Лучший

Шаг. Пропитавшийся кровью и потом плащ неаккуратной кучей падает на пол. Шаг. Щёлкает пряжка ремня, расстёгнутая дрожащими пальцами; брюки, купленные вчера, а сегодня все уже в грязи и запёкшейся крови, соскальзывают вниз по ногам, и остаются лежать на светлом блестящем кафеле вместе с носками и бельём. Шаг. Дым сигареты застилает взгляд, и сквозь него слезящимися от недосыпа глазами можно разглядеть, как льётся из крана исходящая паром вода. Наверняка кипяток. Шаг. Уронив на пол жакет и рубашку, Чуя приваливается голым плечом к стене и тупо смотрит на Дазая, который, склонившись над ванной, осторожно пробует пальцем воду. Из одежды на нём только бинты и брюки, вернее, то, что от них осталось — на самом деле, просто кусок рваной перепачканной ткани, едва прикрывающий длинные ноги. Сегодня всем досталось, но им двоим — особенно. Чуя тушит сигарету о покрытую мелкими каплями стену. Уголёк протестующе шипит, дым на мгновение становится гуще и воняет резче, и Чуя бросает окурок в сторону мусорного ведра, не особо заботясь, попал или нет. — Погоди минутку, сейчас-сейчас. — Дазай немного нервно заправляет за ухо вечно лезущую в лицо прядь волос, хмурит брови, словно пытаясь взглядом заставить воду течь быстрее. В последнее время Чуя довольно часто задаётся вопросом, какого хрена они вообще вместе, тогда как по всем канонам и исходя из опыта почти забытого одного на двоих прошлого, им положено ненавидеть друг друга и пытаться достать. Нет, они, конечно, пытаются, и порой это выглядит даже вполне естественно — если не принимать во внимание поистине дрянные дни, когда Дазай дотаскивает Чую до квартиры, а в самой квартире — до ванной комнаты на руках, и Чуя совершенно этому не сопротивляется. Он бы, мать твою, сопротивлялся, бесспорно, имей на это хоть каплю сил. В данный момент все они уходят на то, чтобы просто стоять, не падая. В квартире Чуи три ванных комнаты: одна его личная — ладно, теперь уже его и Дазая, потому что, как бы Чуя ни удивлялся и ни гнал от себя эту мысль, они фактически живут вместе; одна гостевая — хотя, какие, нахуй, гости, в последний раз к нему приходили в прошлом году, и это был Мори, который точно не собирался принимать тут ванну; и вот эта, предназначенная для тех самых дрянных дней, как сегодня, когда непонятно вообще, как остался жив и как теперь собирать себя по кускам. Здесь минимум мебели и того, что можно разбить, неаккуратно повернувшись и случайно саданув локтем или оступившись из-за слабости в подкашивающихся ногах. Большая, вполне подходящая для двоих, простая и прочная ванна со встроенным в стену смесителем — только благодаря полуметровым анкерам, впаянным в бетон, Чуя ещё ни разу его не оборвал и не устроил потоп. Никакого намёка на шторку и традиционные безделушки, высокий потолок, яркий, позволяющий увидеть все ранения до последнего, холодный белый свет. Единственное украшение — огромное, во всю стену, зеркало из сверхпрочного сплава с примесью титана и золота, в котором можно без проблем рассмотреть все свои раны, обрабатывая их самостоятельно или наблюдая, как их обрабатывает Дазай. — Готово. — Выключив воду, Дазай отряхивает руки от капель и оборачивается. — Сам залезешь или помочь? Спрашивает серьёзно, без малейшего намека на иронию или издёвку. Чуя разглядывает его — высокого, немного нескладного, с растрепанными тёмными волосами, в перемазанных запёкшейся кровью — его, Чуи, кровью, — перекрученных рваных бинтах, мрачного и уставшего, но живого. Порой Чуя не верит в то, что живые — это до сих пор про них. Он делает новый шаг — и ещё один, оставляя за собой кровавые отпечатки ступней на холодном гладком полу. Дазай следит за ним, неотрывно глядя в глаза, и Чуя невольно поражается его выдержке — он сам неспособен держать себя в руках, когда видит Дазая полностью обнажённым. Ему немедленно хочется взять, присвоить себе, утвердить своё право, оставляя на чужих бёдрах синяки и отметины от ногтей, согреть прохладную бледную кожу своими горячими ладонями и губами. Дазай — сдержанный. Терпеливый. Иногда даже холодный, холоднее льющегося с потолка света, и сейчас это как нельзя более кстати. Чуя обхватывает его руками за пояс, утыкается лбом в стык между шеей и плечом, целует выпирающую ключицу, скользит по ней языком. Да, сил у него практически нет — но оставшийся их процент до полного заряда с лихвой компенсируется вдохновением. Дазай вдохновляет его на секс и любовь — так же, как Чуя вдохновляет Дазая на жизнь. — Солнце, ты же с ног валишься. — В голосе Дазая наконец-то, за все прошедшее с окончания боя время проскальзывает улыбка. Он запускает пальцы в волосы Чуи, обнимая за плечи в ответ, понятливо целует в висок. — Уверен? Может быть, сперва хотя бы вымоемся? Чуя, мотнув головой, прерывает его единственным безапелляционным: — Хочу. На такое Дазай обычно не находит контраргументов. — Как хочешь? — Он перехватывает Чую за подбородок, скользит большим пальцем по губам. Чуя облизывает их, сухие, потрескавшиеся, цепляя языком чужие чуть шершавые пальцы, и смотрит Дазаю в глаза. Во взгляде Дазая — чернильная муть, горячечный жар, адская бездна, затягивающая почище чёрных дыр, которые Чуя генерирует в модусе Порчи. Хочется провалиться в эту бездну без надежды выплыть и остаться в живых, позволить этому жару захватить себя и наблюдать, как сгорают плоть и кости, не чувствуя боли, чувствуя только счастье. До отчаяния и заходящегося в предвкушении сердца хочется целоваться. Дазай сумрачно улыбается и кончиками пальцев очерчивает его скулы. — Трахни меня, — приказывает Чуя и, притянув к себе за плечи, целует его. Поцелуй жадный, неаккуратный, яростный. Чуя проталкивает язык сквозь губы Дазая, подчиняет его своей воле, практически насилуя его рот — чтобы в следующее мгновение замереть и остановиться, беспрекословно подчиняясь крепкой хватке на предплечьях и не терпящему возражений: — Тихо. Дазай отталкивает его в сторону зеркала, а сам, на мгновение задержавшись, запускает руку в шкафчик над ванной и вытаскивает первый попавшийся тюбик. Крышка катится по полу, Чуя отступает, неотрывно наблюдая, как пальцы Дазая заливает смазка, и понимает, что долгой прелюдии не будет. Это хорошо. Дазай подступает к нему вплотную и, смазанно поцеловав в губы, на мгновение прижимается лбом ко лбу. Чуя закрывает глаза и едва заметно кивает. Это — его согласие на невысказанный вопрос Дазая. «Да, я действительно этого хочу» Дазай спускается поцелуями по его телу, зализывает его раны, осторожно касается языком: свежий рубец на груди, недавний шрам между рёбрами слева, едва затянувшийся рваный порез на бедре, в опасной близости от паха. Чуя стоит, широко расставив ноги и прижимаясь спиной к холодному зеркалу, из-под ресниц смотрит сверху вниз на темноволосую макушку, перебирает пальцами жёсткие на ощупь густые пряди, неосознанно подставляясь и толкаясь бёдрами. Дазай, ублюдок, отлично знает, чего у него выпрашивают, чего ждут: его рот на собственном члене — одно из любимейших зрелищ и ощущений Чуи. Но не сегодня. Сегодня всё должно быть быстрее. Дазай скользит языком по старому рваному шраму на животе и, закинув ногу Чуи себе на плечо, начинает растягивать его сразу двумя пальцами, не церемонясь. Впрочем, даже это — не такая и необходимая предосторожность, они трахаются часто, и снизу, и сверху любят быть оба. Просто порой кому-то нужно больше заботы. Как Чуе сегодня. Как Дазаю — почти всегда. — Хватит, — хрипло просит Чуя, когда Дазай, очевидно, увлёкшись, начинает вылизывать внутреннюю сторону бедра, все глубже погружая внутрь скользкие от смазки пальцы и не спеша переходить к более активным действиям. Если так пойдёт дальше, Чуя кончит без проникновения, но для чего тогда вообще он всё это затеял? — Ты мне нужен, — шепчет Чуя так тихо, что на мгновение сомневается, сказал ли это на самом деле или просто подумал. Но Дазай слышит. Дазай всегда слышит всё, что нужно, и чего ждёт. Дазай никогда не отказывает ему в необходимости. Дазай поднимается, попутно расстёгивая брюки, снимает и отшвыривает их в сторону. Чуя сам разворачивается лицом к зеркалу. Упирается в него ладонями, обернувшись через плечо, тянется за поцелуем, и тихо удовлетворённо стонет, когда Дазай входит в него, сразу же устроив руки на талии и понукая немного приподняться навстречу, потому что чёртов рост, мать его — но Чуе плевать. Ему горячо — от члена внутри, от ладони на животе, от фантомного привкуса поцелуя на губах, которые хочется постоянно кусать и облизывать. Он расслабляется и позволяет Дазаю делать со своим телом всё, что тот считает нужным — у него нет сил, чтобы пытаться хоть что-то контролировать, и нет желания думать, что же конкретно ему сейчас нужно. Сейчас ему не нужна любовь — любовь будет после, в постели, когда они уснут рядом друг с другом, и завтра утром, когда будут лениво спорить о том, у кого кофе получается лучше. Сейчас ему нужно другое: твёрдый член в заднице, жесткая хватка то на бёдрах, то в волосах, разъезжающиеся в стороны по скользкому полу ноги и грубые резкие толчки, выбивающие из груди весь дух. Дазай вздёргивает его, сжимая пальцами бёдра, заставляя приподняться на носках, и это настолько неудобно, насколько вообще возможно, и совершенно не за что ухватиться, и ему кажется, что вот-вот упадёт, но это не так — Чуя знает, что Дазай держит крепко и скорее упадёт сам, чем позволит упасть ему. Он держит его так же крепко, как Чуя держит в своих руках его душу, каждый день и особенно по ночам борясь за неё со всеми демонами ада и с самим собой. — Тебе хорошо? — спрашивает Дазай срывающимся от тяжёлого дыхания шёпотом. — Ты этого хотел? — То, что нужно, — выдыхает Чуя, соскальзывая по зеркалу, на что Дазай крепче стискивает его талию и вновь тянет вверх, жёстче поддавая бёдрами. Чуя улыбается сквозь частые неровные вдохи. Ему не хорошо. Ему охуенно. Ему настолько заебись, что хочется остаться в этом моменте, позволяя Дазаю каждым толчком выбивать из себя все упаднические мысли, депрессию и усталость. Дазай не любит такой секс, а Чуя обожает до одурения. Дазай любит долгие прелюдии и ненавидит боль — Чуя любит боль и ненавидит, когда Дазай слишком увлекается, растягивая его. Дазай любит нежность и молчаливое согласие, любит, когда Чуя по одним его вздохам и жестам понимает, чего ему хочется в данный момент, любит доводить его до исступления с помощью пальцев, губ и языка, и никогда никуда не торопится. Чуя любит его трахать. Распластывать по кровати, шептать в самое ухо восхитительно-возбуждающие пошлости, рассказывать, что будет делать с его телом и как именно хочет его отыметь. Любит, когда Дазай — сдержанный, терпеливый, холодный Дазай орёт под ним, сорванным голосом умоляя не останавливаться, выгибается навстречу его рукам и бездумно выпрашивает поцелуи. Для Чуи каждый их секс словно первый и последний, словно дальше не будет ничего, пустота, смерть, апокалипсис, и лучшее, что они могут сделать друг для друга и для себя — это умереть от оргазма. Целоваться любят и умеют они оба — и это единственное, с чем у них никогда не было разногласий. Со временем они научились подстраиваться — на это ушли годы, но теперь они понимают друг друга без слов, и в постели, и в работе, и в жизни, и наверное, это именно тот формат отношений, к которому Чуя стремится. Не то чтобы он в принципе когда-либо стремился к отношениям, не с его работой и стилем жизни. Но Дазай каким-то образом застрял в его жизни, поначалу даже против его воли, возникая в ней в те самые моменты, когда бесил до трясучки — но так же и в те, когда до трясучки был нужен. Они вместе. И сейчас Чуя уверен, что это плюс. Он прижимается к зеркалу щекой, ладонями и плечами, сосредоточившись на глубоких размашистых толчках, каждый из которых подталкивает его к разрядке — то, что Дазай не любит грубый секс, не значит, что он не может быть грубым. Скосив глаза, Чуя наблюдает, как от его горячего дыхания потеет гладкая блестящая поверхность. Цепляет взглядом отражение Дазая и со стоном отталкивается от зеркала, упираясь в него ладонями. Приходится прогнуться — и в следующий момент едва не спятить из-за того, что теперь Дазай точно попадает по простате, и из-за собственного стона не слышно его загнанного, почти счастливого смеха. Чуя смотрит в собственные мутные от возбуждения и кайфа глаза и понимает, что тоже почти счастлив. Холодное зеркало — и горячий член в нём. Идеальное сочетание. Лучше не придумаешь. Улыбаясь неосознанно и безумно, Чуя перехватывает взгляд Дазая в отражении — и Дазай сразу же демонстративно опускает глаза вниз, показывая, что он смотрит. Чуя его понимает — он и сам любит смотреть, а не только чувствовать, как член входит в чужое тело, и мышцы поддаются, жадно сжимаясь вокруг. Кровавые разводы и следы от пальцев на зеркале — это все он, Чуя. Жажда жизни, страсть и неверие в то, что жив — это всё он, Чуя. И оргазм, сокрушительный, сладкий, долгожданный, почти невыносимый — это тоже он. Чуя стонет, запрокинув голову, пока Дазай ласкает его член, аккуратно сжимая пальцы и не позволяет отстраниться, будто думает, что Чуя способен удержать в себе хоть какую-то часть этого крышесносного удовольствия и не поделиться с ним. Для них обоих собственное удовольствие не значит ровным счётом ничего, ведь оно становится настоящим лишь когда другому так же хорошо. — Давай, — вновь приказывает Чуя, едва отдышавшись, и, перехватив руку Дазая, тянет его к себе, переплетает их пальцы, упирается в зеркало лбом, даже не надеясь остыть. Дазай прижимается грудью к его спине, целует взмокшие плечи, спину, крепко обхватывает поперёк талии и кончает следом, в него — презервативами они не пользуются давно, и, честно говоря, Чуя это обожает: смотреть на то, как его сперма стекает по бедрам Дазая или, как сейчас, чувствовать сперму Дазая на собственных бёдрах и внутри. Это грязно, это ужасно, это восхитительно-откровенно, и Чуя ни капли не стыдится, признаваясь себе в том, как сильно ему это нравится. Лишь в открытом бою и в сексе с Дазаем он чувствует себя настоящим. Интересно, что в такие моменты чувствует Дазай? Наверняка примерно то же самое, почему-то Чуя в этом уверен. Силы окончательно покидают его и, прошептав: — Я сейчас упаду, — он и правда почти падает, и лишь благодаря рукам Дазая, осторожно придерживающим его, не впечатывается мордой в пол. Дазай — его вечная и единственная страховка, всегда, везде, и Чуя уже давно ни секунды не сомневается в том, что так и должно быть. Некоторое время он лежит, вслушиваясь в собственное сердцебиение и наслаждаясь ощущением ладони Дазая, лежащей между лопаток. Он не жалеет о том, что затеял весь этот секс, но вряд ли сможет остаться неподвижным до утра. В покое его точно не оставят. — Иди ко мне, — с тихой улыбкой говорит Дазай и тянет его за руку, помогая перебраться к себе на колени. Чуя прижимается к нему, с отвращением сдирает остатки окровавленных заскорузлых бинтов, обнимает за шею и целует — благодарным медленным поцелуем, покусывая его губы и впутываясь пальцами в волосы на затылке, и отрывается лишь тогда, когда вновь начинает возбуждаться. Удивительное дело: организм воспринимает секс как единственный вид активности, ради которого не грех заморочиться даже в таком состоянии. Коротко прикусив нижнюю губу Дазая напоследок, Чуя отстраняется и утыкается лбом в его плечо. — Тебя отнести? — спрашивает Дазай насмешливо-нежно, поглаживая его ладонями по спине. Чуя выдыхает ему в шею неразборчивое: — Я сам, — и медленно поднимается на ноги, опираясь о его плечи. Дазай кладёт ладони ему на бёдра, вроде бы лаская, но на самом деле — поддерживая, и Чуя, переступив два оставшихся шага, практически падает в ванну, разбрызгивая воду вокруг. Всё-таки устроил потоп. Горячая вода мягко ласкает тело, и лишь опустившись в ванную полностью, Чуя понимает, насколько на самом деле вымотан. — Только не усни. — Дазай плавно поднимается на ноги, переступает бортик, усаживается позади него. — Ты же всё равно меня унесёшь, не выёбывайся, — бормочет Чуя, закрывая глаза, и слышит короткий смешок. — Конечно, солнце. Отдыхай. — Дазай мягко тянет его к себе, и Чуя откидывается спиной на его грудь. — Всё хорошо? — спрашивает Дазай, мокрыми губами касаясь его виска. Чуя, невнятно угукнув, закрывает глаза и расслабляется. Конечно. Все хорошо. Лучше не бывает.