останься со мной

На улице было туманно, слякотно и немного мерзко, — слабый моросящий дождик неприятно бил по лицу, заставляя морщиться и натягивать капюшон чуть ли не на половину лица. Был глубокий вечер, люди, которые шли с работы, давным-давно попрятались по домам и только тусклый свет с квартир виднелся сквозь плотную дымку. — И я ему говорю, если ты думаешь, что ты здесь главный, то можешь засунуть своё мнение прямо себе в прямую ки… — распинается громко светловолосый парень, но резко замолкает, переставая чувствовать рядом с собой присутствие другого человека. — Осаму, ты чего застрял? — Ты слышишь музыку? — спрашивает второй, являющийся практически копией первого и отличаясь от него лишь цветом волос. — Ты тронулся? — вопросом на вопрос отвечает Атсуму. Он замолкает, пытаясь прислушаться к окружающим звукам, но до него доносится лишь едва различимый звук трассы. — Мне кажется, тебе пора провериться. Или ты опять надо мной издеваешься. Пошли, Саму, я хочу домой. Осаму не двигается с места, а наоборот, посмотрев по сторонам, побежал через дорогу на противоположную улицу. Атсуму, чертыхнувшись, двинулся за ним, схватив брата за плечо, как только они достигли тротуара. — Ты чего?! — кричит парень. — Саму, я не понимаю, что ты задумал, но это уже нихрена не смешно, пошли. Осаму стряхивает с себя плечо брата, поворачивается и хватает его подбородок пальцами, заставляя повернуть голову в нужную ему сторону. — Слушай, — Атсуму закатывает глаза, но затем следует указанием брата, пытаясь реально прислушаться. Играла рождественская песня, которую словно исполнял церковный хор. Атсуму хмурится, вырывает подбородок из цепких пальцев, а затем тянет Осаму за рукав. — Пошли, Саму, — он хочет перейти дорогу обратно, чтобы пугающее чувство внизу живота растворилось, он желает поскорее добраться домой, где он сможет засесть за приставку и пройти ещё несколько заданий в игре, а не стоять на улице под противным дождём, слушая музыку неизвестного направления. — Идём домой. Осаму заинтересовано улыбается, кивает в сторону звука. — Ты же слышал, пош… — Ничего я не слышал! Пошли домой, придурок, — бурчит он, хватая брата уже не за куртку, а полностью за плечо и старается тащить за собой, на секунду забывая, что они примерно одинаковой комплекции. Осаму практически не двигается с места, а наоборот, сопротивляется, таща Атсуму в обратную сторону. — Тебе что, страшно? — издевается над ним Саму. — Ничего мне не страшно, просто неинтересно! — возмущается Атсуму. — Кому ты врёшь, ты просто зассал, — хмыкает парень, вырывая, наконец, руку. — Наш капитан команды оказался обычным… Атсуму пихает его кулаком в плечо, заставляя близнеца пошатнуться на месте и потереть место удара, всё-таки у Суму сильный удар — это он знал всегда. Их лица оказываются друг напротив друга, Атсуму задирает подбородок, как и каждый раз, когда он пытается выглядеть смелее, чем есть на самом деле. — Мы просто проверим, интересно же, — произносит Осаму. — Ненавижу тебя, — бубнит Атсуму в воротник, прячет ладони в карманы, поднимает плечи, дабы было теплее, а затем отходит от брата. — Ты идёшь или уже передумал? Осаму кивает, обгоняет брата и они идут навстречу странному хору, который с каждым шагом словно становился громче и громче. Атсуму чувствует только своё ускоренное сердцебиение и нарастающую тревожность, которая капала на его нервы с порядочностью тикающих часов. Ему казалось, что они пробьют как раз полночь, когда они достигнут источника шума. Он надеется, что это реально просто хор репетирует рождественские песни в середине ноября, потому что ему не хочется слышать и видеть совсем другой исход. Они с Осаму идут молча, тот ускоряется с нарастающим гулом песни, они ускоряют ритм и ноги брата передвигаются быстрее. Атсуму приходится ускориться, вынуть руки из карманов, работать локтями, спеша за братом. — Саму, не торопись ты так, — тот словно не слышит, идёт во дворы, туман густеет, Атсуму хочет схватить брата за локоть, но ткань его куртки скользит под пальцами, убегая прямо из-под его пальцев. Они вновь выходят на большую улицу, где напротив, вновь через дорогу, виднеется яркое в этой мгле кафе. Атсуму вертит головой ровно секунду, чтобы в его мыслях посеялось сомнение, что, случайно, они не ушли с этой же улицы. Саму спешит через дорогу, а Атсуму не может понять, откуда столько активности в обычной пассивности. Осаму всегда отличался любопытством, хоть по нему не скажешь, но не настолько, чтобы лететь сломя голову к неизвестности. Неизвестность интригует, но мало, когда заканчивается хорошо. Осаму уже на середине дороги, он замедляется, поэтому Атсуму успевает его перехватить. Он тормошит его за локоть, они буквально стоят на проезжей части, где нет ни души, как и на протяжении всего их пути, — это заняло точно около семи минут, пока они шатались по дворам, ориентируясь на звук. — Саму, ты проверил, пошли домой. — Давай зайдём, — предлагает он, его глаза сверкают совсем иначе. — Нет! — возражает Атсуму. — Домой. Идём, родители нас заждались, тренировка закончилась, наверное, часа два назад. Атсуму разворачивается, прикладывает все усилия, но куртка вновь выскальзывает из пальцев, — те уже закоченели и отказываются нормально функционировать. — Саму! — кричит злостно брат, разворачиваясь и замирая. Посреди дороги не было никого, кроме него и песни, играющей из яркого кафе, до которого было метров десять, не больше. Туман был такой плотный, что если поднять голову, то крыши домов были окутаны плотной дымкой, а вывески кафе и магазинов, которые в темноте ярко горят, были едва-едва заметны. — Осаму! — кричит Атсуму, оборачиваясь вокруг себя, замечая, что ритм песни вновь ускоряется. — Саму! — надрывается он, думая, что не может он за долю секунды забежать в кафе. Он преодолевает расстояние до кафе, тревожный ком не успевает осесть в желудке прежде чем он раскрывает двери кафе. Внутри было темно, хоть снаружи и казалось, что помещение освещено. Атсуму достаёт телефон, включает фонарик и делает шаг вперёд, чувствуя, как встают волосы на его голове. Ему кажется, что по канону ужастиков, дверь сейчас захлопнется прямо за его спиной, но та остаётся открыта, словно показывает, что в любой момент он может сбежать. — Осаму! — вновь ревёт он. — Придурок, это вообще не смешно! Выходи! Атсуму делает ещё шаги, понимая, что это совсем не кафе, но где он точно, парень понять не может. — Господи, — шепчет он себе под нос, его голос ломается; ему хочется развернуться и убежать, дойти до дома, но он не представляет, что, во-первых, он скажет родителям, а также он не может просто бросить брата в непонятном месте. Он прищуривается, видя впереди свет, ему приходится опустить фонарик от телефона, когда он подходит к источнику света, коим оказывается старый керосиновый, он качается так на гвозде, вытянутом из стены, что создаётся впечатление, что в помещении дикий сквозняк, но Атсуму не чувствует этого. Он протягивает руку, не совсем осознавая свои действия, и снимает фонарь с гвоздя, понимая, что теперь это служит его источником света. — Саму! — надрывается он в очередной раз, а в ответ лёгкое дребезжание стен от силы голоса. — Если ты не выйдешь через минуту, я ухожу, клянусь тебе! Он ходит по комнате, в которой нет абсолютно ничего, кроме стен, пола потолка и двух дверей, через одну он прошёл сюда, а вторая ведёт в неизвестность. Комната широкая, как помещение кафе, коим оно и представилось им, но двери, расположенные друг напротив друга, напоминают туннель. Атсуму делает шаг вперёд и замирает, понимая, что песни он больше не слышит и уже достаточно долгое время. Он оборачивается назад, там его встречает всё та же темнота, он сглатывает и делает ещё один шаг вперёд по направлению к следующей двери. Когда он доходит до неё, то понимает, что начинает слышать тиканье часов. Он вертит рукой, расшатывая керосиновый фонарь, но часов нигде не находится, комната всё такая же пустая. Ему кажется, что темнота всматривается в него, поэтому Атсуму поспешно отворачивается, открывая следующую дверь. Вдали следующего коридора свет абсолютно тусклый, но он видит фигуру в конце. Та едва различимая, Атсуму поспешно шагает, выкрикивая: — Саму? — когда фигура разворачивается, Атсуму думает, что его сердце точно сейчас остановится. Даже в темноте он мог сказать, что ростом фигура была во много сантиметров выше Осаму, красные щелочки на месте глаз светятся со всей силы, заставляя Атсуму прищуриться. Он делает шаг назад, выходя из коридора, тут же закрывая дверь. Осаму наверняка спрятался где-то на улице, ему тут делать нечего. Атсуму быстрым шагов преодолевает ту комнату, где ничего нет, оказываясь около двери, которая ведёт на улице. Фонарь в его руках качается сильнее, но парень не желает его ставить на пол — атрибут дарит какую-то уверенность. Суму открывает дверь, оказываясь на всё той же улице, только снег шёл гораздо сильнее, ветер стал ледяным, сразу обдавая незащищённую кожу неприятными морозными иголками. Атсуму вертится на месте, надеясь, что Осаму где-то стоит тут, хохочет над ним как умалишённый, видя его наполненный страхом глаза, только на улице кроме него никого нет. Звонит его телефон, парень живо достаёт его из кармана, видя, что ему трезвонит их мама. — Атсуму, ты время видел, где ты шляешься?! — кричит мать ему прямо в ухо, заставляя парня скривиться. — Прости, мам, мы просто задержались тут слегка после тренировки, — мямлит он. — Кто «мы»? Вы с командой? Так, чтобы ты знал, я звонила родителям твоих ребят, все давным-давно дома! — Атсуму пытается представить, сколько уже время, что их мама так жёстко отчитывает. — Я и Осаму, мам, — недоумевает он. — Кто? — переспрашивает женщина. — Осаму. Молчание длится, кажется, вечность. — Цуму, я дам тебе неделю домашнего ареста, если ты через десять минут не будешь дома, — мама молчит ещё пару секунд. — Живо, я сказала! Она отключается, а Атсуму, наконец, смотрит на время на телефоне. Почти одиннадцать часов вечера, а также около десяти пропущенных от мамы. Он поворачивается обратно к кафе, чтобы, вероятно, заглянуть туда ещё раз, попытаться дозваться Осаму. Позади нет никакой яркой вывески и нет никакого кафе; позади обычная стена. Атсуму прикладывает к ней ладонь, чувствуя лишь холод камня. Осаму нигде не было.

***

Через десять минут он был дома, его лицо было красное, а дышал тяжело от продолжительного бега. Атсуму не успевает разуться и забегает в гостиную, где расположились его родители. — Осаму дома? — спрашивает он. Мама смотрит на него хмуро, а отец отвлекается от телевизора, смотря на сына. — Цуму, я не понимаю тебя, — качает она головой, — ты решил нас разыграть? Кто такой Осаму? И почему ты обутый? Атсуму продолжает стоять на месте, глядя на родителей, он кладёт руку на грудь, где под ладонью гулко бьётся его сердце, чувствуя, как оно сейчас выпрыгнет. — Это вы надо мной смеётесь? — Ты постоянно говорил об Осаму в детстве, я не думала, что это к тебе вернётся, — мама трёт устало глаза, вставая с дивана, подходя к сыну. — Кто такой Осаму? — Мой брат, — хрипло отзывается Атсуму, — ваш сын, мой брат-близнец — Осаму Мия. Отец тяжело выдыхает, этот хрип свист разрывает тишину комнаты, кажется, даже телевизор стал тише звучать. Атсуму слышит как он сглатывает, словно огромный ком проходит через его горло. — Нам нужно опять в больницу, — произносит отец. — Зачем? — спрашивает Атсуму, не понимая, что происходит с его родителями. Мама поднимает на него глаза, обхватывает его плечи руками и создавая зрительный контакт, произносит: — Суму, ты единственный ребёнок в семье. Никакого Осаму никогда не существовало. Атсуму думает, что весь мир над ним истерично смеётся. И не замечает, что кто-то смеётся у него за спиной.