, почти нависая над ним. На скулах Энджи коротко вздуваются желваки. Даби хмыкает. – Они поразительно похожи, ты заметил? – Они отец и сын, ничего удивительного. – Я не о внешности. Я об их поведении. Что-то в его голосе заставляет Энджи поднять голову. Даби ловит его взгляд и выпрямляет плечи. – Манеры. Движения. Жесты, – медленно перечисляет он. – Глядя на них, никогда не скажешь, что из последних семнадцати лет они общались только пять и то по видеосвязи. – К чему ты ведёшь? – не выдерживает Энджи. – К тому, что я знаю этот тон. И этот взгляд. Я долго не мог вспомнить, где именно уже видел его – точно знал, что у Ястреба, а вот когда конкретно... А потом вспомнил. И понял, – Даби наклоняется ближе и тихо произносит: – Ястреб так смотрел на меня, когда я ещё считался частью Лиги. Энджи сжимает губы. Даби приподнимает брови. – Возвращаясь к моему вопросу, так что же за дела минувших дней связывали вас, если Таками Кейджи смотрел на тебя с такой застарелой, безнадёжной влюблённостью? – Это... – И ты смотрел на него в ответ. Бумаги в руках Энджи вспыхивают. Он, чертыхнувшись, бросает их в мусорное ведро и начинает отряхивать от пепла ладони. Даби невозмутимо ждёт. – Чушь, – чеканит Энджи, вытирая ладони платком и отправляя его следом за бумагами. – Ты просто потерял голову от своей птицы и перестал здраво мыслить. – О, так тебе это знакомо, да? – Тойя! – Ладно-ладно, – Даби примиряюще поднимает ладони. – Слушай... я не собираюсь ставить тебе в претензию то, что ты когда-то изменял маме. Мне просто любопытно. Вы с ним встречались? – Да, – выговаривает Энджи через паузу. – Когда я сажал его за кражу в особо крупных размерах. Даби длинно вздыхает и снова наклоняется к столу. – Я спросил не это, – спокойно говорит он. – Вы встречались? Несколько секунд Энджи смотрит прямо на него, и в глубине его глаз Даби видит ту самую панику, что разгоралась там утром. – Вы встречались, – констатирует он и, оттолкнувшись от стола ладонями, проходит по кабинету к окну. За спиной не раздаётся ни звука. – И как долго? Наверное, дело в том, что отец не видит его лица – и он не видит его – потому что спустя минуту, вытянутую настолько, что это ощущалось физически, слышится глухой, непривычно тихий голос. – Три месяца. Даби резко разворачивается. Отец сидит, откинувшись на спинку кресла и разглядывая потолок. – Это было семнадцать лет назад? – Да. – Вы познакомились, когда ты его отмазал от тех трёх лет? – Да. – И у вас начались отношения? – Да. – И как же они закончились? Энджи молчит. Даби всматривается в него и, не удержавшись, тихо присвистывает. – Всё-таки мы с тобой похожи не меньше, чем Кейджи и Ястреб, – с усмешкой замечает он. – Я пытался убить Ястреба, потому что не мог быть с ним. А ты всего лишь посадил Кейджи за решётку. Неужели, – Даби, запнувшись, взмахивает руками, – не было другого выхода? Энджи поднимает на него глаза. И да, этот взгляд Даби видел тоже. Перед финальным боем. В зеркале. – Нет, – отвечает он. Даби не спрашивает его, помогло ли это. Он и так знает ответ.

* * *

Кейджи вливается в их семью с такой же лёгкостью, как и его сын незадолго до этого. Он улыбается, он шутит – иногда не совсем смешно, но всегда весело, он за удивительно короткое время умудряется очаровать даже Шото, и кажется, будто он знаком с ними не две недели, а две жизни. Старатель старается – иронично – не находиться с ним в одном помещении, но удивления это ни у кого не вызывает. Почти ни у кого. – У меня к тебе вопрос. Ястреб устало приоткрывает левый глаз. Он только что вернулся – так и хочется сказать «приполз» – с патрулирования и теперь лежит на кровати, раскинув в разные стороны руки, ноги и крылья. Даби полусидит рядом, обложившись подушками, и листает что-то в планшете, судя по фону – сообщения во внутренней геройской сети. Часы показывают половину девятого вечера. – Какой именно? Даби убирает планшет и садится ровнее. Он, похоже, снова нервничает, думает Ястреб и встряхивает головой, прогоняя усталость. – Тебе твой отец рассказал о том, что было у них с моим отцом? Ястреб приподнимает бровь. – Судя по твоему тону, твой тебе рассказал. Даби фыркает. – Очень подробно и со всеми деталями промычал три раза «да» и один раз «нет». Ястреб с задумчивой усмешкой прижимает палец к губам. – Дай-ка я угадаю... «Да» – это ответы на вопросы «было ли у них что-нибудь», «началось ли это с не случившегося задержания» и «закончилось ли это задержанием случившимся». Даби улыбается. – Почти. А «нет» угадаешь? Между светлыми бровями прорезывается до странности серьёзная морщинка. Ястреб, перестав усмехаться, смотрит прямо на него, и улыбаться почему-то больше не хочется тоже. Даби сглатывает застрявшее в горле напряжение. – Там и гадать не надо, – серьёзно произносит Ястреб. – Это ответ на вопрос «разлюбил ли он его». – Твой тоже нет? – заранее зная ответ, спрашивает Даби. Ястреб молча качает головой. Даби, протянув руки, резко притягивает Ястреба к себе в охапку. Привычно устраивает у себя на коленях, вплетая пальцы в основания крыльев, зарывается лицом в золотые пряди, всё ещё немного влажные после полётов сквозь облака, и длинно выдыхает. Ястреб бережно поглаживает его по спине. – Тоже думаешь о том, что сложись обстоятельства хоть немного иначе, нас ждал бы точно такой же исход? – Каждый день, – признаётся Даби. Ястреб смеётся. – У мужчин семейства Тодороки странная тяга к мужчинам семейства Таками. – А мужчины семейства Таками отвечают им взаимностью. – А как можно не ответить таким горячим мужчинам? – мурлычет Ястреб, поднимая голову и коротко касаясь губ Даби своими. Даби целует его в губы, в щёку, в лоб и снова утыкается носом ему в волосы. Ястреб прикрывает глаза и пристраивает голову у него на плече. – Он не говорил мне прямо, что всё ещё любит, – бормочет он негромко. – Наоборот, пытался убедить, что это лишь прошлое, не больше. Но я ему не поверил. И сам себе он не поверил тоже. – Отец сказал, что у него не было другого выхода, – признаётся Даби. – Он что, правда арестовал его? – Потому что у него действительно не было другого выхода. Им не повезло так, как повезло нам с тобой, Даби, – Ястреб на секунду приподнимает голову. – Они на самом деле были героем и злодеем. И выбор пришлось делать по-настоящему. – Он, – голос у Даби невольно дёргается, – он... любил его настолько? – Полагаю, настолько же, насколько и ты меня, когда пытался сжечь мои лёгкие, лишь бы больше не видеть мой светлый образ в своих снах. Даби что есть силы сжимает его в своих руках. Ястреб охает и сдавленно пищит. – Как думаешь, – спрашивает Даби минуту спустя, ослабляя наконец хватку, – если бы... обстоятельства всё же сложились, и мы действительно оказались бы злодеем, мечтавшим отомстить отцу, который его создал, и героем, притворявшимся предателем в интересах комиссии, чем бы закончилась наша история? Ястреб затихает. А потом, выбравшись из его объятий, обхватывает руками за плечи и наклоняется к его лицу. – Нами, – мягко и уверенно отвечает он. – Любая наша история закончится нами. Как бы там ни сложились обстоятельства, мы с тобой можем быть только вместе. У Даби немного подрагивают уголки губ, когда он подносит к губам руку Ястреба и целует тёплую ладонь. – Выходи за меня, – бормочет он. Ястреб смеётся, сплетая их пальцы. – Всегда. Кольца тускло блестят в свете ламп.

* * *

Things aren’t the way they were before You wouldn’t even recognize me anymore Not that you knew me back then But it all comes back to me in the end You kept everything inside And even though I tried, it all fell apart What it meant to me will eventually Be a memory of a time when I... Часы показывают половину девятого, когда за спиной Энджи тихо скрипит оконная рама. Он не обращает на это внимания – квартира, в которой он порой останавливался после патрулей, чтобы утром было быстрее добираться до агентства, была куплена им ещё лет двадцать назад и с тех пор не ремонтировалась, а потому заметно обветшала – но когда он до половины стягивает с себя геройский костюм, следом за скрипом раздаётся тихий свист. Энджи резко разворачивается. На подоконнике, положив ногу на ногу, сидит Таками Кейджи и совершенно неприкрыто разглядывает его. – Не знаю, как это вообще возможно, – сообщает он, – но ты стал ещё больше за эти годы. Ещё, – его взгляд скользит по его голому животу, – крепче. «И тяжелее» – виснет несказанное в воздухе. От всплывших в памяти воспоминаний Энджи становится душно. Он мнёт в руках верх от своего геройского костюма, откладывает его в сторону и, так и не сняв нижнюю часть, надевает футболку. – Что ты здесь забыл? – бросает он из-за плеча. Он не видит, но чувствует, как Кейджи пожимает плечами – непринуждённо и беззаботно, обязательно на секунду подняв к потолку глаза. Он помнит этот жест так хорошо, будто видел его в последний раз семнадцать секунд, а не семнадцать лет назад. – Поговорить, – спокойно отвечает Кейджи. – Нам о многом надо поговорить, а поймать тебя в последние дни невозможно совершенно. Хоть иди грабь прохожих в подотчётном тебе районе. – Нам не о чем разговаривать, – отрезает Энджи. – Как ты вообще сюда попал, это восьмой этаж? – Ну, я тоже зря время не терял, – Кейджи опускает руки ладонями вниз и на несколько сантиметров приподнимается над подоконником. – Я многому научился. Энджи сухо хмыкает. – Раз больше ни разу не попался, значит, действительно научился. Кейджи лукаво улыбается, мелькая ямочкой на щеке, и у него по спине бегут мурашки. – А вдруг я изменил своим привычкам? – Ты? – Энджи качает головой. – Никогда. – Что правда, то правда, привычки – вещь постоянная. Ты тоже, я вижу, – Кейджи скользит взглядом по комнате, – не особо их менял. Здесь всё так же, как я помню. Даже... Голос у него вдруг скользит вниз, и он замолкает. Энджи, насторожившись, прослеживает за направлением его взгляда и, натолкнувшись на спинку дивана и стену с немного отбитой штукатуркой сразу за ней, чувствует, как загораются краской уши. Семнадцать лет ничто здесь не напоминало ему о Таками Кейджи. А сейчас словно кто-то открыл дверцу в прошлое, и всё давно забытое и похороненное восстало из мёртвых. А умирало ли оно вообще... – Кстати! – Кейджи щёлкает пальцами, отвлекая его от мыслей, и делает изящный взмах запястьем. Тонкие, сухие, гибкие запястья профессионального вора – Энджи всегда хотелось надеть на них браслеты, чтобы красиво скользили по коже и тихо звенели всякий раз, когда он взмахивает ими так, как вот сейчас. Из всех браслетов, что Энджи мысленно на него примерял, удалось надеть только браслеты наручники. Впрочем, они тоже красиво скользили по коже. И звенели. Он почти пропускает тот момент, когда, повинуясь движению Кейджи, в комнату через всё то же окно вплывают два дымящихся стакана, и один из них плывёт прямо к нему. Энджи машинально раскрывает ладонь, и стакан мягко тычется в неё горячим картонным боком. – Не мог же я прийти без угощения, – улыбается Кейджи, снимая крышку со своего стакана и вдыхая густой кофейный запах. – Надеюсь, ты всё ещё любишь эспрессо. Он делает глоток. Над верхней губой у него тут же оседает воздушная пенка. В висках начинает тяжело стучать пульс. – А ты, похоже, перешёл на капучино? – выдавливает из себя Энджи. Кейджи вдруг улыбается снова – странно смущённо, немного ребячески и до того искренне, что у Энджи перехватывает дыхание. – Как-то полюбил со временем сладкое, – всё с теми же непривычно смущёнными нотками признаётся он и делает новый глоток. Наверное, ныряет в стаканчик слишком сильно, потому что пенка красуется теперь и на кончике носа. – Но это правда вкусно. Попробуешь? Можем поменя... Энджи пересекает разделяющее их расстояние в два шага. Он подхватывает Кейджи под бёдра, вздёргивая вверх и прижимая к себе. Кейджи не успевает среагировать – Энджи уже накрывает его рот своим и сцеловывает проклятую пенку с его верхней губы. – Вкусно, – хрипло признаётся он ему в губы. Кейджи обнимает его за шею и жадно целует в ответ. Капучино растекается по полу, смешиваясь с лужицей из-под эспрессо.

* * *

Это тело он знает намного лучше, чем тело собственной жены. Невысокое, сухое, подтянутое, со множеством мелких шрамов, большую часть из которых он видит сейчас впервые. Он хочет познакомиться с каждым из них. Пальцы Кейджи скользят по мышцам на его руках и груди. В серых глазах горит не скрываемое даже восхищение. Он то и дело облизывает губы и шумно дышит. Энджи опускает его на кровать и тяжело нависает сверху. Кейджи тихо стонет, запрокидывая голову. Он всегда обожал это – быть зажатым его телом, чувствовать его вес и жар, не имея возможности толком пошевелиться, прижиматься так тесно, чтобы граница между их телами казалась стёршейся. Энджи помнит это. Энджи обожает это не меньше. Тонкие пальцы исследуют его напряжённый живот и бока и скользят на бёдра. Его мышцы Кейджи обожал всегда тоже. А Энджи обожал его жадные от восторга прикосновения. Обожает. Привычки у них не изменились и впрямь. – Боже, – бормочет Кейджи, задыхаясь. Его пальцы дрожат, бегают по коже так беспорядочно, словно он не знает, что трогать первым. Словно он хочет трогать всё сразу. – Боже-боже-боже, Энджи, ты... Энджи целует его горло, и Кейджи глотает стоны. Он так сильно скучал по нему, что у него трясутся руки, которыми он скользит сейчас по смуглой коже, заново отпечатывая в памяти каждый её сантиметр. Как будто вся незаметно копившаяся эти годы тоска обрушилась на него единым плотным потоком и застлала собой сознание. Тело, губы, руки. Поддёрнувшиеся мутью глаза. Хриплые вдохи. Яркий румянец на щеках. Его хочется сломать. Его хочется раздавить. Его хочется вмять в себя и, разодрав себе грудную клетку, запереть внутри и не отпускать больше никогда. Энджи так давно не ощущал этого чувства, что почти его забыл. Но Кейджи здесь – стонет и вжимается в его тело, – и он наконец вспоминает. Впервые за семнадцать лет он чувствует себя целым. И ему хорошо до боли. ...В первый раз Энджи берёт его прямо так – вдавливая в кровать всем весом при каждом толчке и не переставая целовать то выгнутую шею, то раскрытые в сдавленном крике губы. Кейджи стискивает коленями его бёдра и гладит напряжённые плечи. Во второй раз Энджи укладывает его на бок. Кейджи всегда удобно умещался у него под боком и в руках, а сейчас тем более – он правда увеличился за прошедшие годы в размерах. Он придерживает его под коленом, обняв второй рукой за пояс, и двигается, жарко дыша в влажные пряди на затылке. В третий раз Кейджи забирается на него сверху. Он просит не шевелиться – и Энджи послушно замирает, глядя, как плавно покачивается на нём гибкое худое тело, и лишь поддразнивая его грубоватыми, жадными ласками. Кейджи дрожит и задыхается, то и дело сбиваясь с ритма, но двигаться упрямо не перестаёт. Энджи притягивает его к себе и целует тонкие губы, чувствуя, как он судорожно сжимает его изнутри. Кейджи отвечает. ...Когда всё заканчивается, и сил не остаётся, Кейджи снова подползает ему под бок и утыкается носом в его вспотевшее плечо. Энджи тяжело переворачивается на спину и расширенными глазами вглядывается в потолок. В комнате пахнет кофе, потом и немного дымом – и ещё одним запахом, тонким, навязчивым, растекающимся по языку и нёбу прилипчивой плёнкой. В комнате пахнет сексом. Осознание случившегося наваливается на него холодной бетонной плитой, словно раздавливая заодно и то безумие, что заползло ему в голову. – Чёрт, – выдыхает он сквозь зубы. Кейджи тихо хмыкает, обдав его плечо тёплым дыханием. Энджи закрывает глаза и с силой трёт их пальцами. – Чёрт, – повторяет он. – Мне пора ид... Худая рука ложится поперёк его пояса. Кейджи приподнимает голову. На его лице – ни следа дымки удовольствия, только глаза всё ещё поддёрнуты лёгким маревом, но на удивление ясны. Энджи смотрит на него – но тут же отводит взгляд – и косится на руку. – Отпусти меня, – спокойно говорит он. С зацелованных губ Кейджи – им зацелованных, господи, змеёй скользит мысль – внезапно срывается смешок. – Отпустить? – насмешливо переспрашивает он. – Энджи, ты можешь поднять меня вместе с кроватью и спуститься так с восьмого этажа. А одна моя рука вдруг мешает тебе встать? Щёки Энджи начинают темнеть. Кейджи длинно вздыхает и тоже переворачивается на спину. – Боже, – жмурится он, морща нос и выгибаясь в пояснице. – Ты мне позвоночник в обратную сторону выт... вытянул, знаешь? Не напрягайся ты так, я в курсе, что ты хочешь мне сказать, – он поворачивает к нему голову. – Что тебе нужно уходить, что случившееся – ошибка, что это было в последний раз и что это никогда не повторится, бла-бла-бла... – Скажешь, что нет? Кейджи пожимает плечами. – Нет. Я скажу, что да. Энджи моргает от удивления. Кейджи покачивается со стороны в сторону, устраиваясь поудобнее, и прячет лицо среди подушек. – Я скажу, что да, – глухо повторяет он. – Это действительно больше никогда не повторится. Мой сын выходит замуж за твоего сына. Он скоро станет частью твоей семьи. И я тоже скоро стану её частью – пусть даже и не в том плане, в котором когда-то хотел. Я не собираюсь улыбаться Рей на семейных ужинах, зная, что накануне ночью трахался с её мужем или обжимался с ним же в ближайшей пустующей комнате пять минут назад. Так что да, это наш последний раз. Но, – Кейджи вздёргивает брови, – был ли он последним или пока только будет, решать лишь тебе. – Я уже решил, – глухо произносит Энджи и рывком садится, оказываясь к нему спиной. Кейджи смотрит на него, улыбаясь. – Помнишь, сколько раз нас... прерывали твои вызовы на срочные патрулирования или чрезвычайные случаи? – он протягивает руку и обводит пальцем выпуклую мышцу на его спине. Энджи вздрагивает и дёргает плечом. Рука Кейджи падает на одеяло. – Я вот помню. Даже накануне того утра, когда ты меня арестовал, тебе пришлось уйти. А сейчас – вот редкость-то – служба тебя не зовёт, Номер первый. Неужели ты хочешь уйти сам? Энджи разворачивается к нему. Глаза у него горят. – Да. – Врёшь, – со странным удовольствием тянет Кейджи. – Врёшь. Ты ведь не хуже меня знаешь, что не просто так сегодня ночью улицы города будут тихими и спокойными. И не просто так никому не потребуется Пламенный герой Старатель до самого утра. Это наш шанс – свыше или совсем наоборот, без разницы – сделать наш последний раз по-настоящему последним. Взять из него всё. Мы ведь так и не попрощались. Энджи смотрит на него. Зацелованные им губы, смуглое лицо в ворохе смятых подушек и простыней, глаза, кажущиеся пятнами расплавленного серебра, шрам на брови, шрам на веке, шрам на щеке – его видно только когда щёки, как сейчас, залиты румянцем. В тот раз Кейджи спал. Ему пришлось уйти среди ночи, собираясь в потёмках и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить его, и когда Энджи осознал, что ему тяжело почти до физической боли оставлять этого мужчину спящего одного в пустой кровати, он понял, что нужно срочно что-то предпринять. Настолько легче было бы, если бы Кейджи спал и сейчас. Но он не спит. Не спит – и смотрит на него в ответ так, будто понимает его намного лучше, чем он себя сам. Бетонная плита неудержимо трескается, и из-под неё рвётся что-то совершенно ужасное, ненужное, невозможное... Что-то, что разрушит всю его жизнь окончательно. – Никому? Значит, тебе Пламенный герой Старатель не понадобится до самого утра тоже? Кейджи смотрит на него – слишком серьёзно для шутки, пусть и неуклюжей – и говорит: – Нет. Мне нужен Тодороки Энджи. – Чёрт, – почти отчаянно выдыхает Энджи и тянется к нему.

* * *

Когда Энджи открывает утром глаза, ему кажется, что он не спал ни секунды. Что, в принципе, недалеко от истины – часы показывают начало восьмого утра, а заснули они, когда за окном уже рассветало. Под боком холодно и пусто. Он садится на кровати. Кейджи, стоя к нему вполоборота, застёгивает рубашку. Энджи молча смотрит, как двигаются его запястья. Говорить не хочется. Говорить нечего. Всё уже сказано и так, и Кейджи прав – это прощание. Затянувшееся на семнадцать лет. Почему-то даже не больно. Только пусто – то самое целое внутри бьётся и пульсирует в отчаянии, готовясь вот-вот разлететься на части. Что-то подсказывает, что целым ему больше не стать никогда. Кейджи подхватывает плащ и подходит к окну. Говорить не хочется. Говорить нечего. Всё уже сказано и так. Или так и не сказано ни разу. – Кейджи. Он застывает вопросительно, едва коснувшись оконной рамы. Сзади, на шее, едва прикрытый волосами, темнеет след от его губ. Рука Энджи сжимает одеяло. И словно точно такая же рука сжимает его сердце. – Я тебя люблю, – тихо и чётко выговаривает он. Он видит, как вздрагивают его плечи. Он чувствует, как перехватывает его дыхание. Только не поворачивайся, просит он мысленно. Пожалуйста, только не поворачивайся. Иначе мы так и не сможем поставить точку в этой истории длиной в семнадцать лет. Только не поворачивайся. Пожалуйста, повернись. Энджи усилием воли отводит взгляд в сторону. Ощущение такое, будто он сдирает давно присохший пластырь с так и не зажившей раны. Тогда было больно почти физически. В этот раз – не почти. – Не имеет значения, было ли это в последний раз или пройдёт ещё семнадцать лет. Не имеет значения, сколько лет вообще прошло. Я всегда буду тебя любить. Кейджи по-прежнему ничего не говорит, но ему это и не надо. «Я тоже тебя люблю», читает он в словно сведённой судорогой линии плеч. «И буду всегда любить», кричит выпрямленный до звона позвоночник. Пальцы, помедлив, толкают раму, впуская в комнату холодный утренний воздух. «Но это ничего не меняет». По полу вьётся увядший лепесток сакуры. ...и только когда тёмная фигура исчезает за проёмом окна, нечто целое внутри разлетается на осколки.

* * *

Ястреб в белом костюме улыбается так счастливо, что, глядя на него, хочется улыбаться тоже. Даби, повеселивший – и местами шокировавший – гостей, нарядившись в платье, которое, что греха таить, шло ему неимоверно, уступил взглядам отца и теперь, переодевшись в такой же белый костюм, кружит своего наконец уже мужа по залу. Неизвестно даже, кто сияет ярче – огромные люстры или они вдвоём. Даби ловко опрокидывает Ястреба в изящном па. Ястреб хохочет и цепляется за него, распахивая крылья. Кейджи всё-таки улыбается в бокал с шампанским. Его взгляд скользит по залу. Вот Нацуо танцует с девушкой, из густых светлых волос которой выглядывают забавные мышиные ушки. Вот малыш Шото осторожно улыбается смутно знакомому мальчику с зелёными волосами, что-то воодушевлённо ему рассказывающему. А вот Энджи танцует с Рей. Её макушка не достаёт ему даже до плеча. Пальцы против воли сжимают бокал. ...Признавался ли ты ей в любви хоть раз, Энджи? Наверное, признавался, это же правильно. ...Или нет? Его руки лежат у неё на талии. Бережно и надёжно. Равнодушно. Кейджи до сантиметра чувствует расстояние между их телами, хотя отсюда его невозможно даже разглядеть. ...Интересно, как бы ты держал меня, если бы мы имели право танцевать вот так? Наверное, ближе. И крепче. И ладони лежали бы по-другому – так, как касаются человека, которого хочется трогать. ...И ты улыбался бы. Не так солнечно, как твой старший сын, но, возможно, так, как улыбается сейчас младший – легко, едва заметно и бесконечно, до испуга доверчиво. ...Вот только мы своё оттанцевали. Он залпом допивает шампанское. Крошечные пузырьки ударяют в нос, и на глаза наворачиваются слёзы. Он поднимает глаза вверх, смаргивая их, а когда снова переводит взгляд на зал, на него смотрит Энджи. Смотрит, танцуя со своей женой. Смотрит поверх её головы. Сзади на шее пульсирует не заживший до конца ещё след. Кейджи салютует ему пустым бокалом и говорит – тихо, но отчего-то зная, что он услышит. Как услышал тогда. – Я тоже тебя люблю. Но это ничего не меняет. С сакур за окном опадают последние лепестки.

You didn’t look out below Watch the time go right out the window Tryin’ to hold on, they didn’t even know I wasted it all just to watch you go I kept everything inside And even though I tried, it all fell apart What it meant to me will eventually be a memory Of a time when I tried so hard