Бестиарий

— Слыхали, как грохнуло-то! — причитает бабушка, лёжа на печи. — Явно Зюзя гневится, стучит своею булавою! Ты ёжишься от холода, прижавшись спиной к остывающей печке. В доме холодина, но на улице и вовсе стоит дубак уже почти неделю: и носа не высунуть наружу, чтобы не застудиться. Матушка громко вздыхает: ей-то приходится выполнять всю работу по дому. — Чего вздыхаешь дочка, — говорит бабушка, — лучше кутью готовь! — Нам самим-то есть нечего, — говорит матушка тихо, себе под нос, но послушно достаёт миску. Кутью ты последний раз на дедушкиных поминках пробовал, и тебе она очень уж тогда понравилась. Туда даже мёд клали! Дедушку ты уже почти и не помнил, а вот кутью вспоминал часто: почти каждый раз, когда зимой приходилось кушать одну только жидковатую пресную кашу. Тем же вечером ты притворяешься, что уснул на лавке, а сам глядишь краем глаза, как мать оставляет миску с кутьёй возле окна. Когда все в доме засыпают, ты осторожно слезаешь с лавки, чтобы подойти к столу. Вдруг ты слышишь со стороны окна страшный грохот. Ты замираешь, не успев дотянуться до миски, потому что через окно прямо на тебя смотрит какая-то фигура. — И чего это ты надумал? — спрашивает незнакомец. — Ничего, — отвечаешь ты слишком уж быстро. — Вот и правильно, — кивает фигура, и ты в лунном свете хорошо различаешь длинную седую бороду. — Не тебе готовили, не тебе и есть. — А с чего вы взяли, что вам готовили? Как вас звать-то вообще? — Мышовуром звать, но никто тебе всё равно не поверит, а вот если скажешь, что Зюзя приходил, то ваш дом потом вся деревня ещё поблагодарит, — кряхтит старик и тянется к миске. — А вкусно-то как! Ты с испугу бежишь к матери, но когда её, сонную, тебе всё же удаётся привести к окну, там уже никого нет. Да и миска пуста. На следующий день с утра до вечера падает снег. Наконец-то теплеет.