раз за разом.

— ну, давай, повтори это, — Хесус наклоняется, прижимается грудью почти вплотную, и Вова чувствует его дыхание на своём лице, — тебе же так весело было, что, уже не такой смелый? — он всё-таки отстраняется, кидает едкий презрительный взгляд и скрывается в темноте коридора. Братишкин с трудом поднимается на ноги; кровь из разбитой губы капает на белую худи, чудом не пачкая пол. он приглаживает волосы руками, слегка нервно цепляя и оттягивая пряди. руки подрагивают то ли от напряжения, то ли от страха, — он даже не может до конца разобраться. где-то на кухне шумит вода и хлопает дверца тумбочки, а затем наступает тишина. перебарывая и унимая дрожь, Вова снимает худи, оставаясь в свободной чёрной футболке, и идёт в сторону кухни, но заворачивает в ванную. смывает кровь с лица и понимает, что сегодня ещё легко отделался, хотя рёбра неприятно ноют. ещё с минуту простояв напротив зеркала, он выходит и машинально оборачивается на шум за спиной. Губанов стоит напротив, и на его лице нет ни единого намёка на прежнюю злость — только усталость и едва заметная сонливость. он обнимает младшего за плечи и прижимает к себе, и тот, кажется, снова всё ему прощает. — Вова, — Джоин щёлкает пальцами перед его лицом, — ты вообще слушал? — Братишкин слабо мотает головой по сторонам и сверлит взглядом кружку на столе. сейчас куда-то ходить совсем не хотелось, потому что обязательно нашлись бы те, кто захотел подойти, сфотографироваться, а это сейчас было совсем лишним. он ещё раз осматривается: на столе стоит плетёная корзинка, заполненная каким-то печеньем, на подоконнике пара горшков с неприхотливыми растениями, на кухонной тумбе стеклянный чайник, вода в котором вскипела совсем недавно. в кружке горячий чай с лимоном. — мне повторить? — кивает. — вот скажи мне, сколько раз тебе говорили, чтобы ты перестал это терпеть и уходил? — много. — и ты хоть кого-нибудь за прошедший год послушал? нет, — Вова опускает голову, облокачивается на руку, согнутую в локте. конечно не послушал. как он может поставить своё здоровье выше Лёши, если так сильно его любит. и ничего, что бьёт. просто выпускает пар, — сними худи, — настойчиво просит Саша, пускай и не наседает. Братишкин заламывает пальцы и несильно хмурится. — что? не буду я этого делать, — он знает, что ничего плохого тот не замышляет. всего лишь хочет убедиться, что не стало хуже — один раз уже доводилось видеть его тело, цветущее синяками и гематомами, но и то было совершенно случайно. просто оказался не в то время не в том месте. — Вов. пожалуйста, — но Вова снова отказывается. он старательно прячет всё под несколькими слоями одежды и не хочет, чтобы кто-то ещё видел, как он выглядит. ему самому порой тошно смотреть на себя, но Хесу нравится, а значит так надо, — ты ведь снова поедешь домой? — в гостях, конечно, хорошо. Джоин его всегда рад видеть, да и квартира у него уютная, но дома его ждут, и он попросту не может подолгу у кого-то оставаться. сам начинает скучать, даже если с порога получает по лицу. всё равно любит. — да. спасибо, — он отодвигает от себя почти полную кружку и встаёт. Саша вздыхает устало, но понимает, что его не переубедить. пускай едет, потом поймёт, почему ему все твердят одно и то же. — где ты был? — Лёша встречает его около подъезда и окидывает быстрым взглядом. Вова врать не привык, отвечает честно: — у Джоина, — Хесус кивает — скорее для себя — и открывает тяжёлую дверь, намекая, что пора бы идти домой, на улице прохладно, да и какой смысл стоять на месте. в квартире необыкновенно тепло и пахнет какими-то пряностями. Братишкин снимает куртку и смотрит на чересчур спокойного и тихого Лёшу. ожидает подвоха. — вот и что ты смотришь, — недовольно фыркает он, разувается. Вова хлопает глазами, и взгляд его падает на его шею. едва прикрытый свитшотом засос. губы поджимаются, но он не хочет ничего ему говорить, потому просто молча уходит в ванную. он никогда не оставлял на нём меток — Губанов не разрешал, и теперь это выглядело слишком больно. собственное отражение в зеркале становится неприятно. он наскоро умывается, чтобы освежиться, и щёлкает выключателем, сдерживая себя, чтобы не хлопнуть дверью. Хес появляется рядом очень внезапно, и Семенюк сразу замечает его агрессию. он толкает его в грудь и прижимает за плечи к стене, — что, не нравится что-то? — нет, с чего ты… — договорить ему не дают. бьют чуть ниже ребёр, и ему приходится проглотить собственный вскрик, чтобы не злить сильнее. во рту чувствуется привкус железа, — пожалуйста, Лёш, не надо, — тише говорит он, сгибаясь от боли, но и этого он сделать не может, — всё же нормально было, — проговаривает на выдохе. Хесус даже не пытается его услышать, только даёт пощёчину, и губа снова расходится в том же месте, словно по шву. он больше не может себя контролировать, бьёт наотмашь, чуть не попадает по кадыку. Вова хрипит, сплёвывает кровь куда-то на пол и получает контрольный — по носу. Губанов смотрит с отвращением, отнимает руки и позволяет осесть на пол. — уходи. иди отсюда, — и говорит он это не чтобы спасти его от себя. просто не хочет видеть. наигрался. Братишкин смотрит на него влажными глазами, растирает тыльной стороной ладони кровь и кладёт руку на горло. дышать всё ещё тяжело, нос, кажется, сломан. подумав несколько мгновений, он решает послушать его. не умываясь и не переодеваясь, накидывает куртку, кроссовки решает зашнуровать уже за дверью. разряженный телефон коротко вибрирует в кармане, и когда он выходит на улицу — достаёт его. на дисплее высвечиваются какие-то уведомления, но он смахивает их и звонит нужному контакту. на звонок отвечают почти сразу. — Сань, — всё ещё хрипит он и снова сплёвывает кровь. — приезжай, — тот, конечно, всё понимает. встречает его около метро и молчит, не решаясь даже что-то спрашивать. по его внешнему виду и так всё понятно. — не знаю, что на него нашло, — Братишкин начинает сам. гундосит из-за опухшего носа, часто поджимает губы и горбится из-за боли. синяк, появившийся на шее, скрывает высокий ворот куртки. когда они доходят до квартиры Джоина, Вова только скидывает куртку и ложится на диван в гостиной, поджимая к себе ноги и непроизвольно тихо скуля. Саша стоит неподалёку, накидывает на него плед и куда-то уходит. Семенюку уже нет никакого дела, он старается просто ни о чём не думать. ни о злосчастном засосе, ни об очередном избиении, вообще ни о чём. получается плохо, но он просто закрывает глаза и вздрагивает всем телом. Джоин возвращается, ставит на стол чашку с чаем и садится на принесённый табурет, — ничего не говори, — просит Вова, чувствуя его взгляд на себе. кое-как Стародубцев всё же уговаривает его съездить в травмпункт и проверить нос. тот оказывается всё же сломан, но хотя бы без смещения, что не может не радовать. от Лёши больше не было ни одного сообщения или звонка. казалось, что ему совсем плевать. на следующий день Братишкин принимает решение вернуться, но никто его не встречает. — Хес! — он открывает дверь своими ключами и медленно обходит квартиру. та оказывается пустой ровно до того момента, пока в прихожей не хлопает дверь. Вова хмурится, выходит из-за угла и сталкивается с его взглядом. улыбка на лице Губанова мгновенно исчезает. он убирает телефон в карман и криво ухмыляется. — зачем ты пришёл? — попрощаться, — внезапно резко отвечает Семенюк. Лёша непонятливо сводит брови к переносице. — в каком это смысле? — в прямом. хватит с меня этого дерьма. я был готов терпеть всё, что ты скажешь и сделаешь, потому что знал, что ты меня любишь. я сам любил. по крайней мере до вчерашнего дня. знаешь, с меня хватит. пусть мои, твои зрители думают, что хотят. я тебя больше видеть не хочу. на сборы уходит не больше часа. Хесус ничего не говорит, только молча наблюдает. впервые за всё время осознаёт, что он сам во всём виноват, а потому даже не возникает. наверное, так и должно было быть. точно так. Вова не злится, не обижается, не хлопает дверьми, а просто молча уходит. Лёша смотрит на закрытую дверь и кивает каким-то своим мыслям. наверное, сам виноват. точно сам.