Photograph

— Ну что, пошли? Рой едва заметно улыбнулся и тронулся с места, вроде бы не удостоив Элрика ответом, но тот ничуть не обиделся и пошел следом, не упустив ни единого оттенка эмоций Мустанга. Он безнадежно упустил момент, когда они перестали нуждаться в словах, и даже не думал об этом. Эта их странная дружба, не отеческая и не братская, но нерушимая, давно стала чем-то столь же легким, как дыхание. А на Аместрис стремительно надвигалась осень. Последние теплые дни и желто-оранжевое уютное солнце еще радовали горожан, золотили блики на окнах и вечно серые улицы Столицы. Ветер игриво срывал шляпы и шляпки у джентльменов и леди, теребил расстегнутые пальто двух военных, что шли рука об руку, не обмениваясь ни парой с уст. В руках у Роя был красивый букет, предназначенный, на удивление, не женщине, каблуки туфель размеренно стучали по брусчатке, а вороньи глаза смотрели прямо, не задумчивые и на редкость ясные. Как и у его спутника. Они своими руками открыли для этой страны новую эпоху, но помнили об этом уже не многие. Как-никак, прошел уже не один год. Лица с первой полосы примелькались людям еще в те бурные дни, так что прохожие не обращали на них внимания. Но оба никогда и не жаждали славы. Вскоре кованые врата городского кладбища остались позади, впустив их в свои владения с едва слышимым скрипом. Здесь было непривычно тихо. Остался вдали шум цивилизации, давно утихли улетевшие к югу птицы, успокоился ветер. Лишь с тихим шелестом колыхалась трава, местами пожухшая, но густая. И перешептывались деревья, повидавшие уже тысячи человеческих слёз. — Принес? В этот раз смолчал Эдвард, молча вынимая из кармана фотографию и, дождавшись, пока Рой нацарапает что-то на обороте, вкладывает в букет вместо записки. Хотя, считает он, всякие слова были там уже излишни. Запечатленные на ней лица и так говорили уже слишком многое. «Хьюз-сан был бы рад», — думает он, но с губ не слетает ни звука. Зато их трогает мимолетная улыбка, и Рой тоже понимает ее без слов. Эдвард чувствует его согласие каждой клеточкой тела, опуская букет на холодную плиту. * — Уинри, — внезапно остановился Альфонс прямо на повороте, у врат, всматриваясь в две удаляющиеся спины. — Тот мужчина… Чтобы посмотреть в нужном направлении, девушке приходится сделать лишний шаг — отклониться назад не позволяет живот, уже довольно большой, но доставляющий все же куда больше счастья, чем неудобств. Взгляд Альфонса, как оказалось, зацепился за двух мужчин, что уходили в противоположном от них направлении: один в аккуратной шляпе, второй — с длинным золотистым хвостом. И оба почти одного телосложения, крепкие и статные.  — Думаешь, Эдвард? — в голосе отчетливо слышалось сомнение. И ее можно было понять — блондинов в Аместрисе жило все же немало. Альфонс же, обернувшись к жене, быстро спохватился и сверкнул улыбкой: — Если он и правда вернулся с Севера, мы непременно встретимся у Грейсии-сан, — уверил он её, и девушка улыбнулась в ответ. — Пойдем? — Да. Могилу Маэса Хьюза они нашли быстро, ведь уже бывали здесь, и не раз, но тут же увидели, что кто-то их опередил. На плите лежал шикарный букет, не иначе как купленный у лучшего флориста города за бешеные деньги. Немногие могли позволить себе такое расточительство, и Ал почти не сомневается, чьих это рук дело. Почти улыбается. Пока снова не вспоминает уходящих мужчин у ворот, и начинает жалеть, что так глупо разминулся с самыми родными людьми. — Ал, — слышится изумленное откуда-то снизу, и парень обнаруживает, что его жена присела на корточки у могилы, но почти тут же забывает посетовать на ее небрежность. В руках она держит фотографию, очень знакомую на первый взгляд, но совершенно другую. Это фото счастливой семьи из четырех улыбчивых человек. Фото с совсем крохотным ребёнком. Но на том и заканчиваются сходства с тем, что Ал берег как сокровище в своем новом доме. Он уже и не помнит, когда его брат улыбался настолько ярко. Эдвард, Рой и Лиза здесь настоящие, теплые, живые. Лиза держит на руках белокурого младенца, сама одетая в мягкий халат поверх домашней одежды. Сидит рядом с Роем, странно помятым, но до неприличия счастливым в своей дорожной шинели и с перекосившейся фуражкой. Эдвард выглядит так, будто перед тем скатился с лестницы, но улыбается во все тридцать два и обнимает обоих, не замечая пока, что кончик его отросшего хвоста уже потянули в рот… Замершие от изумления, Альфонс и Уинри переворачивают фото далеко, далеко не сразу. Но в последних золотистых лучах так резво убегающего осеннего солнца, когда закатные тени почти дотянулись до них, все же успевают прочесть:       «Если бы родился мальчик, мы собирались назвать его в твою честь. Но, кажется, нашего сына тебе придется подождать немного дольше.       Похоже, теперь моя очередь надоедать тебе снимками детей.       Рой»