Короткая пьеса, написанная под музыку Клауса Шульце

— Человек. — … — Челове-ек! — Ну что? — Ты мера всех вещей. Вставай, идём. — Это ещё для чего? — Видишь? — там… — Что там? — Многоэтажки, человек. Ты видишь? — Подумаешь: многоэтажки… — Ты нужен, человек. Многоэтажки там стоят так близко друг от друга, что непонятно, вместишься ли среди них. — Нет, не пойду. — Но почему же? — Во-первых, есть дела и поважнее. — Например? — Лежать здесь на диване с закрытыми глазами и дышать тем, что уже накурено. — Это просто лень, человек. — Допустим, лень. Но мы-то скажем о комфорте. Комфорт важнее, чем его отсутствие. А там, где эти твои многоэтажки, там серо и холодно. И до чего ж уныло… — Тогда что во-вторых? — То есть? — Ведь ты сказал «во-первых», человек. — Ах да, наверно… Я так сказал? — Сказал. — И что же? — Вот это и любопытно: что ещё у тебя есть помимо твоего комфорта? — Ну… Какая я мера всех вещей? Возьми себе линейку и меряй сколько влезет. — Линейка ничего сама не скажет. — А я скажу? — Ты скажешь. — Да я уж всё сказал, что мог, когда решил остаться тут и глаз не открывать. А впрочем… Сиги кончились. — Идёшь? — Не знаю… Нет, ведь можно потерпеть. И так накурено, окно не открывал уж сутки. — Как ты живёшь? — И я про то. Представь, что слиплись у меня пельмени в морозилке. Пока сосед, затеявший ремонт и перепутавший в щитке на лестнице свою с моей квартиры, долбил бетон, я здесь лежал и думал: «Началось!» — Что началось? — Не знаю… Это… Вертолёты, танки, трупы… — Что за бредни? — Давно уж кормят нас войной и мором, к тому же отключить грозятся интернет и запрещают, запрещают что-то каждый день. Я так объёбанный вернулся после суток, а свет погас, и я подумал: «Началось!» — то самое, должно быть, чем нас кормят последние шестнадцать лет… И дальше мысль моя уж не стремилась. Я ждал, когда начнут бомбить, лежал, курил, а в морозилке таяли пельмени… Вот и скажи теперь, какая мера я вещей? — Не спорю, мир знавал и лучше меру. Но этот мир, что знал когда-то лучше меру, в конце концов родил тебя и дал нам в качестве линейки и отвеса… — Напрасно это всё… — Отнюдь! Послушай, человек, ты слышишь шум? — Его я постоянно слышу. — Но это новый, новый шум! — Его я тоже постоянно слышу. Опять кого-то задавили массы, и массы, булькая, шумят и спорят о том, кого за это нужно задавить ещё, чтоб задавить и тех, кто давит, и тех, кто слишком уж шумит, и тех, кто молча убегает, и тех, кто задаёт вопрос, зачем давить и тех, и этих? Отсюда знаю наперёд, что этот новый шум заглушит старый и станет музыкой сердец, что бьются в унисон тахикардии за праведное дело новой тишины. — Не той ли, что стоит за гробом? — За гробом, да… За гробом пусть покойник сам несёт венок. Могилу сам себе уж вырыл, самостоятельно-беспомощный оксюморон. И где тот меч, способный разрубить застрявший в горле ком противоречий? По ком хуярит этот гром? — Ты слишком много задаёшь вопросов. — Сегодня никуда уж не пойдём. А завтра что-нибудь собой измерим.