(Не)много любви босяку, не ведавшему ее

На следующее утро Синчень остался дома, приготовив завтрак для всех обитателей похоронного дома. Его любимый ещё спал, Сун Ланя заставили ждать общей трапезы, хотя он хотел поесть отдельно и уйти во двор работать, а А-Цин нетерпеливо ждала, когда проснется почти-братец, чтобы устроить ему взбучку из-за его побега из дома накануне. «Вот и ходи гулять после такого!» думала девушка Даосом не были забыты даже новые вкусы беременного. В отдельной чашке был кислый до мерзости ягодный сок, немного острого мяса в другой посудине, и девчушке было очень интересно, почему с парнем так возятся. Потому что раньше даочжан требовал уважать интересы каждого (и беречь бюджет семьи) и даже конфеты давал по графику, строго его соблюдая. А теперь вот… Неужели из-за побега? Пока она раздумывала, стоит ли ей закатить истерику в ответ и выпросить себе пирожное, вышел виновник некого переполоха и обнял супруга со спины, буквально засыпая на его плече. Он был в одном нижнем одеянии, как уснул, и сверху было небрежно накинуто ханьфу. Криво перевязанное поясом оно с трудом прикрывало срам, но из-за этого в глаза бросалась странная форма живота юноши. Слишком круглый. — Ян-Ян, пора просыпаться. Мы тебя ждëм, — улыбнулся Синчень, поворачиваясь к нему лицом и целуя в лоб, вместо желанной щёчки. — А вы не ждите, я на тебе ещё чуть-чуть посплю. Всё равно ты сон, ты всегда уходишь в это время… — пробурчал тёмный заклинатель, слегка возясь на плече щекой. — Я не могу провести погожий денёк с любимым? — даочжан пересадил юношу на свои колени и носом прошёлся по его щеке. Что же нашло на его очаровательного Яна? — Ну если это сон, то я требую, чтобы ты мне выдумал новое платье и пирожные. — язвительно отозвалась девочка, недовольная таким. Ей уже хотелось кушать, а на Цзыченя вообще было жалко смотреть. — А этого с такой постной миной вообще не было бы тут, ты его ненавидишь. — она указала пальцем на Сун Ланя. Присутствие второго даоса отрезвило юношу, и тот окинул его презрительным взглядом, хмыкнув поправил верхние одежды, и это все — не слезая с коленей супруга. Должен же он иметь какие-то плюшки от своего положения? Он свое отпахал, восстанавливая дом весь прошлый год. И основательно вымуштровав нечисть, она теперь сама к людям не сунется, знает что бывает, если расстроить хозяина. Вернее его любимого, но это мелочи. Так что теперь тут оставались только бытовые проблемы плохого расположения самого города и Синчень с этим более чем справлялся, раз уж приходилось переходить на латание чужих крыш. — Посмотрим… — протянул Ян, приставляя к губам светлого заклинателя в белом его чай, а за ним палочки с едой. Пора было начинать трапезу и он не он, если не побесит Сун Ланя. Слепышка давно смирилась, тем более ей самой нравилось смотреть на муки Цзыченя. — Дорогой, раз уж ты все знаешь, может поделимся новостью? — голос был немного капризный, но не детский. В конце концов, юноше уже девятнадцать, и он не наедине со своим возлюбленным. Это с ним быть ребенком чудесно, с ним имеет кучу прелестей. Были у них свои фетиши вне постели. — Если ты не против, то почему бы и нет? — Синчень послушно ел с палочек супруга. Это было гораздо проще, чем обычно, потому, что самому кормить Яна, вслепую, было неудобно. У того проблем с ориентацией в пространстве не было и он не мазал мимо рта. Зато любил соблазнительно для себя мять палочками его губы. От этого было неловко… — Скажи ты, мне так неловко… — это уже на ушко даочжану и босяк сел рядом с партнёром, давая ему в руки палочки и тарелку с едой. Теперь была очередь Цзыченя по возрасту, потом А-Ян и нетерпеливая А-Цин. Тот не то что бы торопился, только взяв еду. Явно ждал новостей. — Наш Ян-Ян — поразительного ума заклинатель. Даже ты, Сун Лань, не можешь спорить с этим. А-Цин, прости, но тебе придется верить на слово мне и Цзыченю. И ждать. Мой супруг сделал невозможное и понес двух детей. Судя по тому, что они уже толкаются, им не меньше четырех месяцев. — сказал довольно скромно Синчень, без каких-либо прелюдий. Но по голосу было слышно, что он смущен, и в то же время безумно горд. — Им пять месяцев. Ровно. Уже скоро сбор урожаев, а я провел обряд накануне весеннего равноденствия и нашей свадьбы. — Ян гордо взял свой стакан сока и стал ждать, смотря лукавыми глазами, когда глаза соперника перестанут расширяться, а Слепышка вставит свою реплику. Это она любила. — Это получается, ты теперь девушка? Или как вообще? Так только заклинатели могут? — она явно пыталась понять, как такое произошло, но сама найти разумных объяснений не могла. — Я — тëмный заклинатель, Цин-Цин. — он редко звал еë так. Только в совсем хорошем настроении. — Я практикую запрещённый путь самосовершенствования, о нем тебе подробно расскажет Сун Лань. Ещё и опишет, за что меня сжечь на костре надо. Поэтому я все ещё мужчина. Я изучил множество трупов женщин, и воссоздал в себе их внутренние органы с помощью тёмной энергии. Создать полноценное женское начало у меня не удалось, я не всесилен, поэтому источником жизни от меня стало мое золотое ядро. — Цзычень уронил от шока свою тарелку. Ян продолжил. — Я наполнил его семенем Синченя и малым талисманом переноса отправил их в созданный отдельно в складках тканей орган. Как можете судить — успешно. Эх, не быть мне светлым заклинателем. — он говорил это так спокойно, будто не отдал то, что многие хотят выработать годами. Далеко не все могли его развить, тем заклинатели и ценились. Большинство заклинателей, создав свое золотое ядро к возрасту Сяо Яна были не способны, представить без него свою жизнь. Но он просто отдал его своим будущим детям. Без колебаний. И сожалений. — Зачем? Зачем ты это сделал? — «Жертвенность что, половым путем передается?» осталось невысказанным, но босяк прямо чувствовал, как этот вопрос рвется из Сун Ланя. — За тем, что люблю Сяо Синченя и хочу оставить ему часть себя. Хотел привязать его к себе сильнее, чтобы он, разлюбив меня, был со мной из чувства долга. А на утро, после зачатия малышей, он позвал меня отбить поклоны в храме, и я понял, что он и сам не собирается меня оставлять. Теперь я просто хочу, чтобы он жил… если меня не станет. — хотелось сказать «когда», потому что Ян не был уверен в том, что достигнет бессмертия. А вот в своем супруге не сомневался ни секунды. — Ради них. — Синчень взял его за руку. На последних словах голос Яна дрогнул, и мужчина понял, что любимому нужна поддержка. Потому что он явно или надумал что-то, или в чем-то сильно сомневается. Цзычень сидел и молчал. Он был тем самым заклинателем, который не мог понять, как можно отдать такую ценность как свое золотое ядро кому-либо. Даже своим детям. И именно сейчас он осознавал разницу между собой и этим человеком. Как и причину того, почему он не заслуживал Синченя. — Иногда мне кажется, что это удел всех темных заклинателей — отдавать свой источник духовной энергии другим. — хихикнул немного истерично Ян, облокачиваясь на супруга. Мысли о смерти напомнили о том, какую кару пророчил ему Лань по пути в Ланьлин. — Вей Усянь его тоже отдал. Сводному брату, если мне память не изменяет. Чень-Чень, а если я стану опасен — ты убьешь меня? Я только тебе готов отдать свою жизнь~ — протянул он полубезумно, поворачивая голову к совсем нахмурившемуся слепому. — Ну что же ты, я ведь говорю, что думаю, разве не этого ты хотел? — Ян совсем словно бы и забыл о противном Сун Лане, и о его глупых вопросах. Сейчас были только он и супруг. И их малыши. — Я боюсь не дожить до их совершеннолетия. — прошептал Ян, смотря во все глаза на супруга и поворачиваясь к нему. Он устроил подбородок у него на плече, подложив для мягкости ладонь. — Боюсь, что меня найдут и осудят за мои грехи. И если ты попробуешь меня защитить в ущерб себе — я припишу себе лишнее, лишь бы тебе не удалось помочь мне и омрачить себя. Пусть я умру, но ты останешься с ними. — босяк говорил тихо, но его слышали все. По коже А-Цин побежали мурашки, атмосфера была такая, что даже яркое солнце за окном не могло скрасить её и сделать менее напряжённой. — Ты будешь им рассказывать обо мне? Разрешаю говорить только хорошее, пусть думают, что я был девушкой из прилежной семьи, пусть думают, что хочешь. Только рассказывай им хоть что-нибудь, что было на самом деле. Помнишь бой на площади в позапрошлом году? Или то, как мы праздновали постройку новой крыши? А танцы? Я никогда не думал, что глядя на тебя, смогу танцевать и вызвать овации публики! — Синчень прикрыл чужой рот пальцами. Ян начал говорить в упадническом настрое и высказал свои страхи. И без того будет жалеть, надо было остановить его давно, но он эгоистично хотел знать… Чужие губы стали обхватывать его пальцы, по ним скользнул язычок, и их хотели заглотить, но Синчень не дал. Он попросил продолжить трапезу без них и потянул любимого прочь. Им нужно закончить разговор, и точно не здесь, не при всех… А-Цин и Сун Лань молчали, смотря им вслед. — Если ты не понимаешь его, то и не поймешь. Даже я с трудом понимаю. Но стоит просто запомнить непреложную истину — ради своего даочжана он готов на все. Даже отказаться от того, что составляет часть его жизни. Он отказался от убийств, стал жить как честный человек просто за то, что его любят. На улице об этом остаётся только мечтать. Даже в монастыре есть кому доверять, а на улице каждый — соперник за внимание сочувствующих и за еду. Даочжан дал нам то, чего мы не знали. Ян-Ян не знал. — Слепышка судорожно вздохнула и стала немного нервно есть. — Если тебе дорога жизнь — не лезь к ним. Тут даже Синчень тебе не поможет, потому что А-Ян будет прав. Цзычень молчал, смотря на дверь в чужую спальню, а после ушел, не прикоснувшись к завтраку. Синчень не помнил, как он довел юношу до их комнаты. Он мог лишь догадываться, в какой момент безумие его спутника на пути самосовершенствования начало обостряться. Оно не было постоянным, оно периодически набирало обороты, но всегда бывали какие-то спусковые крючки. Страх. И почти всегда он был связан с потерей его, Синченя. — Расслабься… Я рядом и не дам тебя в обиду. Тут нет никого, кто знал бы о твоих преступлениях. Цзычень не скажет, и я не скажу. — А-Ян положил голову ему на плечо и стал гладить грудь партнёра. Даос не мог его увидеть, но сразу думал о худшем. Пальцы скользнули по лицу зрячего, и мужчина понял, что юноша печален. — Я не хочу, чтобы ты меня защищал. Не наводи на себя гнев других. Ты этого не заслужил, милый… Ты должен спокойно жить, не омрачая свою жизнь мной. — сказал он. — Хотя бы для того, чтобы дети были в безопасности и на них не переносили мои грехи. — Ян впился в чужую шею укусом, стремясь, несмотря на свои слова, снова присвоить себе любимого. — Я не беспомощен. Не заставляй меня расслабляться, я не хочу быть лёгкой добычей. — Синчень взял его за щеку и потянул на себя для поцелуя. — Ты мой супруг. И я не могу не отстаивать твою честь. Поэтому в городе И ты никогда не должен будешь волноваться об этом. А больше мы нигде и не бываем. — даос смял его губы так, как юноша любил — грубо, до боли. Так, чтобы ноги подкашивались от напора, а руки сами цеплялись за плечи, чтобы он не отстранялся. Так, чтобы не хватало воздуха, чтобы в глазах плыло. Синчень хотел расслабить любимого и уже тогда, когда он совсем забудет о своих страхах, убедить в своих чувствах, сказать о том, чего боится сам… На кровати Ян вцепился в чужое лицо руками, губами стянул с любимого повязку и поцеловал его веки, снова разлепляя их, заполняя их темной силой, чтобы они казались просто закрытыми, проскулил от тоски и освободил их от вмешательства противоположной даосу сущности. Глубоко внутрь языком он не лез, боясь навредить, но кровь, когда она там была, он чувствовал. Сейчас солёной жидкости там не было. И юноше становилось спокойнее. Его любимый не плакал, а значит без него ничего не произошло. Никаких волнений. Синчень тяжело дышал от этих действий мужа. Горячий язык обжигал веки, но это была приятная боль, обнажавшая душу перед этим маленьким убийцей, покорившем его сердце. Он немного нервничал, не видя ничего и от того остерегаясь трогать юношу. Не хотел спугнуть. — Я не хочу, чтобы ты страдал. — прошептали они в унисон и прижались друг к другу лбами, сплелись телами.