Олимп: Начало

Никогда не думал, что буду следить за своим отцом и его друзьями. Хоть убейте, но не думал и не представлял. Как оказалось, зря. Я бы мог подготовиться получше, если, конечно, за слежкой богов можно было приготовиться. Вы не знали? Меня зовут Ким Чонин, а мой отец — Гермес, бог торговли, хитрости, скорости и воровства, покровитель странствующих. Сразу отвечу на вопрос. Да, я полубог, хотя это сложно понять и объяснить. Отец — бог, мать — человек? На этот вопрос я сам не могу ответить. Сколько бы я не расспрашивал о матери, отец лишь отмалчивался и уходил по делам. Другие боги тоже не отличались от отца. У всех возникали срочные дела именно тогда, когда я спрашивал о матери. Я никогда не был на земле, там, где происходит всё самое интересное. И этот вопрос тоже оставался без ответа. Почему я не внизу, как все другие полубоги? Они все живут обычной жизнью, общаются с другими полубогами и людьми, строят карьеры и создают семью, а я тут, на Олимпе. Не скажу, что недоволен, должен признать — жить здесь одно удовольствие. Здесь создан абсолютный комфорт. У меня есть всё и даже больше, чем может себе представить среднестатистический полубог из земли. Любимая музыка, вкусная свежая еда, прекрасный обзор на мир, интересные младшие боги и злые, занятые старшие боги. Мельком попадаются добрые титаны. Кажется, что всё есть, верно? Многие полубоги хотят оказаться здесь, и, знаете, я не прочь с ними поменяться. В месте, где есть всё, что угодно душе, мне не хватает общения. Всю сознательную жизнь, а это с четырёх лет, я жил тут. Меня приняли как родного члена семьи, что правда лишь отчасти, это я узнал от сплетниц нимф. Я был предоставлен себе и жил как хотел, а желал я общения. Не такого, как у тех нимф, а простого дружеского. Часто я ходил в гости к Гестии, из всех богов она нравится больше всех, даже богиня семьи и брака Гера уступает ей в теплоте и заботе. С ней хорошо и уютно, но это лишь заботливость взрослого к младшему, мне нужно другое. Гестия это понимала и мягко трепала меня по голове, говоря: «Всему своё время». Это время не наступает уже шестнадцать лет. Очаг Гестии самое удобное место для пряток. Я не раз убедился в этом, когда приходилось убегать от Ареса. Жуткий парень, рядом с ним мне всегда хочется драться, что я и делаю, но каждый раз под раздачу попадает сам Арес. С этого места я могу спокойно наблюдать за всеми. За мою скрытность отвечает Гестия, точнее её аура. Она сама говорила, что хоть моя аура сильная, рядом с ней мою ауру никто не заметит. Думаю, она права, раз сейчас идёт секретное собрание, первое за три года, где я всё ещё жив и невредим. — Артемида, ты узнала что-нибудь про младших? — слева от меня, дальше от центра тронов, на самом краю сидит прекрасная богиня Афродита. В её руках цветок анемона, она держит его бережно, будто шальное дуновение ветра способно навредить. Ох уж эта богиня стер, любви и красоты. Неоспоримо, она действительно очаровательная, красота не только в её внешности: все движения, что воспроизводит, все слова, что она говорит пропитаны мельчайшими крупицами изящества, да так, что глаз не оторвать от неё. Всё это прекрасно лишь на тот момент, где ей действительно интересно или симпатично. В других случаях, беги и спасайся, не то от Купидона получишь. — Нет, — рядом с ней сидит она, богиня, которой я тайно поклоняюсь. Артемида. Серебряные лучи, что исходят от её трона, кажутся нитями шёлка, которые обволокли луну. В её глазах я вижу спокойствие охотника и оскал хищника. Не понимаю, как в ней сочетаются эти качества. — Мы с Аполлоном провели тщательный поиск, но ничего не нашли. Афина, твои догадки могут быть верными. — Это не догадки, а истина во всём её великолепии. Просто некоторые боги предпочли этот факт отрицать, ведь так удобно, — отвечает Афина. Как всегда, строга к себе и другим. Я боюсь до смерти. Она никогда не говорила мне ничего, не карала меня за ошибки. Всегда старалась заботиться обо мне, когда могла. Вроде всё отлично, но, серьёзно, я её боюсь. — Афина, — обращается к ней Гера, — не лучшее время для обвинения. Мы сейчас понимаем твоё недовольство и чувствуем вину, так прошу повременить, нам и без твоих слов всё понятно. Афина на это лишь горько усмехнулась. Её взгляд скользит по тронному залу, задерживается на пять секунд у огня Гестии и дальше продолжает, пока не останавливается на Зевсе. — Отец, ты помнишь то пророчество? — спрашивает Афина. — Афина, доченька, прошу, сейчас не время! — скалится Зевс. Снаружи сверкнула молния, выражая гнев своего создателя. — Нет, отец, я молчала всё это время, но больше так продолжаться не может. Веками мы платили за недоговорённость между младшими и старшими богами. В этот раз я не уступлю, поверь, ни одна твоя молния мне не помеха, — восклицает Афина, взмахом руки высвобождая всю ауру. — Афина! — прокричал Посейдон. — Хватит! Если хочешь помериться силами, будь добра, воюй с Аресом. Не ухудшай ситуацию, это последнее предупреждение. Тронный зал на секунду затрясся. Какой бы сильной не была Афина, против Посейдона её сила ничто. — Посейдон, не смей угрожать ей! — Зевс поднимается с места, в правой руке появились молнии, недобрый знак. Атмосфера вокруг богов накаляется, кажется, её можно резать ножом. Дышать становится труднее. Ауры богов сильные, они давят на всех окружающих. Олимпийцам, разумеется, это привычно, но ни один полубог не может выдержать их давления без их защиты, я не исключение. За секунду до отключения сознания, яркий свет резко ослепляет, похоже не одного меня, ведь ауры Зевса и Посейдона прекратили давить. Пытаюсь отдышаться, выходит не очень. Вот боги любят эффектно появляться, нет бы просто зайти через дверь, так им обязательно надо появиться из ниоткуда, с таким сияющим светом, что глаза режет, даже находясь в огне. Вернёмся к только что появившемуся богу, точнее, паре богов. Аид и Персефона, владыки Царства Мёртвых. Брр... Аж мурашки по коже от их вида. Ладно, Аид, с его обидой на собратьев, но зачем Персефоне надевать плащ Мук и Боли. — Брат, — Аид вежливо поклонился, попутно снимая шлем устрашения. Странно, что мне не было страшно, может он отключил его. — Плохие новости. Все в ожидании уставились на Аида. У него серьёзное лицо, хмурые брови, губы поджаты тонкой линией. Дальнейшего никто не ожидал, по крайней мере я точно. Аид со всей силы бросил шлем на пол, его плечи дёргались в хаотичном ритме, из уст послышались всхлипы. Все молчали, ждали, пока Аид не соизволит всё объяснить. Аид с силой сжимает свои кулаки, запрокидывает голову назад и заливается громким смехом, полным отчаяния. — Брат, мой родной, — начинает Аид, — великий правитель Олимпа! Его царь! Владыка богов! Бог ветров и молнии! Скажи мне, брат, чем ты думал? Работают ли мозги в твоей голове? Зевс в недоумении, как и все остальные. Вражда между братьями зародилось с тех пор, как они поделили небо, землю и преисподнюю. Но таких публичных унижений никто не делал до нынешнего времени. — Аид, в чём дело? — спрашивает Зевс. — В чём дело? — переспрашивает Аид. — В самом деле, что же случилось? Персефона, дорогая моя, скажи мне. — Аид подходит к ней поближе, наклоняется вбок, чтобы увидеть её лицо. Персефона отворачивается от него, прикрыв руками заплаканное лицо. — Ну, что ты, моя дорогая, не плачь, прости меня, если напугал. Я не могу сейчас себя контролировать. Аид обнимает свою жену, и Персефона даёт волю своим слезам и голосу. Её плач, как растоптанные цветы весны, они безжизненны. Аид ещё крепче обнимает свою жену и нашёптывает ей слова. Судя по давлению ауры, у кого-то заканчивается терпение. — Аид! — рычит Зевс, зло сверкая серыми глазами. Это особенность старших богов. Цвет глаз может изменяться в зависимости от настроения. У Зевса оттенок глаз варьируется от небесно-голубого до серо-бурого. Сейчас он зол. — Ты не чувствуешь, брат? — голос Аида тихий, настолько, что невольно поддаюсь вперёд, задерживая дыхание. — Что, Аид? Что я должен чувствовать?! Скажи же! — Здесь стало холоднее, брат, — Аид спрятал лицо в волосах Персефоны, видимо, слова ему даются с трудом, — очаг Гестии не греет. Снаружи гремит ужасной силы гром, что земля содрогается. — Аид! — Гестии больше нет! — прокричала Персефона, сгибаясь пополам, она заплакала сильнее и громче, редкие всхлипы переросли в рыдания, а её руки били спину Аида. А? Я правильно услышал Персефону? Бессмертной богини по имени Гестия больше нет? Это у неё юмор такой? Надеюсь, сейчас все другие Олимпийцы начнут громко смеяться и назовут её неудачным шутником, но боги молчат. Зевс и Посейдон резко садятся на свои места. Бог морей не сдерживает свои слёзы, вслед за ним снаружи пошёл дождь. — Кто? — ледяным тоном спрашивает Зевс. — Не знаю, брат, — Аид качает головой, подтверждая свои слова, — кто бы это ни был, он сильнее меня. Мне не удалось его опознать. Прости. — Думаю, теперь, вы окончательно убедились в словах Оракула. Пророчество сбывается и дальше будет сбываться, — Афина встала со всего места, вежливо уступив его Персефоне. — Ни одно из пророчеств не было под силу нам всё это время. Так почему, папа, вы подумали, что сможете обмануть то пророчество? — Афина, пожалуйста, не начинай, — Зевс слабо отмахивается. Странно, а ведь он любит её больше всех. Я так думаю. — Прошу прощения, Зевс-громовержец! — ого, впервые слышу настолько официальное обращение в сторону Зевса. — До этого момента я молчала, потакая вашим прихотям, сейчас никто из вас не имеет право затыкать мне рот. Я уселся в турецкую позу, уверен, сейчас начнётся душераздирающая история. — Всё это началось шестнадцать лет назад, — прямо тогда, когда я появился здесь, — когда Гермес привёл своего отпрыска. Я не понимаю, чем вы думали, когда согласились оставить его тут, в Олимпе. Я ведь говорила, вы запустите одно из древних пророчеств. Но вы не захотели меня слушать. Вам, отец, впервые стало жалко полубога. Шестнадцать лет назад пропали речные боги. Мы все думали, что они ушли в нимб или скрылись в глубинах Тартара. Пора открыть глаза, речные боги не пропали, они погибли. Верно, Аид? — Аид молча согласился, что удивило меня. Боги погибли? — Это был первый, но не последний случай. Каждый год погибали другие божества, которым мы отвели часть своих должностей. С каждым погибшим младшим богом, у каждого из присутствующих здесь росли обязанности. Верно, Посейдон? Тебе ведь трудно сейчас управлять всеми потоками воды земного шара. И это не вопрос, а факт. Олимпийцы, прошу вас, посмотрите правде глаза. Боги погибают. Мы сами в этом виноваты, мы дали толчок этому пророчеству. Если не верите, я сейчас всё докажу. Мы все стали слабее. Каждый из нас больше не обладает той безграничной силой, чем мы владели. Олимп еле держится. Ещё чуть-чуть, и он падёт. Теперь нам труднее даётся наша природная стихия, если это можно так называть. Постепенно мы лишаемся и её. Если сейчас здесь волшебным образом окажется один из младших Титанов, то никто из нас не сможет дать отпор, даже вы, отец! Причина этому наша гордость. Мы всегда были гордыми и не уступали никому. Бывали исключения ввиду Геракла, Персея и других полубогов, но они жили десять тысяч лет назад. С тех пор ни один полубог не удостоился благословения Олимпийцев, наша гордость переполнила чашу. Не отрицайте! Что же мы дали последним великим полубогам? Чем их отблагодарили? Они спасли нас от Кроноса, но нам этого было мало. Мы забыли, что они достаточно настрадались. Они пережили много смертей своих друзей, взвалили на свои плечи тяжёлый груз, встретились лицом к лицу с Кроносом, Титанами и Гигантами, спускались Тартары и сражались с ним. Они выжили после всех этих сражений, но нам этого было мало. Мы заставили их принять участие в наказаниях других богов, ценой стали их жизни, и я молчу, что они были нашими детьми, — все эти слова Афина говорила стальными нотами в голосе, делая круги по очагу. Боги опустили головы вниз. Может, у них проснулась совесть? Афина одаривает их презрительным взглядом, и я с ней согласен. Слишком поздно для стыда и сожалений. — Полубоги отвернулись от нас. Все великие герои, попавшие в Элизиум, окунулись в Лету и начали новую жизнь, где нет место нам, богам. Остальные полубоги оставили лагерь полукровок и ушли, куда им захочется, но стали жертвами чудовищ. Больше не стало тех, кто почитал нас, не стало тех, кто верил в нас. Мы сами в этом виноваты, пророчество гласило верно. И самое смешное в этой истории — мы забыли эти строки пророчеств. Мы были носителями, сейчас они проснулись ото сна, и пророчество теперь у них, — Афина проговорила последние слова, глядя в огонь Гестии. Казалось, она знала, что я тут, и хотела, чтобы именно я узнал эту историю. Теперь я запутался. Так значит великих героев, полубогов на земле больше нет? И виноваты в этом Олимпийцы? Успокойся, Чонин. Тебе всё равно не одолеть четырнадцать старших богов, но разве они не должны понести наказание? — Отец, я прошу тебя, не как богиня мудрости или войны, как твоя дочь, как человек из твоей крови и плоти, дай оставшимся полубогам шанс всё исправить. Забудь о гордости, ты не сможешь править небесами, если останешься один и без сил. Пророчество сбудется, и если мы сейчас не поступим с умом, то земли и Олимпа больше не станет, — Афина закончила свою речь и посмотрела на Зевса, ожидая его вердикта. Неожиданно мне стало холодно. Да так, что огонь, согревающий меня, попросту не ощущался. Меня будто закинули в лёд и держали там. Похоже, не одному мне холодно, все боги съёжились, как от порыва морозного ветра. Сила огня Гестии постепенно угасала, ведь до этого он достигал почти до потолка, сейчас еле дотягивал до трона богов. — Что мы должны сделать, Афина? — голос Зевса заставил меня посмотреть на него. На секунду я отключился. В самом центре тронного зала сидел старик, а не Зевс, но приглянувшись, я увидел в нём знакомые черты лица, омут синих глаз. Сомнений нет, это — Зевс. Но что случилось? Почему он постарел лет на 6000, если не больше? Боги ведь не стареют. — Отец, наше время пришло, — Афина закивала головой в подтверждение своих слов. — Мы должны уйти. Я ведь говорила, что лучше сделать это шестнадцать лет назад, когда мы все ещё полны своих сил. Как говорится у людей, лучше поздно, чем никогда, — Афина слабо улыбнулась и протянула правую руку вперёд. — Встаньте со своих мест и повторяйте за мной. Перед моими глазами все боги, кроме Персефоны и Диониса, поднялись со своих мест и повторили действия Афины. Все они закрыли свои глаза, каждый что-то говорил на древнегреческом языке, постепенно переходя на латынь. Различные голоса превратились в один скрипучий древний голос, казалось, что голос звучит из земли. Постепенно тронный зал окутался зелёным дымом, боги открыли глаза, что светились зелёным светом. У каждого из них в руке появился белый камень неровной формы. Момент, и раздался звук трескающихся камней. — Эти камни принадлежат им, оставшимся полубогам. Двенадцать падших — двенадцать полубогов, кто приблизились к слову божества, — говорили все, но голос принадлежал одному. Я сидел, затаив дыхание, думая, что я не должен был находиться тут, не должен видеть всё это. Всё моё нутро, шестое чувство кричит, чтобы я убрался отсюда, пока не поздно. Ноги мои парализованы, не могу ими пошевелить, собственно, всем телом тоже. Одновременно они раскрыли свои ладони, у каждого над рукой в воздухе держались круглые медальоны с различными символами. Мои глаза не различали их. — Пусть каждый из этих символов найдёт своего владельца, — с этими словами они щёлкнули пальцами, и медальоны со скоростью света разлетелись в разные стороны. Я отчётливо вижу, как один из них не ушёл далеко. Он начал кружиться на месте, словно не мог определиться, куда ему идти. Боги смотрели на него уже без зелёных глаз и дыма. Афина быстро что-то просчитывает в уме и говорит: — Чонин тут! Медальон, услышав моё имя, зажегся новой энергией и закружился ещё быстрее. Внезапно он останавливается и резким скачком направляется в мою сторону. Вся моя надежда на барьер Гестии рушится, когда медальон с лёгкостью пробивает его, врезаясь в мою грудь с такой силой, что я вылетел из огня и приземлился на твёрдый мраморный пол. Если до этого я был парализован и мёрз в огне, то сейчас корчился от невыносимой боли в груди, забывая дышать. Кричу, что есть сил, и не разбираю, что говорю, знаю лишь одно: мне больно. Мою грудь жжёт раскалённым в одном из вулканов Гефеста железом, выбивая из него весь воздух. Переворачиваюсь в разные стороны, но не помогает, боль не утихает, наоборот растёт новой силой. Сквозь боль чувствую, как на грудь положили чью-то ладонь и боль мгновенно стихает. Организм остро нуждается в кислороде, что я вдыхаю и выдыхаю как сумасшедший. Тело не слушается меня, кажется, моё сознание не хочет управлять этим болезненным телом. Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем я смог сесть в нормальное положение. Как только мне это удалось, я захотел испариться, как это умели Боги. На меня смотрели четырнадцать пар глаз, слепому ясно, что не с любовью. — Чонин, — голос отца звучит строго, что я съёживаюсь от одного тона, — как ты оказался в очаге Гестии? — Я... — договорить я не успеваю. Пол начинает дрожать, а стены двигаться, и мне хочется верить, что у меня галлюцинации, но голос Афины рушит всю мою веру: — Началось, — бездушно заявляет она. — Олимпийцы, прощайте! — образ Афины начинает мерцать как голограмма, и спустя минуту исчезает. В ужасе начинаю осматриваться по сторонам и вижу схожие события. Все боги исчезают один за другим. Потолок начинает рушиться, часть её падает на пол, порождая в нём трещины, а большая часть снесла все троны, поднимая волну пыли, вызывая у меня кашель. Что-то этого я не ожидал. Я не хочу умереть так. Не хочу быть раздавленным камнями и умереть, даже не познакомившись с другими полубогами. Меня охватывает паника. — Чонин, — оказалось, отец ещё не исчез, но его образ мерцает. — Просто подумай, где бы ты сейчас хотел находиться. Не думай о том, что здесь происходит. Подумай о любимом месте. У тебя ведь оно есть, да, Чонин? Помнишь, как ты восхищался Сеулом? Я люблю тебя, Чонин, прости меня. Отец исчез сразу же, как проговорил все эти слова. Повсюду слышатся звуки разрушения, но они приглушены. Отец любит меня? Он помнит мои слова? Он вспомнил о Сеуле в такой момент? Одна из колонн, державших потолок, падает в мою сторону. Я бы побежал, если бы ноги слушались меня. Все мои мысли заняты лишь одним. Сеул. Сеул. Сеул! Колонна всё ближе и ближе, невольно закрываю глаза, падая назад. Последнее, что я помню перед тем, как потерять сознание, — моей голове было очень больно.