Домик для муравья

      Вечер. Густая тишина. Она стабильно возникает по непонятным причинам, особенно после дождя, и в ней становится слышно самые тихие звуки — те, что обычно скрываются за биением жизни за окнами. Теперь жизни не было, осталась одна светленькая коробочка кухни с тишиной внутри. Всё молчало; шептала лишь лампа на потолке, когда накалялась и мучилась от жара в ней худая проволочка. Ясно различался шёпот, вплоть до слов. Агония, сокрытая за толстыми стеклянными стенками, всегда для человека только шёпот, но и его в основном не слышит он, а если и слышит, то не прислушивается. В его вселенной живо лишь то, что принято звать живым, иное для него неживое, сколько бы ни жило оно и ни умирало. Вот, зашуршали по столу меленькие шажки. По деревянной столешнице топ-топ крохотными кирзовыми сапогами. Несколько пар ног — целый отряд. Звучали шажки нервно, пугливо, жалко и даже слабо — из последних сил бежали эти люди. Он обернулся и увидал маленького муравья, с надеждой рыскающего по огромному столу, действительно ослабшего, но верящего ещё в то, что удача к нему повернётся. Чуть сделал Он шаг — муравей замер, сжался и отступил назад. Громкий шум, выбивающийся совершенно из общей тишины, напугал его. Кто знает, как оказался он здесь в такую холодную пору и совершенно один, но он явно был очень беден и кое-как добывал себе еду на огромной пустой кухне. Кажется, муравей мёрз и дрожал. Он жалобно смотрел, кротко, не ожидая помощи, но нужда его больно колола сердце. Он сел перед ним и добро взглянул большими глазами. Всё было в его плоти — и еда, и тепло. Он взял толстую иглу и продел её под самую свою кожу, близ вены на запястье. Почти прозрачно обтянула она металлический прут, чуть виден остался под нею матовый блеск. Красная сладкая жидкость выплыла тягуче из небольшой норы, она поманила муравья, и он жадно её отпивал, пока не забрался внутрь. Только одно беспокоило Его — как бы хватило воздуху этому несчастному, как бы не погубить его при всей осторожности и лично не разрушить надежду на спасение. И тогда Он решил дышать полнее и глубже, жадно насыщал кровь кислородом и до вкуса её во рту рвал себе лёгкие, чтоб мог дышать ею этот ничтожный муравей.       Благодарно тот заёрзал под кожей, пригрелся, обжился и скоро привёл свою небольшую семью, принятую Им более чем радушно. Быть может, совсем немного больно Ему было, когда кусали изнутри его муравьи, и щекотно до бессонницы ночами, когда суетились они порой по своим делам. Однако такие мелочи не могли затмить счастья Его от помощи, и Он смиренно, даже с удовольствием испытывал страдания, зная, какое несут они благо.       Жужжание. Чавканье. Слюна во рту играла меж щёк и зубов, звучно лопалась на языке стрункой. Он увидал маленьких белых червей, ютящихся на окне. Рядышком с ними лежала муха, дёргала лапками и крыльями. Она умирала; в последний путь провожали её старость и холода — Он видел, что помочь ей не сможет, в груди у Него сделалось мрачно и тяжело. Но что-то ещё хотела сказать она. Среди резкого и слабого брыкания крыльев Он слышал мольбу спасти несчастных её детей. Окружившие её тело, они собирались жрать, но пока, отдавая последнюю дань матери, скорбно ползали вокруг. Стоило замереть её лапам, они жадно бросились, ели себя и друг друга. Усилилось от слизи чавканье. Их белые жирные тельца извивались, вставали на дыбы, от укусов белая скользкая жижа растекалась кругом и облипала их. Они меж собою склеивались в ком и бились склизким сердцем. Артерии да венки.       Тогда Он другое своё запястье проткнул ножом и запустил их внутрь, чтобы было у них для пищи — мясо, для питья — кровь, для жизни — кожа и кости. Дети малые, весело и живо заюлили под кожей. Волны-волны. Стала она ходить рябью — видны под нею были ребристые спины, прорываться изредка под туго набитыми в ней телами, и Он сшивал её для них. Зуд не покидал руки его и пальцев, больно выедали жилы их рты, но чем сильнее кусали, тем больше усматривал Он благодарности.       Он многих приютил в себе с тех пор. Он многим позволил размножаться. Последней пригрел на груди сколопендру. Строптивая, важная. Она извивалась под его кожей каждым членом тела, отрезанным твёрдым кольцом. Видимо крутилось множество тонких лап. Её яд отравлял Его, но он терпел её характер и с умилением продолжал дело её спасения. Всем, кому требовалось травить — он позволял. Всем, кому требовалось есть — он позволял. Его изодранные в клочья лёгкие дышали за всех. Металлический вкус во рту наполнял каждый вдох и выдох. Люди Его избегали. Его тело волновалось беспрестанно, как заполненный таранами мешок. Его лицо морщилось и кривилось от движения червей под щеками и лбом. От Него пахло кислой гнилью. По следам оставалась слизь. Из ушей и ноздрей выпадали трупы насекомых и куски плоти. Он кашлял и отхаркивал муравьёв, занявших лёгкие. Тысячи ходов прогрызли в них, как в кочке. Его желудок полнился гусеницами, и они ели всё, что Он глотал, и после тяжело увешивали тонкие его стенки куколками. Счастьем ему было с утра или к вечеру вырвать в ванной несколько бабочек. Он помог им появиться на свет, таким красивым и лёгким созданиям. Он присел в засаленное кресло на кухне, окутанный паутиной и склизкими соками. Ради чужого счастья он страдал сладостно. Не было от него ни отказа, ни ропота — Он сам был счастлив. Но Его сердцу стало тяжело. Давно выросли мухи, давно заняли Его сердце. Новый выводок забил предсердия его и желудочки. Мухи и жирные личинки плотно сбились, не могли выползти и только толкались, толкались, давили друг друга и после уже трупами добивали. Они старались разойтись в большом сердце, роптали, что оно тесно, гнали друг друга, но никто уже не мог выйти из него. Продолжалась борьба, продолжали толпиться, пока не лопнули вдруг истончавшие стенки и не выбросили из себя их всех на самое дно живота. Он прикрыл глаза, полные комариных стай, и грустно улыбнулся — не всех смогло вместить его сердце. Мухи, муравьи да черви расползлись кто куда – к чему им теперь холодное тело. Из вежливости с недовольством съели остывшее мясо и устроили новые гнёзда.