Мороз всю ночь рисовал на окне

      Тик-так…       Я слышу, как шагают стрелки на часах.       Тик-так…       Я чувствую, как угасает в сердце страх.       Тик-так…       Я вижу, как меркнет бледный свет.       Тик-так, бонннн.....       Меня больше в этом мире нет…       Тик. Так. Тик. Так.       Стрелки… Тонкие, чёрные, безжалостные…       Они идут и идут. Им всё равно, куда и зачем, сколько они идут. Их не волнует, что их путь — вечная дорога по кругу, которая оборвётся лишь тогда, когда шестерёнки механизма заржавеют и уволятся со своей неблагодарной работы. Они не думают о своём предназначении или чужом мнении — человеческая злость на время подъёма в школу, университет, или работу, напряжённое или трепетное ожидание им неведомы… Как и сейчас, когда весь мир ждёт — или уже дождался — двенадцати часов ночи, Нового года, символического праздника очищения и начала нового круга жизни.       И я тоже жду.       Всё жду и жду, много лет жду, когда же ты придёшь и заберёшь меня, глупый младший брат…       Я не сильно старался украсить свою квартиру. Ёлка почти без игрушек, да гирлянды на окне. И всё. Если честно… Будь моя воля, я бы даже этого не повесил, но это не для меня. Телевизор выключен, я не могу сейчас слышать что-то, кроме тишины. Единственный источник света — гирлянды, цветными пятнами отображающиеся в окне, и мой взгляд сосредоточен только на них. Однако через пару минут он плавно переплыл на часы, которые едва ли были видны в темноте, но я всё равно различал стрелки и деления.       Осталось не так уж и много времени…       Я усмехнулся, и внутри меня что-то булькнуло, от чего грудь сдавило и глухой кашель прорвался наружу. Совсем скоро…       Сказку рассказать, что-ли?       Да. Пожалуй, можно и сказку рассказать…       Сказку про старшего брата, который очень сильно хотел умереть.       Жил был мальчик.       Так же должны начинаться сказки, да? Наверное.       Так вот, жил был мальчик. Вполне себе обычный мальчик, в обычной среднестатистической семье. Он был худ и холоден, единственное его отличие от ровесников заключалось в не по годам остром уме и необычной для детей сдержанности, однако именно эти отличия так отдалили его от всех остальных. Дети видели в его прохладности презрение и высокомерие, хоть его там и не было, и относились к нему по-разному, но никогда — тепло. Его ставили на несколько ступеней выше, и это делало его очень одиноким на вершине достигнутой горы…       Однако в один день мама сказала ему, что скоро у него появится младший братик или сестричка. Мальчик не понял тогда, что она имела ввиду, однако со временем её живот стал расти, как радость предвкушения и ожидания. Мальчик осознал слова матери и стал с нетерпением ждать дня, когда на свет появится новая жизнь.       С этим ожиданием появилась надежда, что на холодной вершине он теперь будет не один.       И она оправдалась…       Мальчик, даже став мужчиной, всегда будет помнить, как загорелся яркий огонёк в холодной пурге. Как легла в руки тяжесть детского тельца, как распахнулись большие доверчивые глазки и как коснулась щеки маленькая пухлая ладошка.       Больше он не был одинок…       У мальчика появился младший брат, за которым нужно было следить чуть ли не больше, чем за собой. Пусть и говорят, что материнские инстинкты самые сильные и прекрасные в своей самоотверженности, в данном случае старший брат не доверил младшего матери и присматривал за ним сам, не полагаясь на родителей, почти полностью передавших ему ответственность за малыша. Вследствие этого они получили то, что обычно называют благодарной, но не горячей любовью — сердце младшего сына было почти целиком занято старшим, а не матерью с отцом.       А что наш мальчик?       Наш мальчик был очень даже не против. Ему льстило и нравилось то, что маленький брат любит его гораздо больше и сильнее, чем родителей, что смысл его маленького мирка в нём, и испытывал даже нечто сродни гордости или немного эгоистичного собственничества. Правда понял он эти чувства гораздо позже…       Оба мальчика были рождены знойным летом — их имена пропели цикады и зенитное солнце, но всё-таки их любимым временем года была зима. Холодная и снежная, тёмная и прекрасная в своей сказочной натуре. Очень много сказок были рождены зимой, на Новый год или Сочельник, как и та, которую вы сейчас слышите… Но всё же эти сказки имеют важное отличие от неё и, поверьте, когда вы дочитаете, вам вряд-ли захочется оказаться в ней.       Когда мальчик был ещё один, наблюдал за жизнями других, он осознал одну истину, которую надеялся никогда не познать на деле — за любым счастьем идёт горе, за любую радость надо платить. И никогда не знаешь, чем.       Однако после появления любимого брата — он забыл о ней.       Для него началась сказка — сложная, полная трудностей и усталости, но тем не менее счастливая и тёплая. А как мы все с вами знаем, сказки имеют свойство заканчиваться.       Их можно растягивать в месяцы, года, десятилетия и века… Сказки могут охватывать тысячи лет, повествуя о том, как сражался храбрый герой или страдал от расплаты побеждённый злодей. К сожалению, та сказка, которую рассказываю я, не охватила больше тринадцати лет и закончилась тем же, чем и началась — невыносимым одиночеством. Так мне продолжить? Вы уверены, что хотите услышать эту сказку? В ней будет счастливый конец, не сомневайтесь, но другой, не такой, как обычно, вроде тех же «и жили они долго и счастливо». Хотите?       Что же, тогда я продолжу, только подробнее.       Нашего мальчика, про которого речь, зовут Итачи.       Пусть имя и было девчачьим, едва ли подходившим ему, Итачи никогда не злился и не обижался, ему оно нравилось в той же мере, сколько было безразлично — имя есть имя, его не изменишь даже штампом в паспорте, ибо оно навсегда отпечатывается в сознании, на самой его подкорке, ибо именно так тебя звали в этот мир из утробы матери.       Как вы уже знаете, Итачи рос очень умным и способным ребёнком. И, как вы, опять-таки, уже знаете, из-за этой отличительной черты он был одинок — обделённый дружбой, общением с ровесниками, лаской постоянно занятых родителей…       Но так было только «до».       Всё началось именно с той самой фразы:       «Итачи, скоро у тебя будет младшенький братик или сестрёнка…»       И всё.       Вспыхнул маленький огонёк.       Однако, первое время его не замечал даже сам Итачи. Искорка теплилась где-то в снежной буре, незаметная среди шквала снега, и, тем не менее, постепенно отогревала ещё детское сердечко таким замечательным, и вместе с этим жестоким словом, как «надежда». Когда живот матери стал расти, искорка превратилась в огонёк, а потом, постепенно-постепенно, разрастаться и греть сильнее. А когда приближался срок родов, она спалила весь снег и жгла, подстёгивая вскакивать каждый раз с дивана и чесать в нетерпеливом трепетном ожидании предплечья.       Ему хотелось поскорее взять в руки то чудо, которое, даже ещё не родившись, уже будило в нём столько ярких и тёплых чувств… Ощутить приятную тяжесть на руках. Сказать много ласковых слов, почти забытых им самим. Гладить по бархатной, девственно-чистой коже и любить всем своим сердцем.       В груди густым светлым комком урчала надежда… Надежда, что с появлением маленького братика — они недавно ходили на обследование, теперь пол ребёнка точно известен — что-то изменится, хлестала по внутренностям и сладостным ядом капала на душу.       Её хотелось глотать и глотать, испить до дна, а потом получить противоядие — оправдание этой надежды…       Младшего сына назвали Саске. Имечко тоже забавное, необычное, но всем — в том числе и его обладателю — оно нравилось.       Саске был милым и добрым ребёнком, какими и должны быть невинные чистые дети, непорочные души. Хрупким, всё ещё пухленьким, с очаровательными кругленькими щёчками и большими миндалевидными глазами. Уже с самого своего рождения он знал, для кого он живёт, и кто живёт для него.       Едва детский, доверчивый, такой открытый взгляд наткнулся на чужой — изучающий, трепетный, даже немного растерянный — всё сразу стало ясно.       Кто для кого.       И всех это устраивало.       Саске с самого начала был ответственностью не родителей, а именно старшего брата, который со всей радостью и любовью эту ответственность принял.       Для него было в новинку заботится о ком-то. И не просто о «ком-то», а о своём любимом с первого взгляда младшем брате. Он впервые познал чувство, когда хочется любой ценой защитить — уберечь от любых невзгод и разочарований, от любой, даже малейшей боли. Просто — потому что любишь. Больше всего. Больше себя.       Так бывает и с этим сделать нельзя ничего.       Эта любовь грела его на протяжении многих лет, пока рос Саске, пока рос он сам. Она полыхала маленьким костерком в его груди, обжигала пальцы при прикосновениях, горло — во время разговоров. И, хах, не сказать, чтобы это было больно.       Маленький глупый брат был для него тем самым смыслом существования, центром вселенной, абсолютным и незаменимым звеном в цепи его мироздания. Возможно, а может, даже скорее всего, Саске и не подозревал об этом… Итачи редко говорил такие слова, хотя более подходящее слово — никогда. Наш мальчик не любил раскидываться звуками, из которых плетутся слова, и дела его были чаще всего сделаны так, что и не поймёшь — было оно прихотью или вообще, для собственного блага.       И поэтому однажды младший брат спросил его:       — Аники… что было бы, не будь меня? Тебе было бы легче? Ведь я так много времени отнимаю…       Очень странный вопрос для восьмилетнего ребёнка, но не странный для младшего брата Итачи. Ещё бы…       И даже несмотря на это, на несмышлённость Саске в вопросах психологии взаимоотношений — тем более что с Итачи всё было в разы сложнее — и в целом, что технически виной подобным сомнениям он сам, Итачи всё равно на секунду захотелось ударить своего брата за такие слова. Тот смотрел на него открыто и тоскливо, и желание подобной низости было задушено почти мгновенно.       В тот день маленькому Саске пришлось узнать одну неочевидную истину.       — Даже если кажется, что ты мне в тягость, отото… Может быть это и так. Но как бы мне ни было тяжело — я люблю тебя. Больше всего на свете, даже если тебе кажется, что я зол на тебя или мне всё равно на тебя. Ты — весь мой мир, Саске, и будешь им всегда. Помни это и больше не говори таких глупостей, прошу тебя. Никогда.       Никогда…       И всё вроде бы было хорошо. Тихо, спокойно, как и должно было быть.       Однако в каждой сказке рано или поздно спокойствию приходит конец — злобный дракон всегда найдёт способ достичь принцессы.       В один день Саске стал рассказывать о злых Монстрах, пугающе смотрящих на него из-за углов. Ну как рассказывать… Стоило сказать это отцу, как тот отмахнулся — надумывает мальчишка, воображение ещё слишком сильное. Ну, а мать всегда была с отцом… Поэтому рассказывал он о них только Итачи. Старшему братику, с которым можно поделиться чем угодно и когда угодно.       Он описывал их жуткие человекоподобные фигуры — слишком широкие геометрически правильные плечи с длинными когтистыми руками, неприятный пугающий оскал там, где у человека должен быть рот. Монстры почти всегда таятся в тени, так что зубы виднеются лишь единым бледным пятном на чёрной краске с красными всполохами на теле. Мальчик говорил, что Они хищниками вгрызаются в его тень, рвут её на клочки и подменяют собой, следуя за ним по пятам — пятки жгло, как огнём.       Саске жался к старшему брату и со страхом смотрел в окна, по другую сторону которых была ночь. Она клала ладонь на стекло и смотрела, смотрела, смотрела. У неё нет глаз, но он отчётливо чувствовал её пристальный взгляд. И он никак не мог понять — она сочувствует ему, или хочет сожрать. Как и Они…       Итачи не знал, что с этим делать. Ему хотелось сказать брату, что наверное ничего страшного на самом деле нет, и Их — тоже, что может ему чудится. Но… Как он мог сказать почти то же самое, что и отец? Фактически сказать Саске, что он не верит ему… Сердце ноет только от одной этой мысли, и Итачи отшвыривает этот вариант почти сразу. Младший брат пришёл со своими страхами к нему, и он поможет ему разобраться с ними…       Однако всё оказалось не так просто.       Когда Саске было двенадцать, его перевели в другую школу. Он очень волновался по этому поводу, и к концу летних каникул весь извёлся и извёл старшего брата. Тогда Итачи в первые школьные дни провожал его до школы и водил обратно домой.       И не сказать, что ему это не нравилось — очень даже наоборот. Маленький брат доверчиво сжимал его ладонь, даже несмотря на то, что возраст, вроде как, требует «самостоятельности» и «фу-мне-пять-лет-чтоли-чтоб-с-тобой-за-ручку-ходить?», он всё равно был очень близок к нему…       Едва-едва тронутая золотом листва приятно шелестела под порывами ветра, белое здание новой школы постепенно исчезало за деревьями. Шуршали на асфальте листья, и Саске с детским рвением пинал их или наступал, с упоением слушая их хруст.       Новый класс оказался вполне неплохим, учителя — интересными, а главное — достойная программа образования. Младший брат воодушевлённо рассказывал обо всём об этом, жестикулируя свободной рукой и изредка поправляя лямку рюкзака. Итачи с улыбкой смотрел на самозабвенно говорящего брата — горящие чёрные глаза красивой миндалевидной формы, точёный профиль, узкие ладони с длинными тонкими пальцами, словно с самого рождения младшему из Учих было уготовано быть повелителем музыкальной стихии, принцем цельных деревянных клавиш фортепиано…       Саске был очень красив — так считал Итачи. Хотя, справедливости ради, так считали все, потому что мальчик действительно привлекал своей ангельской внешностью, невинным поведением. Однако все смотрели только на это, а Итачи смотрел на всё. Он знал все стороны своего братишки, все его недостатки и преимущества, и он видел это прекрасным, захватывающим, чудным в своей божественности и неприкосновенности… Для него Саске был исполненной непревзойдённым мастером скульптурой, которую надо оберегать и любить. Её невозможно не оберегать и не любить, а он, как её истинный хранитель, должен делать это в сотню раз трепетнее и усерднее…       Любуясь братом, Итачи зацепил боковым зрением чёрную фигуру. Краю глаза она показалась лишь чёрным пятном, почти что лишённым формы, однако он заметил красные всполохи на теле.       Когда старший Учиха повернулся, в парке среди деревьев никакого чёрного пятна уже не было…       И всё же это не оставило сознание Итачи в покое.       Даже после исчезновения того чёрного силуэта, он чувствовал… взгляд. Липкий. Пронизывающий.       От такого взгляда обычно хочется сжаться, параноически оборачиваться, отряхнуться от него. И Итачи стало интересно — что же это? Или кто… И ему не просто интересно — это не праздный интерес, какой обычно бывает, например, когда мы читаем книгу, и нам хочется узнать, что же произойдёт с главным героем, о нет, совсем нет. Если сравнивать с чем-либо, то это больше похоже на желание узнать, какой же хищник охотится на тебя.       Сначала это были… ммм… любительские попытки это разузнать.       Итачи стал постоянно провожать Саске в школу, однако в этом было две цели — естественно, времяпрепровождение с младшим братом в первую очередь, ну, а потом уже попытка хоть как-то выследить эти «чёрные пятна». Однако в течение двух месяцев так ничего и не вышло, и информации он никакой не выяснил, и черные пятна остались чёрными пятнами, не обретшие новых, даже приблизительных очертаний.       Спустя эти два месяца, когда Итачи понял, что сам он ничего не найдёт — ему пришлось обратиться за помощью к отцу. Несмотря на то, что он не смог ничего толкового рассказать о них, Фугаку, на удивление, не отверг его просьбу. Они хотели начать поиски, однако в тот момент рядом с ними оказался Саске и просто сказал:       — Это Они…       И обхватил чужую ладонь собственными — холодными и дрожащими.       Тогда он не понял, что к чему…       Но потом оказалось слишком поздно.       Герой не всегда может спасти принцессу.       Эту возможность в сказках обычно игнорируют, однако от этого она никуда не исчезает. Ходит по границе, смотрит из тени деревьев и хеппи-эндов, ждёт своего часа, как оголодавшая волчья стая, блуждает взглядом холодных изумрудов по росписи книжных страниц… Как вдруг натыкается на одну фигурку.       Та смотрит на неё широко распахнутыми глазами, в угле которых слезами блестит неверие и страх. Мальчик не хочет видеть Её, ведь это значит… Значит…       А Она злой усмешкой скалится, поднимает отощавшее тело с просвечивающими рёбрами. И делает шаг вперёд.       На переплёт чужого ежедневника, строчки чужой жизни. Слюна капает на хрупкий пергамент, а мальчик застыл. И Она знает — он уже никуда не денется. И принц уже не спасёт свою принцессу…       Остался всего миг до свиста клыков, перед тем, как на белоснежные страницы брызнет кровь, багряными чернилами впитываясь одним единственным словом, красивыми узорами лёгшим на хрустящую бумагу:       Конец…

***

      Итачи не понимает, как так вышло… Он не понимает, или не хочет понимать.       Понимать и принимать такую низкую человеческую сторону, коснувшуюся их. Как это вообще возможно.?       С помощью связей отца… и его прошлого… они узнали, кто же точит на них зуб.       И от этого знания хотелось нервно рассмеятся.       Как так вышло?!       Как так вышло, что на них обозлились такие дикие твари, как Акацуки?!       Ублюдки, о которых шепчутся тени в трущобах, отчёты о жестоких убийствах в архивах полиции, главы Правоохранительных органов и якудза.       Как так получилось?!       И Монстры…       Те самые Монстры, о которых рассказывал ему младший брат… Теперь он понял, кто это. Кто жрал психику младшего из Учих, преследовал из теней за углами, мелькал чернильными пятнами с красными всполохами…       Они поняли. Они с отцом всё поняли, и всё же… было слишком поздно.       Середина декабря выдалась на удивление холодной, какой обычно в этих краях была редко. Грязно-серые тучи затянули небо, не пропуская ни единого клочка лазури. Снег белоснежной бахромой устилал ветви деревьев и крыши домов, и всё же был грязен на дорогах — больше похож на белила, в которые капнули тёмно-бурую краску и как следует перемешали до однородного оттенка. Комья летели из-под колёс автомобилей, ноги вязли на неочищенных дорогах.       Едва Итачи с Фугаку поняли, какая опасность над ними нависла, они хотели хоть что-то с этим сделать — обезопаситься. Себя и семью.       И всё же — уже поздно…       Первым делом Итачи поспешил к школе младшего брата — стоило на время отстранить его от занятий, во имя безопасности.       Сердце стянуло струной — тяжёлое чувство неизвестности и дурное предчувствие сдавили плечи, мерный шум мотора нифига не успокаивал. Пальцы вцепились в руль, отставляя вмятины на кожаной обшивке. Салон прогрелся слабо, и белёсый пар срывался с губ причудливым облачком. Одна надоедливая прядь из чёлки в очередной раз упала на лоб, мешая обзору, и Итачи с раздражением заправил её за ухо. Хотелось забрать брата как можно скорее, однако, как на зло, поток машин тормозил из-за приближения часа-пик.       Как только белое здание, казавшееся среди снега унылым и серым, оказалось в поле зрения, старший Учиха было выдохнул с облегчением.       Однако как только охранник сказал, что мальчика уже нет в школе, облегчение исчезло, и на его место пришло всё то же напряжение, удавкой обхватившее трахею. Итачи поблагодарил охранника и вернулся к автомобилю, как вдруг в кармане звякнул телефон. Взяв мобильник в похолодевшие пальцы, Учиха замер.       Адрес.       Крайне безлюдное место, мост над заброшенной широкой рекой.       Естественно, Итачи, не раздумывая, поехал.       Он понимал, что это безрассудно, что неизвестно, что его там ждёт… Но сердце, хах, непослушный орган, трепыхалось и тянуло его, толкало изнутри, пока нога вдавливала педаль газа. Воротник чёрного пальто сдавливал горло, и Итачи нервным движением оттянул его, случайно царапая кожу шеи и совсем не обратив на это внимания.       Небо постепенно темнеет, и ветви по бокам пустой дороги мрачными призраками нависали над автомобилем.       Через час автомобиль затормозил у пустыря, переходившего в мостовую. О, и она не была пуста… Два чёрных внедорожников покоились у мостовой, где одиноко возвышался чуток ржавый знак, а на самом мосту, совсем рядом с каменным забором, стояла небольшая группа людей, среди которых в одной невысокой фигурке Итачи узнал своего брата и быстрым шагом — чуть ли не бегом — поспешил навстречу.       Как только он оказался в двадцати метрах, он встретился глазами с испуганным взглядом брата, чьи руки держал за спиной рослый мужчина. Шапки не было, и волосы были всклокочены холодным пронзительным ветром, лицо перекошено от страха.       Саске, увидев брата, крикнул:       — Нии-сан!       — Заткнись!       Мужчина за его спиной больно дёрнул его за руки, и мальчик сцепил зубы. Итачи хотел было подбежать, но его остановил низкий властный голос.       — Стой на месте.       Впрочем, остановил его не столько голос, сколько направленный на него пистолет. Обладатель оружия впился в него холодным взглядом, не обращая внимание на мелькающие перед глазами красные пряди, швыряемые порывами ветра.       — Знаешь ли ты, Учиха Итачи, почему ты и твой брат здесь?       Он стал медленными шагами подходить к мужчине, державшему Саске, не отводя пистолета, а когда подошёл, обратился уже к нему.       — Хидан, отведи мальчика к ограждению.       Названный Хиданом человек фыркнул, но приказ исполнил, прошипев младшему Учихе сквозь зубы «шевелись, сопляк!». Итачи проводил его напряжённым взглядом, на дне которого зарождалась паника.       — Что ты делаешь? Зачем? — попытался он поговорить, однако был прерван всё тем же бесстрастным тоном.       — «Зачем» — очень глупый вопрос. Конечно, возможно ты не всё знаешь. Твой отец тебе ничего не рассказывал?       Недоуменный взгляд ответил за Итачи, и мужчина вздохнул.       — Видимо, нет. Чтож, если вкратце, то однажды он предал моё доверие… и очень сильно подставил всю организацию, уйдя из неё и принеся множество проблем. Однако это не единственная причина. Он отнял у меня… нечто дорогое.       — Но тогда можно решить всё мирным путём! Скажи, что мы должны сделать, и мы сделаем, я сделаю всё что угодно, заплачу любые деньги, только скажи что нужно! Только отпусти моего брата, прошу тебя!       — Я уважаю твою самоотверженность и стремление спасти твоего брата… Но Фугаку отнял у меня то, что нельзя оплатить деньгами или услугой. Он отнял у меня самого дорогого человека, а за такое платят только одним — только чужой жизнью.       Лидер — как понял Итачи — поднял руку, дав остальным, до этого неподвижно стоящим людям команду, и те направили оружие на старшего Учиху, двое схватили его за руки, чтоб не рыпался, пока сам Лидер — на Саске.       — Встань на забор.       Мальчишка на секунду оцепенел, в панике смотря на направленное на него дуло пистолета, однако как только Лидер угрожающе потряс им, выполнил указание, дрожащими руками оперевшись о камень и встав на него. Сердце трепыхалось в груди, дрожь сотрясала тело, и Саске развернулся лицом к мужчине… Краем глаза он видел, как широкий поток потемневшей почти что до чернильного цвета воды шумел внизу, унося редкие пластины льда. Младший Учиха не был глупым и понимание, что скорее всего произойдёт сейчас, острой иглой пронзило сердце. Он посмотрел он в глаза брата, и одними обескровленными губами прошептал: «аники…». Итачи задёргался в чужих руках.       — Стой… что ты делаешь? Прошу, не надо! Если тебе нужна смерть, то убей лучше меня, убей меня, а не его! Он всего лишь невинный ребёнок, прошу тебя!       Мольбы не были услышаны…       Поток слов был прерван выстрелом.       Сначала всё будто бы замерло… Эхо неровной волной прокатилось по пустырю, оставив после себя звенящую тишину. Секунда, две…       Мальчишеское тело покачнулось назад. Угольная спутавшаяся прядка упала на щёку, и Саске, с замершим остекленевшим взглядом распахнутых глаз и красным расползающимся пятном на груди, соскользнул с ограждения, падая в жадный поток реки…       В следующий миг тишину пронзил ужасный крик…       — Саскее!       …Полный боли, звонким хрустом разорванной в клочки души сочащейся из глаз слезами.       Колени ослабли и подкосились, и Итачи упал на прибитый снег. Лидер махнул рукой, и люди отпустили чужие руки — всё равно это теперь ни к чему…       Он с неким холодным сочувствием смотрел на сгорбившегося Учиху, вцепившегося в свою грудь, словно бы в порыве вырвать собственное сердце…       — Передай отцу, что это «привет от Пейна».       …Хлопки дверей машин донеслись до него словно густой слой ваты, гул моторов — тоже.       Внедорожники Акацуки уехали, и он остался на пустыре один. Плечи тряслись в судорожных рыданиях, пальцы до побеления костяшек и треска ткани стискивали пальто на груди. Итачи не чувствовал слёз, но они текли и текли, срывались с подбородка и не уносили ни капли боли, беспросветной бездной растёкшейся в груди.       Из горла вырвался крик.       Не облачённый ни во что — ни в имя, ни в проклятье… Душераздирающий, громкий, переходящий в завывание и натужный, несчастный плач… Горький, одинокий…       Не смог защитить…       Дракон сожрал принцессу на глазах у принца…       Он почти не помнил, как спустился с моста на подкашивающихся ногах, как позвонил отцу и в скорую, в ещё слабо трепыхающейся из последний сил надежде на то, что младший брат может быть ещё жив. Как оказался за двести метров от пустыря, на оледенелых камнях среди сугробов, покрывших сухую траву камыша, у самой реки… Там, куда прибило потоком тело…       Итачи подтянул Саске на колени, прижимая чужую голову к груди и обхватывая облачённые в мокрую до нитки куртку плечи. Он целовал его в сырую макушку, гладил по холодным щекам, щупал на запястьях пульс… Ещё надеялся… И всё равно плакал навзрыд, проклиная всех — отца за его интриги, скорую за то, что так долго, но в первую очередь Нагато, за то… За то…       Ками-сама, за что им всё это…       Старший Учиха пронзительно завыл, зажмурился до пляшущих точек перед глазами, обхватил чужую голову руками и уткнулся своим лбом в чужой — холодный и мокрый от речной воды и чужих слёз — и просил открыть глаза…       Пожалуйста, нет…       Пожалуйста, скажите, что я сплю…       Ведь не бывает в жизни настолько больно! Ведь не бывает в сказках такого конца! Не бывает!       Так… Почему.?       Никто не сжалился над Ангелом. Никто не сжалился над Хранителем. Лишь снег дарил свои морозные невесомые объятия, падая на плечи крупными хлопьями и путаясь в волосах.       Так не должно быть…       Но так произошло.       И лишь Река запомнит горькие слёзы принца, сгорбившегося над хладным телом принцессы, отбросившего бесполезный отупелый меч и дырявый щит.       Саске похоронили в канун Нового года рядом с матерью, не перенёсшей такую новость и скончавшейся в машине скорой помощи от остановки сердца.       Священник, окончив свою молитву над двумя гробами и проходя мимо стоявшего чуть поодаль каменным изваянием Итачи, положил морщинистую руку ему на плечо и сказал:       — Вы должны попрощаться… Даже если вам не хочется, даже если вы не верите, проводите их в последний путь. Поверьте, если вы не сделаете этого, будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.       Рука ещё лежала на плече пару секунд, после чего соскользнула и исчезла вместе со священником. Первые три минуты Итачи даже не шелохнулся, пустым взглядом смотря на ящики, которые отныне должны стать вечными постелями для двух самых дорогих ему людей, но потом всё же сжал замёрзшие пальцы в кулаки и медленно подошёл.       Он шёл по белоснежному покрывалу только выпавшего снега, и на секунду ему подумалось… Что он не имеет права.       Идти и портить эту девственную, невинную чистоту отпечатками подошв своих ботинок. Но… он должен.       Его чёрное пальто было ярким контрастным пятном среди снежной белизны кладбища, серебристых гробов и цветов, обречённых на скорое увядание среди мороза. Итачи подошёл сначала к гробу матери.       Женщина при жизни даже в свои почти сорок выглядела очень молодо, однако за час до смерти словно постарела, подвергшись такой ужасной новости, как потеря младшего сына… Причём при таких ужасных обстоятельствах.       И всё же, теперь её лицо снова было гладко, пусть в угольных волосах и проглядывались седые пряди. Веки опущены, узкие хрупкие кисти сложены крестом, в пальцах белели лилии… Итачи с нежностью провёл кончиками пальцев по материнской щеке и невесомым прикосновением поцеловал её в хладный лоб.       Перед тем как отойти, он вложил в слишком белый букет два цветка розовых гардений, которые любила при жизни Микото.       — Прощай, мама…       Он выдохнул и отпрянул от гроба, обойдя его и подойдя к другому.       Саске выглядел болезненнее матери, и губы его были чуть синее. Точёный профиль казался белее фарфора, и единственное, благодаря чему он не сливался с обивкой гроба, были угольные раскиданные волосы. Ровными штрихами чернели брови, в ресницах запутался снег…       На лице не было того страха, что испытал мальчик перед смертью… Она даровала ему покой и лишила страданий, переложив их на плечи старшего брата. И тот горбился под их тяжестью, задыхался, но всё же держался. Стоял на ногах, хотя хотелось упасть на колени и сдаться под весом горя, скинуть его с себя и последовать туда, где оно не достанет его… И всё он пока что не имел права. У него есть дело, которое он должен закончить.       Принц должен убить дракона, как и ему и полагается.       Итачи медленно поднял руку и положил её на чужую щёку, бережно проводя большим пальцем по острой скуле. Будь Саске жив… он бы обязательно мило смутился и покраснел, и ресницы его пристыженно опущенных глаз очаровательно бы дрожали…       Будь Саске жив.       Но он не жив.       Он лежит перед ним, и грудь его не поднимается со вздохами.       От этого знания Итачи становится больно дышать самому… Как и со снегом — ему кажется, что он не имеет права вдыхать воздух, предназначавшийся его младшему брату, не имеет права дышать тогда как тот — мёртв и не может этого делать.       — Отото…       Однажды он сказал ему, чтобы тот ни за что и никогда не сомневался в его любви. И, помня, как Саске смотрел на него перед тем злополучным выстрелом… Он помнил об этом. Он не сомневался в его любви. Он верил в это…       Итачи наклонился над чужим лицом, кладя вторую руку на чужую простреленную грудь, и нежно, невинно касаясь чужих губ своими, передавая в последнем прикосновении всю свою любовь — правильную и неправильную, боже, да какая разница! — которую испытывал… И благодарность.       Он прижался к чужому лбу своим, зажмурившись, как и тогда на берегу. В глазах защипало.       — Я сделаю, что должен… Прощай, отото.       И вплёл в чужой букет цветок розовой гвоздики*.

***

      Новый год они провели в гробовой тишине. Единственным украшением был низкий столик с двумя фотографиями, на которых лежали обёрнутые красной лентой еловые ветки и две свечи.       Они оба — старшие Учихи, мужчины — те, которые должны были защищать — оба проиграли и потеряли… Итачи со злостью смотрел на Фугаку, но не смел ничего сказать в тот день, потому что знал — ни маме, ни Саске бы это не понравилось. Однако едва стрелка перевалилась полночь, в полумраке квартиры, разгоняемом только сиянием свеч, раздался хриплый голос оставшегося из братьев:       — Это «привет от Пейна»…       — Что?       — Почему это произошло, отец.? Из-за каких твоих ошибок погибли мама и Саске?!       Фугаку сжал кулаки на коленях. Рано или поздно он должен был рассказать… А сейчас просто не имеет права увильнуть.       Мужчина вздохнул и прикрыл глаза.       — Когда-то давно я состоял в Акацуки… и был приближённым Главы. Я работал у них почти десять лет и, наверное, работал бы и дальше… Вот только в один день я встретил Микото. — Фугаку вздохнул и откинул голову, всё ещё не открывая глаз. — я влюбился в неё, как мальчишка, и был готов сделать что угодно для неё. Её отец работал в полиции над делом Акацуки. Однажды за столом он рассказывал о всех тех зверствах, которые они вытворяют… Я знал мало подробностей, будучи больше секретарём и занимающимся в основном бумагами, и после того разговора задумался, на кого работал. И предал Акацуки. Главой был Нагато, и у него был наследник — его семнадцатилетний сын Яхико. Когда организация поняла, что я предатель, мне пришлось быстро уносить ноги… В тот момент каким-то образом вместе с группой захвата туда прорвалась Микото, и Яхико схватил её, приставив нож к горлу.       Он ненадолго замолчал, стискивая кулаки на коленях с большей силой, до побеления костяшек.       — Мне пришлось убить его, чтобы спасти Микото. Операция полиции прошла успешно, однако большая часть Акацуки всё равно вышла сухой из воды, и Нагато в том числе… С тех пор он взял себе имя — Пейн. И решил отомстить мне… — Фугаку судорожно вздохнул. — причинив такую же боль…       Он прикрыл лицо ладонью, и плечи его затряслись.       Итачи слушал молча, и даже после рассказа не вставил ни единого слова. Он переваривал всё сказанное отцом, и пусть злость никуда не исчезала… он не смел винить Фугаку. Единственный, кого он винил — это себя. Что не сберёг на том мосту…       Его ладонь легла на чужое плечо, и мужчина обхватил её своей, крепко сжимая и принимая безмолвную поддержку.       Итачи посмотрел на фотографию Саске… и сердце вновь закололо болью. Сколько бы он отдал за одну только улыбку, запечатлённую бездушной техникой и распечатанную на бумаге…       Ну ничего. Скоро он всё сделает.       Скоро он всё сделает…

***

      Прошло триста шестьдесят четыре дня с того Нового года… За это время много что произошло. Итачи за это время смог сделать нечто невозможное для человека, которому было бы что терять — он выслеживал членов организации и убивал их, в конце концов добравшись и до Нагато.       Принц отомстил за принцессу и убил дракона.       Но облегчения это не принесло.       Кровь на руках, даже если её не видно, неприятно жгла и щипала, добавляла ещё тяжести на и без того тяжёлый груз.       За это время Итачи потерял и отца — тот скончался, сбитый пьяным водителем грузовика. И больше Учихе действительно было нечего терять… Но, после свершённой мести, он всё равно ждал.       У него было два месяца до следующего Нового года.       И за полтора «до», он узнал потрясающую новость — рак лёгких. Второй стадии.       Врачи предлагали терапию, но, к их удивлению, Итачи не стал даже пытаться. Наоборот — он был нескончаемо рад, что ему не придётся расстраивать Саске и самому класть на себя руки.       День шёл за днём, и принц угасал бы на глазах, если бы на него хоть кто-то смотрел…       Тик-так…       Я слышу, как шагают стрелки на часах.       Тик-так…       Я чувствую, как угасает в сердце страх.       Тик-так…       Я вижу, как меркнет бледный свет.       Тик-так, бонннн.....       Меня больше в этом мире нет…       Чтож, вот вы и услышали почти всю сказку. Но я ещё не рассказал её конца… о, не волнуйтесь, он совсем близко.       А дело всё в том, что Итачи, тот самый мальчик — это я.       И я сижу у стены, беспрерывно смотря на циферблат часов. Совсем скоро моей сказке придёт конец, и я жду этого, жду, как ничего другого… Мне не грустно от факта скорой смерти — мне радостно. Я счастлив, что мне не придётся больше ждать, не придётся больше терпеть. Не придётся вспоминать…       Гирлянды цветными пятнами разукрашивают стены и стекло. Взгляд скользнул к окну, в котором вспышкой мелькнул салют… и я чувствую, как улыбка тронула губы.       Саске всегда восхищался тем, как иногда мороз разрисовывает окна, и мечтал когда-нибудь так же.       Наконец-то ты здесь, отото…       Минутная стрелка равняется с часовой, и Итачи закрывает глаза…

***

      Темно… Я совершенно ничего не вижу. Я ничего не чувствую. Такое чувство, словно меня поместили в вакуум и выскребли из сердца абсолютно всё.       Мне не хочется уходить отсюда. Здесь так спокойно…       Перед глазами маревом появляется светлая дымка, но я не хочу открывать глаза. Щеки касается что-то тёплое и мягкое, но… Я не хочу больше чего-либо, просто оставьте меня в покое, прошу вас…       — Нии-сан.       Распахиваю глаза.       Саске…       Я не могу уловить ничего выше кончика носа, но я всё равно узнаю тебя по лёгкой детской улыбке, растянувшей твои губы. Ты словно светишься изнутри… и похож на Ангела.       Именно такой, каким я тебя помню…       Слёзы обжигают глаза, и щемящие грудь счастье с облегчением заставляют сорваться с ресниц солёную влагу. Твоя ладонь такая мягкая, я быстро — такое чувство, что ещё один миг, и ты исчезнешь — и бережно хватаю тебя за запястье, узнаю на ощупь старый шрам, полученный в детстве, и мне хочется смеяться. Это и вправду ты, Боже, это и вправду ты…       Я вскидываюсь и обхватываю тебя за плечи, утягивая к себе вниз и прижимая к груди. Как я скучал, скучал, я не могу, я так скучал, Саске, это и вправду ты…       Твои худые руки обхватывают меня в ответ, и теперь я понимаю — теперь я так счастлив, Саске…       Больше всего на Новый год я просил только этого, я просил только снова увидеть тебя… Я так счастлив.       Бережно зарываюсь в твои волосы и целую — нежно-нежно, невинно, и теперь я знаю — ты это поймёшь, потому что никогда не сомневался в моей любви, потому что тоже… любишь…       Теперь ты снова рядом со мной, и о большем я и просить не могу.       Ками-сама, спасибо…

***

      Вот и закончилась сказка. Не слишком длинная, не слишком короткая, но тем не менее имеющая право на своё место среди сотен других. Право на несчастливый конец не всегда однозначно — хеппи-энд, каким мы привыкли его видеть, не всегда хорош. Я доказал это вам, потому что конец моей сказки счастливый — но по-своему.       Моё Новогоднее чудо, моя Новогодняя сказка подошла к концу. И рад этому…       Если хотите, вы можете когда-нибудь кому-нибудь на Новый год рассказать эту сказку. Я не против. Если честно, мне вообще всё равно — сейчас я мёртв, и тем не менее, это совсем не плохо, потому что я — счастлив.       Так что когда-нибудь расскажите кому-нибудь на Новый год сказку…       Сказку о мальчике, старшем брате, который хотел умереть.