love love love
20 ноября 2020 г., 00:45
Пока никто не считал недели до Рождества.
Меня избрали премьер-министром Великобритании. Я мог бы сказать, что всё это большая неожиданность, я счастлив, и до сих пор не могу поверить. Мог бы, но не буду. Лгать в первые же часы правления — плохое начало.
Я шёл к этому посту не один год, официально — около пяти лет. Сознательно — всю свою жизнь. И вот у Вас перед глазами самый молодой Премьер-министр Соединённого Королевства.
Когда Гордон Браун подал королеве прошение о роспуске Палаты Общин, я не мог поверить в свою удачу, ведь он всего два с половиной года назад вступил в должность. Хотя всегда есть причина — по общим показателям мы — лидирующая партия, заручившаяся абсолютной поддержкой в Палате Общин, и, к слову, моя партия к тому времени уже полностью меня поддерживала. Браун же этим уже довольно долго похвастаться не мог.
Всё как в тумане. Или как в плохом фильме. Даже не знаю. Три месяца назад меня, посла доброй воли, представитель из ЮНИСЕФ попросил присоединиться к своей новой миссии в Кении. Я честно говоря сомневался, подумывая просто выписать чек. Всё-таки работы с того момента, когда я стал во главе лидирующей партии, стало гораздо больше. Но ручка так и осталась лежать на слове, а пустой чек прошёл через шредер. Эти больные СПИДом дети, ужас, голод, и вечно палящее солнце над головой… невозможно остаться в стороне. Дети не заслуживают той судьбы, которую им подкинула жизнь. Они не должны знать никаких проблем, только наслаждаться единственной в жизни возможностью побыть эгоистами, радоваться каждому мгновению и игнорировать сковывающие общество правила приличия. А никак не находить пути к выживанию. В общем, я вылетел из политической жизни на восемь дней и отправился с гуманитарной миссией в Кению. А то, что рядом со мной весь полёт сидела Анджелина Джоли, это всего лишь правильно организованная случайность.
За семь дней мы успели объехать большинство городов страны, оценить ситуацию и прийти к очевидному ещё до приземления выводу: хуже уже никак быть не может. Всю неделю мы не пользовались техникой, проявляя солидарность с нашими провожатыми и пытаясь хоть как-то ощутить себя в полевых условиях.
Все это конечно фразы для официальных заявлений, на самом же деле я всего-лишь хотел отдохнуть от политики, и, наверняка, у каждого из моих спутников тоже нашлась причина оторваться от внешнего мира. Новостей с Континента мы не знали, хотя, думаю, если бы началась мировая война, нам бы сообщили, впрочем, ничего в этих местах бы не изменилось. Бог свидетель — уровень жизни здесь просто не мог опуститься ниже. Заложив в Найроби первый камень, который в будущем послужит фундаментом для маленького, но такого необходимого, детского госпиталя, построенного на наши деньги, мы сразу же поехали в аэропорт, возвращаться в цивилизацию. Странно осознавать, что с этим миром расставаться не хотелось, несмотря на все невзгоды, люди здесь более искренние, открытые и честные, чем те, кто окружает меня здесь, в цивилизованном мире.
И вот наш самолёт приземлился в Хитроу. Я, в совершенно неподобающей для аристократа одежде, вышел на трап, и снял надетые буквально пару минут назад солнечные очки. Моё тело покрывал вульгарный бронзовый загар, а вечно серое небо Лондона встретило своим гостеприимным дождём, превращая белоснежные брюки в мокрую бесформенную ткань. Пройдя таможенный контроль, я вышел в общий холл и хотел всего лишь покатить свой чемодан на стоянку, где меня дожидалась совсем не типичная для политиков машина. Шевроле Импала, американская, старая и нещадно жрущая бензин — у всех свои слабости. Правда, о моей знают только пара человек да обслуживающий персонал из сервис-центра, которому я щедро платил за молчание. О чём это я? Да, у всех свои слабости.
Дойти до машины мне не дали. Собственно, отсутствовала даже возможность выйти из аэропорта. Десятки репортёров с микрофонами в руках подбежали и окружили меня, едва дав пересечь зелёную линию, начерченную на полу как знак спасения.
— Мистер Эклз, Как Вы прокомментируете отставку Премьера Брауна?
" Что?»
— Сэр Дженсен, надеетесь ли вы стать следующим Премьер-министром?
«А?»
— Сэр Эклз, а правда что у Вас роман с Анджелиной Джоли?
— Нет! — обретя дар речи наконец произнёс я и закрыл лицо ладонями, пытаясь защитить свои глаза от сотен мелькающих ежесекундно вспышек. Ничего не понимая, пришлось разбираться в ситуацией вслепую и просить репортёров дождаться официального заявления. Через узкий коридор, полный вспышек, криков и странных, порой даже шокирующих, вопросов я направился в сторону стоянки таксистов. Засветить свою далеко не патриотичную машину, какого рода новости меня не ожидали, не хотелось.
love love love
Домой я не поехал, что-то подсказывало, что толпа из пытающихся сорвать куш на эксклюзивном интервью там ещё больше. Взяв из лёгкой багажной сумки чёрную футболку и светлые джинсы — единственную более ли менее приличную одежду из всего багажа, я попросил шофера ехать тише. Переодеваясь на ходу и ловя странные взгляды, брошенные в зеркало заднего вида, я мысленно пытался анализировать происходящие события. Ничего осмысленного в голову не приходило: только ощущение эйфории, непонятное и необоснованное, ещё больше затуманивало рассудок. Но как же оно прекрасно!
В нашем штабе все стояли на ушах, так что пока меня не заметили, я мог со стороны наслаждаться странной картиной празднующих белых воротничков. И вот Софи, разглядев мой силуэт в дверном проёме, вдруг, обращаясь к сгруппировавшемуся отделу, крикнула: «Дженсен приехал!». Мгновенно наступила гробовая тишина. Три секунды, четыре, пять. Взрыв. Ко мне одновременно подбежали почти все ребята, с которыми я работал, те, кто был с самого начала — моя семья; те, кто подключался по ходу событий — мои друзья; и те, кто пришёл к нам совсем недавно — пока только коллеги, но я знал, что со временем они тоже вольются в русло и будут с коллективом на «ты». В этом сумбуре было практически ничего не разобрать и только Розенбаум, пламенно обнимающий и пытающийся задушить, прояснил ситуацию.
— Чувак, тебе будут руки целовать! Я серьёзно. Суверен уже назначила день церемонии!
Кто-то открывал шампанское, я слышал звук вылетающей пробки. София, оттеснив Майка, стояла сбоку и обнимала меня за талию, разговаривая при этом с кем-то из рекламщиков. Майкл, уже забывший все обиды на Софи, танцевал непонятный танец, всем своим видом показывая, что они начали праздновать ещё до моего появления. Служащие стояли в стороне, наблюдая за этим буйством, и тепло улыбались. Я же не мог пошевелиться. Не мог говорить. Ничего не мог. Кажется, скоро я стану негласной главой целого государства.
love love love
Встреча с Королевой, Целование рук и подписание официальных документов — всё как в тумане, помните?
Так что перед вами стоит новый Премьер-Министр Великобритании и это не было неожиданностью.
Пять недель до Рождества.
Мой Ягуар подъезжает к дому 10 по Даунинг Стрит. Полицейские мотоциклы, сопровождающие машину, останавливаются у порога резиденции всех премьер-министров. Через пару секунд и мой водитель нажимает на педаль тормоза, припарковывает машину и идёт открывать мне дверь. Руки трясутся, в голове пусто, и только очаровательная улыбка, которая, согласно соцопросу, располагает население возрастной категории от пятнадцати до шестидесяти, даёт надежду на то, что если я и сделаю что-то не так, то первую оплошность мне спустят с рук.
И вот открытая дверь и в глаза бросается толпа зевак за ограждающим забором. Поздравления, крики и, чтоб их, врывающиеся хлопушки. Я поднимаюсь на крыльцо почти священного здания, чтобы хоть чем-то занять руки, застёгиваю одну единственную пуговицу на пиджаке. Чёрт бы подрал эту моду. Мне нужно больше пуговиц! Больше!
Чувствую себя как пингвин из какого-то американского мультика. Улыбаемся и машем. Только это мне и остаётся: стою на крыльце, улыбаюсь и изящно, как учил преподаватель по этикету, поднимаю руку и изображаю какую-то там птичку. «Ваша рука — голубка!» — говорил он мне.
Слева стоит охранник. Он единственный, кому всё равно. Или работа у него такая — стоять столбом и выказывать абсолютное безразличие. Думаю, вот с ним я точно подружусь.
За спиной открывается дверь и я наконец ухожу в тень. Весь шум остаётся позади. Вспышки и незнакомые и оттого подозрительные лица исчезают и дышать становится намного легче.
love love love
Дом, кстати говоря, тоже полон народу. Я и не надеялся, что меня оставят одного в самый первый день, но мечтать ведь не вредно, правда?
Меня встречает София. Она здесь уже вторые или третьи сутки и знает всё лучше меня. Я отрываю взгляд от высокого парня, стоящего в коридоре и поворачиваюсь к девушке.
— Здравствуйте, премьер-министр, — Соф ехидно улыбается, её глаза блестят, и я чувствую, как девушка сдерживает себя. Боже, мне тоже так хочется её обнять!
— Нужно поработать над голубками, — ну и идиот же я.
— Добрый день, — я легко обнимаю её и слышу ободряющий шёпот, такой желанный сейчас.
— Ну как Вы? — подчёркнуто отстранёно произносит она, а я вижу, что ей хочется начать прыгать нас своих высоченных шпильках и орать на весь дом «Боже, храни Королеву», или что-нибудь такое же атмосферное.
— Эх. Как всегда, — говорю громко, но уже тише добавляю: — как всегда всемогущ.
Мне показалось, что где-то раздаётся смешок и тихое «супермен», но посмотрев на стоящий по обе стороны прохода народ, я не заметил ничего странного.
Софи неправильно понимает мой взгляд и поэтому тут же предлагает познакомиться с обслугой.
— Буду знакомиться со всеми лично, лишь бы оттянуть управление страной, — бурчу под нос я, а Буш только ухмыляется. Ей явно по вкусу новая должность. Девушка любит командовать. И это у неё прекрасно получается: даже я не раз попадался на этот командирский тон и приносил своей подчинённой кофе.
— Это Ким, управляющий, — перед глазами мужчина намного старше меня, почти седой. Так странно, что такие люди будут мне подчиняться.
— Доброе утро, сэр! — говорит он и пожимает мою протянутую руку.
— Доброе. Моего дядю так звали. Кажется, он был извращенцем, — что я несу? — Но Вы мне сразу понравились!
Ким лишь ухмыляется, видимо осознав, что страной теперь управляет придурок, он решил больше вообще ни о чём не запариваться.
Софи же подходит к следующей персоне.
— Это Саманта.
— Привет, Саманта, — эта женщина кажется мне грозной. И ещё такое ощущение, что через секунду она отвесит мне подзатыльник. Слава богу, тут везде полно охраны, и если что, её подстрелят.
— Доброе утро, я домоправительница, — надо же, довольно мило. Ладно.
— Ясно, — ага, как же. Правитель тут один, меня народ выбрал. Но вместе с этим я понимаю что уже ее немного боюсь, поэтому стоит прояснить ситуацию. — Со мной у Вас не будет хлопот. Ни пелёнок, ни девушек, ни жуткой тёщи.
Она лишь кивает и подозрительно смотрит. Не нравится мне всё это.
— А это Джаред, новенький, как и Вы, — подчёркивает последнее слово она. Бестия, сама же тут пару дней всего.
Я смотрю на стоящего напротив меня парня и не могу не улыбнуться. Что-то мне подсказывает, что правительница Саманта и этого двухметрового громилу смогла запугать.
— Привет, — просто говорю я и пожимаю тёплую руку.
— Привет, Дженсен… то есть сэр. Чёрт, не верится, что я такое сказал, — это потрясающе. Он покраснел! Парень явно жутко нервничает, больше меня. Это будет весело. — Блядь, ещё и выругался, — его глаза округляются, забавно, — дважды.
Мы молчим, уже секунду как, просто смотрим друг другу в глаза. Он начинает успокаиваться и видимо решает, что готов заговорить, главное чтобы это не оказалось новой порцией несуразности.
— Простите, сэр! — у него такой взгляд! Как у побитого щенка. За этот взгляд ему мама наверняка прощала многие шалости. Я, собственно, от его мамы ничем не отличаюсь. Парень мне определённо нравится.
— Ничего. Хорошо, что ты не выругался трижды, — я развлекаюсь в доме премьер-министра. Гореть мне в дьявольском пламени. Ей богу.
— Спасибо, сэр, — он улыбается и на его щеках появляются ямочки, — я ведь чувствовал, что сразу в дерьмо вляпаюсь, — он тут же мрачнеет, видимо осознавая, что только что ляпнул.
Софи замечает этот диалог, такой неловкий, но претендующий перерасти в вечность, и перебивает нас. Я вынужден смотреть на неё и слушать про бумаги, которые мне необходимо подписать.
Когда мы идём дальше по коридору я не могу не обернуться. Он по-прежнему стоит там, только теперь кажется не таким уж и высоким.
Четыре недели до Рождества.
На дрожащих ногах я вхожу в конференц зал. Эти люди, все, сидящие здесь, мои бывшие соперники. Они критиковали меня, иногда поддерживали, но всегда держали наготове пистолет, чтобы выстрелить, если я повернусь спиной. Сейчас всё изменилось, они помощники, не враги, но отделаться от привычки быть настороже труднее, чем кажется на первый взгляд. Вся эта кухня, через которую пришлось пройти, сильно помогла вырастить из подозрительности паранойю и похоронить мою веру в светлое будущее политики.
Изменит ли что-то мой срок? Кто знает. Но смотря на эти лица, по привычке ищущие в моей задумчивости изъян, я знаю, что сделаю всё возможное, лишь бы в конце они хлопали мне в ладоши. И эта мелочность, уверен, будет заставлять меня сворачивать горы. А ведь когда есть результат, мотивы уходят на второй план, да?
— Итак, что у нас на повестке дня? — говорю, занимая своё место и открывая папку с фаст обзором.
— Визит президента США, — отвечают мне прежде, чем осознаю, что сказал это вслух. Хоть читать умеют. Спасибо и на этом.
— А да, — на первом же листе фото президента. И почему её грудь — первое, что бросается мне в глаза? — Трудная будет игра. Эрик? — обращаюсь я к министру иностранных дел.
Сначала поднимается только проплешина, а потом и сам Государственный Секретарь по Иностранным и Содружества Наций делам. Я всегда был обязан полностью произносить название его должности, все обязаны. И только попробуйте сделать иначе. И сейчас это Эрик. Я почти смог испытать оргазм прямо тут, сидя на чрезмерно высоком жёстком стуле и вдыхая до отвратительного чистый и умеренно влажный воздух. Правда факт, что мне бояться на самом деле уже нечего, охрану и их оружие никто не отменял, как-то уменьшает удовольствие.
Я слышу, как он кашляет в кулак, и почти чувствую, что его трясёт. Безумное ощущение. Потрясающее.
— В партии созрело такое ощущение, что мы не должны кидаться от одной проблемы к другой, как делали прежние правительства, — с вызовом посмотрев на меня, он вдруг улыбается. И это победа. Эрик Крипке гениален, если бы он захотел — на моём месте сейчас сидел бы именно он. Умный, расчётливый и полностью не согласный с постулатами, которыми живёт внешняя политика. Мне кажется, только что, секунду назад, я узнал что такое начало самого продуктивного и интересного сотрудничества.
И конечно, в партии ничего не созревало, там и семян то нет, как и почвы.
— Поддерживаю. Это наше первое серьёзное испытание, нужна твёрдость, — говорит кто-то за этим огромным столом. Я даже не вижу кто, да мне, впрочем, всё равно. И почему меня не ужасает то, как быстро я сросся со своим назначением?
— Верно, — смотрю на Эрика и подавляю желание подмигнуть, — верно, я понимаю, но я решил не перегибать палку на этот раз. — Разумеется, мы попытаемся схитрить, не забывайте, Америка сильнейшая мировая держава и наша позиция должна быть твёрдой. Но гибкой.
Тихий шорох проносится по обе стороны стола. Согласие, неприятие, понимание и отторжение.
Знаете, мне кажется, что Кэрролл писал о безумном пятичасовом чаепитии именно вот с такого совещания. Мы сидим на местах, но они совсем не для нас. Времени здесь приказано остановиться, и создаётся иллюзия, что его течение никого не уносит. И, несмотря на возможность, мы никак не можем выпить свою законную пятичасовую чашку чая.
— Что надо сделать, чтобы получить чашку чая и шоколадное печенье? — пытаюсь разрядить атмосферу я. А воздух вокруг вдруг стал запаха тёплого дождя.
Мне даже не надо оборачиваться. Его запястье скользит по складкам моего пиджака, а правое ухо начинает выдавать какие-то слуховые галлюцинации. И чашка эрл грея на столе. Как и печенье.
Повернуть голову физически невозможно, но мне это удаётся. В паре сантиметром от моих губ его шея; лицо ещё ближе. Он едва улыбается, отчего-то прикрывая на секунду глаза, медленно выпрямляется и уходит. Теперь я вляпался в дерьмо.
love love love
На моём столе кипа бумаг, половина из которых с достоинством будет опущена в шредер в ближайшие пару минут. Три часа с заместителем министра сельского хозяйства — и я чувствую себя юным фермером, вынужденным убирать конюшни вместо того, чтобы начать вникать в семейный бизнес.
Проблемы всегда были, глупо это отрицать. Но когда их преподносят вот так, разговаривая с тобой словно с несмышлёным ребёнком, употребляя совершенно ненужные термины, единственная цель которых запутать… Не думаю, что мне будет комфортно работать с этим человеком.
В нижнем ящике массивного дубового ствола почти бесконечные списки и слава богу на одну фамилию там теперь станет меньше.
Я отправляю по факсу прошение об его отставке, которое утвердят со ста процентной вероятностью. Этой страной правит зажравшаяся аристократия, которая считает, что картошка растёт сама по себе на небесных лугах и стоит только попросить, как она посыплется с облаков прямо в подставленный ящик.
Едва я успеваю устроиться в самом удобном в мире кресле, как в тяжёлую дверь осторожно стучат. Так осторожно, что кажется монолитная дверь из бука доживает последние секунды в своей целостности.
— Да, войдите, — приходится сесть ровно и выпрямить спину. Стоит ли говорить, как мне не хочется и здесь, в своём офисе, выглядеть так, как будто мне в задницу вставили чёртову метровую палку?
Но входит Джаред, и я начинаю любить все грёбанные палки во всём Соединённом Королевстве. Особенно ту, которая стоит передо мной и пытается удержать в своих руках миллион вещей сразу.
В зубах у него какая-то папка, а в руках поднос. И всё выглядит вполне в духе работы в этом сумасшедшем доме, но я замечаю, что шнурок на его правом конверсе опасно развязан. Не надо быть пророком чтобы понять — ещё шаг и всё будет в кофе, а под Джаредом окажется такое аппетитное на первый взгляд печенье.
Что больше меня беспокоит — упавший Джаред, разлитое на документы государственной важности кофе или потеря печенья — я решить не могу, но от всех проблем определённо спасёт всего один жест. Мысли «сказать ему про шнурок» у меня не появляется. Да и зачем?
Жестом приказав стоять на месте, я обхожу Джея и закрываю дверь в свой кабинет — эта экономка стоит за порогом и смотрит, как будто других дел у неё нет.
Такое ощущение, что он меня боится. Так и хочется отмочить что-нибудь в стиле Вустера или заставить его почувствовать себя внутри шоу Бенни Хилла. Но вместо этого я подхожу к нему и осторожно тащу на себя пластиковую папку. Он так долго держал её, что на доли секунды становится заметно как его губы отлипают от пластика, мне кажется, я даже смог услышать этот звук. Середина папки чуть влажная и я протираю её рукавом пиджака — всё равно уже пришло время отправить этот кусок тряпки от Александра МакКуина в химчистку.
— Б-бумаги только что доставили из казначейства, — как-то странно косясь в сторону говорит он.
Внутри уже готовые и заполненные бланки для отставки этого мистера Удобрения-2010. Стоит ли удивляться их оперативности после прокрученного за семь дней свержения прошлого премьера? Мне нужно поставить только подпись, поэтому я упёрся коленом о своё потрясающее кресло и наклонился над бумагой, чтобы закончить со всем этим не слишком позитивным занятием побыстрее.
— А это вам, — уже практически абсолютно адекватно говорит Падалеки и ставит на единственный свободный клочок стола чашку с уже подостывшим кофе. Но мне плевать. Я готов хоть лизать замороженную кофейную ледышку, только бы снова почувствовать это тепло, которое окружает всё, находящееся в радиусе метра от этого странного парня.
— Отлично, спасибо! — я глотаю противное едва тёплое месиво и как идиот улыбаюсь. Джаред, заметив что поднос он уже никуда поставить мне сможет, протягивает его мне и я беру одно печенье, которое оказалось снизу покрыто шоколадом. Пока я не съем всё, Джей вынужден стоять тут и мне по глупому очень хорошо от такого расклада. Надо почаще закидывать свой стол ненужными бумагами об удобрениях. Может и не стоит увольнять Бэна? Он вроде ничего старичок, иногда слушается голоса разума.
— Я так надеялся, что Вы победите! — выпаливает вдруг Джаред и тут же замолкает, словно чтобы обдумать всё. Неужели я настолько извращенец, что считаю эту привычку начинать думать над уже сказанными словами, очаровательной? Кивнув сам себе, Джей вдруг снова заговаривает:
— Я бы работал и с предыдущим правительством, но тому премьер-министру я бы приносил печенье без шоколада.
— Большое спасибо, — от всего сердца благодарю я, и пусть он не знает о том что лучшее в мире блюдо это шоколадный торт с шоколадной начинкой и сверху много много шоколадной крошки, я всё равно ему благодарен. На моей руке коричневые следы и я облизываю указательный палец, — спасибо Джаред.
Падалеки приростает к полу, тяжело моргая и как-то заторможено наблюдая как я собираю последние крошки с подноса и съедаю их. Но едва я ставлю кружку на опустевший поднос, Джей тут же направляется в сторону выхода.
— Ну, то есть я вообще не собирался носить печенье, но так получилось, и если бы тогда тоже бы так получилось, то вот, — уже закрывая за собой дверь выпаливает Джаред и скрывается в коридоре, оставляя меня наедине со всем этим.
В воздухе аромат кофе и шоколада. Они идеально сочетаются с моим парфюмом и туалетной водой Джареда. Я пытаюсь вспомнить этот запах, он такой знакомый, что я почти ощущаю его на кончиках пальцев, но в голову ничего не приходит. И идеальное кресло не хочет мне помогать. Я больше не чувствую себя достойным для этой королевской обивки.
— Хватит, возьми себя в руки ты же премьер-министр, — говорю больше себе, чем кому-то в пустоту. Но сказать это так просто. Всё остальное куда сложнее.
love love love
Мне кажется, я никогда не выйду из этого кабинета. Уже начинаю забывать, как выглядит свет и что такое свежий воздух. Бумаги, разговоры и снова бумаги. Сотни штампов, росписей и печатей.
Список из нижнего ящика уже не выглядит так устрашающе, и он определённо не бесконечный. Текучка сотрудников уже такая обыденность, что стоит воспользоваться системой доктора Хауса и начать выдавать всем номера. Пятая, принеси отчёты о доходах туристического сектора за ноябрь. Восемнадцатый, достать уже пушку и пристрели себя, тебе не стоило идти в охранники, скорее в унылые мимы.
Кому интересны сводки по бюджету времен Битлов? Боже. Какое-то безумие. Детская мечта стать новыми Битлз мне сейчас нравится гораздо больше. Секс наркотики и рок-н-ролл, а не подпись под кипой бумаг с титулом: «Разрешённые удобрения Великобритании».
Ко мне без стука заходит младший помощник старшего кого-то там и даже нет сил его отчитывать. Хотя я и имя то его с трудом могу вспомнить, поэтому у нас один один, ничья, и пусть проваливает.
— Утром разберусь, — уходя, говорит он, а в его руках тот самый бред про разрешенный навоз.
Прямо за дверью оказывается Джаред, он стоит с поднятым кулаком, а в левой руке у него очередные бумаги.
— Джаред, — я киваю ему и улыбаюсь одними уголками губ.
— Сэр, — он протягивает мне три папки.
— Спасибо… Джаред, — Эклз, ты жалок. Спасибо, Джаред. Выучи новые слова, ты вроде как самый главный оратор страны.
Меня годами учили как вести себя с будущими избирателями. Месяцами заставляли оттачивать различные навыки социального общения на парижских клошарах. Сотни часов я провожу в обществе совершенно неприятных мне людей, с которыми приходится быть милым и интересным собеседником. И почему сейчас в голову не лезет ничего кроме «спасибо» и «Джаред»? Имя своё он точно знает, да и с благодарностями у него всё в порядке. Иногда конечно стоит говорить не всё, что думаешь, но тут уже политика, в которую парню лезть совсем не стоит.
— Мне как-то неловко, мы целыми днями работаем рядом, а я совсем мало о тебе знаю. Глупый снобизм, — зачем-то добавляю я. Искать причину всех своих бед и пытаться оправдаться — главная моя проблема. Любимая фраза «Я — идиот». И если я сумел отучиться давать себе оценки в окружении этих надутых аристократических задниц, то перед Джаредом опять началось. Наверное, мне бы хотелось, чтобы он погладил меня по голове. Своей большой тёплой ладонью. А я бы даже поиздавал какие-нибудь неприличные звуки. Всё, что он пожелает. Осознание собственной жалости становится ещё ужаснее.
— Ну, а что вы хотите знать? — любопытно спрашивает он и смотрит на меня своим открытым честным взглядом.
— Ну, где ты живёшь? — я постучусь в твою дверь поздней ночью, предварительно вылив на себя ведро воды. Ты не сможешь отказать прозябшему и замёрзшему премьер-министру, и у нас будет ночь в твоей квартире, а на мне никакой мокрой одежды. Только твой халат или твои огромные шмотки.
— В Хаммерсмите, в бедном квартале, — слегка смущается он. А я знаю, что это за место. Мак живёт там со своим любимым парнем. Она съехала от нас высоко поднятой головой и отказалась пользоваться трастовым фондом для покупки жилья. В итоге её зарплаты хватало только на квартплату, еду и выходы в свет, любовь к которым — это то единственное, что она позволила себе оставить как воспоминание о жизни любимой сестры политика.
И хоть я не поклонник рая в шалаше, каждый раз, каждый мой визит, она доказывает, что счастье — это такая нематериальная штука, поймав которую, стоит закрыться с ней и больше никогда не выходить.
— Моя сестра живёт Хаммерсмите, — Джей в ответ выдаёт только многозначительное «оу», — ну, а если поточнее? — мокрому мне надо знать точный адрес, а то я умру от переохлаждения и неразделённой любви.
— Я живу возле ресторана «Красная луковка».
— Да, это точно дыра, — усмехаюсь, вспоминая стойкие ароматы кари, и въедливый жёлтый цвет зубов у всех, кто отведал местное дхали.
Но вдруг я понимаю, что совсем он для меня пустой лист. Какие-то левые идеи настолько заполонили мой мозг, что к фактам, тем фактам, которые тоннами лежат у меня в голове, миллиардами единиц оседают после каждого заседания парламента, они никакого отношения не имеют. Вот же блин.
— А ты живёшь с женой, подружкой, тремя детишками из Камбоджии? — остроумие фразы умирает, едва я понимаю, как Джаред будет смотреться с детьми. Одним, двумя, тремя. Смысла не имеет. Он будет отличным отцом. И журналы, активно пропагандирующие в Британии семейное счастье, умерли бы от невозможности поместить такое семейство на обложку. Джаред же ни за что не согласится позировать для глупого, пытающегося выйти на новый уровень, глянца.
— Нет, я только что расстался со своим парнем и вернулся к родителям, — улыбается он. Спокойно и умиротворённо. А как же слёзы по загубленной личной жизни? Проблемы личного пространства и гнёта родительской опеки? Как же мои чувства, чёрт побери?
— Оу, извини, — мне правда жаль… Жаль того идиота, который его бросил. Жить слепым и без мозгов — штука безумно грустная.
— Нет, ничего, без него лучше. Он сказал, что я стал не просто каланчой, а перекачанной каланчой, — пожимает плечами он и разворачивается к выходу. Наверняка специально чтобы продемонстрировать свою спину, обтянутую тонкой тканью рубашки. Он не носит майки, наверное, презирает их, как и множество из того, что здесь считается почти религией.
— Прошу прощения?
Он поворачивается, почти как в кино, медленно и позволяя разглядеть мне его широкие плечи и узкую талию.
— Он сказал, что проще обниматься со шкафом, чем со мной, — грустно и обречённо говорит Джей, и высоко поднимает плечи. Словно пытаясь исчезнуть. И в его глазах больше нет блеска, хотя он улыбается, натянуто и неестестественно.
— Я премьер-министр и могу приказать убить его, — вот честно. Надо хоть раз воспользоваться своей властью. Все говорят о превышении полномочий и то, как этим безнаказанно пользуются. Я пока чист, первую оплошность мне точно спустят с рук, а Джаред будет счастлив. Думаю, ему можно даже разрешить плюнуть на этого урода. Точно. Это можно устроить.
— Спасибо, я подумаю, — снова улыбается он, и Земля возвращается на свою законную ось.
— Подумай. Стоит мне лишь поднять трубку, — серьёзно говорю я, а хочется плакать, устроить панихиду по моей счастливой личной жизни. Мои слова — прямой билет в мужской бридж клуб, который собирается в доме престарелых по пятницам.
Он не отвечает, просто улыбается и закрывает за собой дверь. Одиночество вокруг смеётся надо мной. Хоть кому-то сейчас хорошо.
В попытке зацепиться за что-нибудь взглядом и хоть как-то спасти себя, натыкаюсь на висящий рядом портрет Маргарет Тетчер.
— Повезло тебе, никаких проблем, — говорю ей, но замечаю взгляд этой деловой женщины и понимаю, что у неё тоже был секретарь.
Три недели до Рождества.
Я стою у окна второго этажа. Толпа журналистов на улице не обращает внимания на мой силуэт: они переговариваются между собой, изредка бросая резкие и недовольные взгляды на дорогу.
Спустя час кортеж скрасным вульгарным ягуаром во главе прибывает к дверям Даунинг Стрит, 10.
— Госпожа президент США, — объявляет дворецкий, открывая чёрную массивную дверь.
Журналисты не могут остановиться: фотовспышки сливаются в один огромный клубок света, способный осветить маленькую африканскую страну и убить эти тёмные густые и полные нищеты ночи.
— Посмотрите сюда, — и Сэра улыбается наглому журналисту, посмевшему проорать просьбу прямо в ухо её главе охраны. Клиф делает вид, что ничего не замечает, но сзади подходят охранники рангом пониже и оттаскивают парня с диктофоном на несколько метров назад.
Я спускаюсь, как только слышу первые слова дворецкого. Сэра Гэмбел ядовито улыбается всем вокруг и потом переводит свой оценивающий взгляд на меня.
— Добро пожаловать, госпожа президент, — улыбаюсь я ей. Она первый правитель, с которым я встречаюсь под своим новым статусом. Это необычно и волнующе. Говорят, моя внешность притягивает лиц противоположного пола. Не знаю. Стив так старался убедить меня в этом, что я поверил, но вот сейчас кажется что всё зря.
— Приятно познакомиться, — целую нагло протянутую руку. Единственная национальная традиция, которую стараются соблюдать все женщины политики из других государств. Странно, эти женщины рвали глотки за собственную эмансипацию, а теперь получают изощрённое удовольствие от традиции, придуманной кучкой мужчин, не желающих целовать пожилых женщин в губы или щёку.
— Проходите. Жаль, что ваша вторая половина не смог приехать, — пытаюсь вспомнить про личную жизнь Сэры, но вокруг одна бездонная пустота. Ни мужских воплощений Моники Левински, ни странных пятен на сданных в химчистку платьях. Либо святая, либо умеет учиться на чужих ошибках.
— И ему тоже, — напущенная грусть продержалась всего секунду. — Но я думаю, он будет наслаждаться одиночеством. — Мы все этого хотим. Тишины и чтобы нас никто не трогал.
— Как трогательно, — представляя сидящего в Белом Доме мужчину, на которого всем честно говоря плевать, но он может делать всё, что захочет и приказывать всем. Опьяняющая безнаказанность и власть без обязательств. Он наверняка купил себе машинок на радиоуправлении и устраивает гонки по самому главному паркету в стране.
— А я вот никогда не мог удержать женщин, — пожимаю плечами, решив подержать беседу. И нет никакой лжи. Ту единственную девчонку из детского садика я не смог удержать, хотя думаю всё случилось из-за моего заявления, что играть в семью я хочу не с ней, а с красивым кудрявым мальчиком из параллельной группы.
Сэра тактично молчит, да и что ей сказать о взаимоотношениях с женщинами? Или может сказать слишком много? Догадки, Дженсен, заведут тебя на минное поле в тот самый момент, когда сапёры решат избавиться от всех зарядов сразу.
— Не уверен, что политика и любовь хорошо сочетаются, — добавляю, вспоминая Джареда и эти глупые царящие вокруг предрассудки. Ну могли же французские короли заводить себе фавориток, строить самые прекрасные в мире замки для этих женщин. Так много изменилось. Желание вернуть старую систему появилось как-то неожиданно. А из-за появившегося в моём воображении Джареда, одетого по моде восемнадцатого века, ощущение реальности плывет окончательно.
— Правда? Я никогда этого не замечала, — удивляется она, и теория о ангельском агнце разрушается на глазах. Такое ощущение, что можно снимать фильм о катастрофах в моей голове. Засунуть камеру в мысли и не тратиться на спецэффектах.
— Это потому что вы очень хорошо смотритесь. — Лесть — лучшее оружие. Женщинам надо говорить что они красивее, и берите для сравнения цель покруче. «Смотря на твои губы, я думаю, какой идиот Бред Питт и какой счастливчик я». — А вот я по утрам ненавижу смотреть в зеркало, эти морщины вокруг глаз.
Президент ничего не отвечает, она только улыбается и следует за мной по викторианской лестнице.
— Кстати, мне нравится ваш самолёт, — забивая неловкую паузу где-то на втором пролёте говорю я, подумывая попросить себе что-нибудь похожее.
— Спасибо.
love love love
После того как какой-то новенький, тридцать восьмой, кажется, уносит пустые чашки из-под кофе, приходит время для официальной встречи, и поэтому появляется необходимость переместиться из кабинета в зал заседаний.
Когда мы проходим мимо кабинета Джареда, его каморки, заваленной бумагами, копиями бумаг и копиями копий, то случается непредвиденное.
Я иногда позволяю себе верить в инопланетян. Ну не в зелёных человечков, а в саму идею о том, что мы не одиноки в этой вселенной. В детстве верил в Санта Клауса, а сейчас верю в то, что фунт не упадёт ниже в цене на мировом рынке из-за скачков в разнице доллар/евро. Ну, в общем, меня сложно удивить и заставить почувствовать себя каменным человеком. Сложно, но не невозможно.
Когда мы доходим до распахнутой двери в этот рай для канцелярской крысы, то видим Будду, деву Марию и пророка Мухаммеда сразу. Джаред стоит к нам спиной, его ноги широко расставлены, на полу какие-то листы и он, наклонившись, собирает их, совершенно не заботясь о психике проходящих мимо глав государств.
Ни Сэра, ни я не можем пошевелиться. Мы стоим и наблюдаем за Джеем, который замечает нас только через пару секунд. Он, рассмотрев мои ботинки, мгновенно поднимает голову и разворачивается, лучезарно улыбаясь. Мне кажется, что он едва справляется с подкатившим головокружением: его взгляд расфокусирован, а плечи всё ещё непривычно широко расправлены.
— А, Джаред, привет, — и я в очередной раз понимаю что окончательно пропал. Как-то абсолютно, глупо и бесконечно. Дурацкие мысли и идиотская улыбка — вечные мои спутники при встрече с ним. Этому всему есть простое объяснение, конечно. Детство в таких семьях как наша не проходит за дёрганьем косичек. Мы учились выживать, пробовали есть сырое аристократическое мясо и зубрили французский. Все эти американские фильмы о лондонской аристократии выдумки тех, кто сгорал от зависти, пока мы считали своё место на престол. Сто двадцать третье, кстати.
— Доброе утро, — из моих детских воспоминаний выводит голос Сэры, обращающийся явно не ко мне. — Как работается?
Джаред растерян. И, кажется, он не вполне осознаёт, кто стоит перед ним. Но не заметить какой-то совсем не дипломатический взгляд ему конечно удаётся. Я почти ощущаю, как он мечтает стать Алисой и провалиться в кроличью норку. Но твой рост, Джаред. Не пролезет даже нога.
— Замечательно, — он смотрит не на неё, на меня. И я проваливаюсь ещё глубже.
На часах отбивает полдень и нам необходимо поторопиться.
— Боже, какой красивый мальчик. Вы видели эти мускулы? — начинает исходить слюной Сэра, едва мы отходим на минимальное приличное расстояние.
— Да, он прекрасен.
love love love
— Нет, абсолютно нет. Мы не можем, и не будем с вами соглашаться!
Я стою напротив Эрика и стараюсь вслушаться в эту перепалку. Я полностью поддерживаю его по всем поднятым вопросам, но вот показывать этого при президенте США не стоит, это как минимум подорвёт мою и так весьма сомнительную репутацию в её глазах. Как максимум — главы остальных двухсот государств перестанут воспринимать меня всерьёз. И отставка, здравствуй палата Лордов и вечное гниение под белым париком.
— Это неожиданно, — заявляет она и косится на меня. Не в надежде, нет. В ярости. Останься мы наедине, меня бы кто-то выпорол.
— Это не должно быть неожиданно, — улыбаюсь я, стараясь сохранить серьёзный взгляд. Хреново получается, но всё же лучше чем ничего.
— Нам нравилась политика последнего кабинета. И если вы будете придерживаться её, то мы сможем договориться.
Политика «Заткнись, Англия — ты ничто!» меня совсем не устраивает, как и Эрика. Остальные, кажется, всерьёз боятся это кудрявое исчадие ада.
— При всем уважении, это была плохая политика, — отрезаю я пути к отступлению. Либо уступки, либо никак. Штатам не выгодно в любом случае, пусть тогда хотя бы сделают хорошо нам.
— Спасибо, Дженсен, — шепчет одними губами Крипке, но я его слышу.
— Не думаю, что здесь мы продвинемся куда-то, — говорит Сэра и откидывается на спинке средневекового стула. Я рад, что ей на нем жутко неудобно.
— Давайте тогда перейдем к следующему пункту.
love love love
Официальный день заканчивается там же, где и начался. В моём кабинете, тет-а-тет, окружённые тишиной, недомолвками и недовольством. Впереди ещё пресс конференция и можно будет вздохнут полной грудью.
— Ну что ж, день был интересным, — подвожу итог я.
— Простите, если наша позиция кажется категоричной, но не имеет смысла ходить вокруг да около, только разочаровывать вас на ближайшие четыре года, — Сэра залпом выпивает предложенный стакан виски и мне становится не по себе. — У меня есть планы и я хочу видеть их осуществленными.
При всём странном и двояком ощущении от этой женщины, я завидую ей. Ну, во-первых, у неё есть своя страна. Она глава своего государства, чёрт побери. Я же всего лишь посредник, которого можно свергнуть за семь дней. Можно разрушить мою жизнь за неделю, жизнь, лестницу к которой я стоил на протяжении всей своей жизни. Во-вторых, она знает, чего она хочет. И, по всей видимости, до сегодняшнего момента на получала всё, что просила. Быть женщиной политиком в этом мире мужчин, успешным политиком, задача практически из невозможных. Как построить космический корабль из яичных скорлупок.
— Конечно. Нам осталось рассмотреть еще одну вещь, — из-за скорлупы я вспоминаю единственный вопрос, который не должен вызвать пререканий. Часть государственных экспортных договоров подходит к концу и нам надо продлить их на новый срок. — Дайте мне секунду.
— Я дам вам все, что попросите. Если конечно это не то, чего я давать не хочу, — нахально улыбается она и я начинаю жалеть, что не освоил в своё время кунг-фу.
В коридоре я сталкиваюсь с Джаредом. Он по-прежнему красив как бог. Пойду повешусь.
— Привет, — улыбаюсь так, что ему наверняка подворачивается возможность увидеть все мои тридцать два.
Он лишь улыбается в ответ, но делает это так, что мир переворачивается и снова встаёт на своё место. Всё вроде бы так же, но и совсем иначе.
Я подхожу к его кабинету и начинаю рыться в бумагах. Мне нужная голубая папка, ну такая, какая была в руках у Джея. Чёрт. Он же шёл с ней к нам. Я тут же разворачиваюсь и иду обратно в кабинет.
Папка лежит на кофейном столе, голубая как небо над австралийской пустыней после сезона дождей. И лучше сфокусировать взгляд на ней, попытаться определить сколько страниц внутри, каким шрифтом напечатаны договоры и сколько пустых линий ждут подписей. Я пытаюсь найти ещё хоть что-то чтобы только не смотреть на профиль Джея и на руки Сэры, лежащие у него на груди.
— Какая фактура, — говорит она так, как будто её секунду назад накрыл мощнейший оргазм.
Джей опускает голову и смотрит на её ладони. Меня он замечает не сразу. Но когда наши глаза сталкиваются, я понимаю, что никогда не заведу себе собаку. Ха. Пути моей дедукции способны обвить китайскую стену и хватит ещё на верёвку для колодца.
— Я… я пойду, — протискиваясь в полузакрытую дверь спиной басит он.
— Джаред, — с пьяной улыбкой смотрит на него Сэра, а у меня нет даже жалкого горшка с цветком, который можно было бы протащить через жизнь, в надежде сохранить воспоминания. Он лишь отвечает ей вопросительным взглядом.
— Я надеюсь видеть вас чаще, по мере того, как наши страны создают светлое будущее, — криво ухмыляется она. А я судорожно вспоминаю причины, по которым можно с размаху ударить по красной кнопке.
— Спасибо, мадам, — шепчет он и уходит.
love love love
У каждого есть такой момент, вспоминая который можно сказать «вот тогда и закончилось моё детство». По крайней мере, так говорил один наш профессор в моей Альма-матер. Я, по странным стечениям обстоятельств, этот момент упустил, и моя граница детства всё ещё не снесена. Хотя, казалось бы, что может быть менее детским, чем работа премьер-министром. И да, мне нравится это произносить, пусть даже и мысленно. Премьер-министр. Как звучит. Музыка. В общем, меня ещё никогда не разбивали. Всегда побеждала привитая с пелёнок циничность и отстраненность. Смотреть на всё со стороны намного проще.
И сейчас никому не удастся этого сделать. Слишком многое стоит на карте. Я смотрю в зеркало и ощущаю, как уверенность и силы наполняют меня, словно Еиналеж вкладывает в мой карман философский камень и приказывает действовать.
Сэра выглядит ничуть не смущённой и никак не виноватой. Он только нагло ухмыляется своим мыслям и ждёт моей реакции.
— Нам принесли нужные бумаги? — сажусь на диван и поправляю стрелки на брюках.
— Да, — устраиваясь напротив говорит она, и мы обсуждаем вопрос, где впервые приходим к соглашению.
love love love
Мы входим с миссис Гэмбел в конференц-зал. Я стараюсь не смотреть по сторонам. Надо зафиксировать взгляд, не думать, сосредоточиться на работе и над будущим страны. София стоит в правом углу, у неё в руках большая чёрная папка, я знаю, что папка пустая, но ей так проще общаться с реальностью, иметь пути отступления. София ловит меня взглядом и ободряюще подмигивает.
Подойдя к своей стойке и посмотрев на Сэру я всё-таки решаюсь найти глазами Джареда. Он стоит у стены и подпирает собой колонну. Мне не нужно ловить его взгляд, Джаред и так смотрит только на меня. Сомнения устраивают показательные выступления перед моими глазами. Но я моргаю от сотен фотовспышек, теряя наш зрительный контакт, и на той арене гаснет свет, уводя сомнения на другую арену.
Сэра вообще не следит за мной, она перебирает какие-то бумажки, но как только когда часы отбирают семь вечера, мы уже стоим и смотрим вперёд, на десятки поднятых рук, появившихся в воздухе буквально за пару секунд.
На втором ряду сидит смутно знакомый журналист. Кажется, именно он тогда в аэропорту спрашивал про Джоли. Кидаю на него взгляд и вопросительно смотрю на Софию. Она делает вид, что кашляет в кулак, а в моём наушнике раздаётся тихий шёпот.
— Какой ряд? — спрашивает без предисловий. Это совершенно потрясающе, что моя команда работает как единое целое.
Я убираю чёлку указательным и средним пальцами, а она тут же шепчет его имя, не спрашивая даже про место. Наверное, известный в журналистских кругах малый.
Попросив жестом перестать фотографировать, мы начинаем пресс-конференцию.
— Да, Питер, — с лёгкостью произношу я, и парень выглядит слегка ошеломлённым. И какую бы глупость я сейчас не сморозил, он теперь не напишет обо мне разгромную статью.
— Госпожа президент, это был удачный визит? — после короткой паузы неожиданно спрашивает он, и я не знаю, как благодарить Софию. Нам удалось избежать части каверзных вопросов, а может, и всех вообще.
— Да, очень удовлетворительный, — отвечает она, и не думаю, что за этими словами скрывался какой-то левый смысл. Но я чувствую, как любовь к многозначности слов испаряется с поверхности кожи. — Мы решили все поставленные вопросы, игнорируя женскую логику. Нам импонирует мужество, которое характеризует вашу страну в целом.
— Премьер-министр? — Питер смотрит на меня своим доверчивым взглядом, и пытается вести себя по-дружески. Смешно.
— Когда женщина говорит о мужестве, мы расплываемся в довольной улыбке, не замечая, что под этими словами скрывается, — я вспоминаю руки Сэры на груди Джареда и его взгляд. — Боюсь, что кичась словами о мужественности, мы стали забывать, что это слово скрывает на самом деле.
София показывает, что прирежет меня. А рядом стоит Сэра и чувствуется, как её непоколебимость даёт легкую, едва заметную трещину. Она молча ждёт что я скажу дальше.
— Америка делает из нас страну подкаблучников, гладя нашу мужественность по груди, — я кидаю взгляд на Джареда. Мне хочется плакать, не театрально реветь, а просто залечить свои раны солеными слезами, там внутри, ничего не показывая никому вокруг. — И незаметно игнорирует все, что действительно важно для, — Джаред, — Британии.
Делаю паузу и продолжаю.
— Но мы великая страна, и в нашем случае размер земель совсем не имеет значений, — журналисты гудят. Они даже забывают записывать, только смотрят на меня и ждут, что же будет дальше. Сэра выглядит удивлённой и какой-то довольной. Или мне просто показалось.
— Да и какая мужественность? Мы страна Оскара Уайльда, Дэвида Бекхема и, что греха таить, Джуда Лоу, — Розенбаум смеётся в голос, шепча мне в наушник, что сделает футболку «Боззи мой король». София его перебивает, предлагая надпись «Мне приснилось, что я стал премьером». И хоть Соф никогда не признается, но ей нравится то, что я говорю. Это слишком заметно, чтобы отрицать. Мне кажется, Элтон Джон должен спеть про меня песню.
— Но если Америка реагирует только на мужество, она его получит. Я готов стать мужественнее, мой кабинет тоже. — Эрик и Роберт кивают. — И пусть нам далеко до Джеймса Бонда, мы будем стараться. И пусть госпожа президент готовится к общению с нами, действительно мужественными представителями своей страны.
Я ухожу под гул вопросов, вспышек и замечая краем глаза действительно довольную улыбку Сэры.
love love love
Два часа спустя все начинают праздновать. Гэмбел пошла на такие уступки, которых не ждал никто. Она на прощание сказала, что рада была общению с новым правителем, потому что предыдущий министр не понимал, что вообще происходит в мировой политике.
Мы открываем шампанское, бутылка за бутылкой. София стоит рядом, постоянно кидая на меня какие-то странные взгляды. Джаред тоже здесь, он методично напивается какой-то дрянью, явно не с общего стола. По его горлу скользят крупные капли, скатываясь в вырез на тёмно синем свитере. Я в шаге от того, чтобы накинуться на него, вылизать шею, сойти с ума, умереть.
— Господин министр! — домоправительница подходит незаметно, да её и сейчас не видно, слишком много табачного дыма.
— Саманта? — не желая ошибиться.
— Ваша сестра на линии.
— Хорошо, — шёпотом говорю ей я, зажимая трубку ладонью, — Да, я очень занят, чем могу помочь? — наигранно серьёзно отвечаю я, надеясь услышать что-нибудь весёлое в ответ.
— Ты что, с ума сошел? — вместо всех придуманных конфет кричит в трубку она. Я оглох.
— Невозможно всегда быть разумным, — чувствуя как слух медленно возвращается ко мне, я продолжаю откровенно пялиться на Джареда. Нельзя только пить.
— Возможно, если ты премьер-министр, — отчеканивает она. Злобно. Где же твоя любовь ко мне, сестрёнка?
— Канцлер на другой линии, — вместо всех претензий отвечаю я, не желая нарваться на спор.
— Да брось, — не верит. Умная.
— Я тебе перезвоню, — наливая себе полный стакан виски.
— Нет, не перезвонишь, — уверенно говорит она и мы оба знаем, что это правда. Но я кладу трубку и выпиваю виски залпом. Так проще, куда проще. А о сложном я сегодня думать не хочу.
love love love
Когда все расходятся, в доме становится до приятного тихо. И только радио в моём айфоне кричит от радости.
Пол Брюс Дикинсон сегодня в ударе: он говорит о своём проснувшемся патриотизме, и что он хочет подрочить на американских флаг, в знак солидарности с моей мужественной позицией. Апогеем его речи становится песнопение «Боже, храни Королеву» и врубание во всю мощь саундтрека к Рокки. «Дженсен, мать твою, Эклз, это для тебя! Пусть все жрут траву, пока ты показываешь Великобритании глаз тигра!».
Под первые аккорды Eye of the Tiger я понимаю, что не могу устоять. Скопившаяся энергия, эмоции, мысли, переживания — от них нужно избавляться. Изображая игру на барабанах я, пританцовывая, направляюсь к своей спальне. Развязываю галстук под припев и швыряю его куда-то в сторону. Мой галстук висит на одной из множества безвкусных статуй и это мой мир, целиком и полностью.
Джаред стоит у двери в мою комнату, он переминается с ноги на ногу и даже не замечает того момента, когда я подхожу вплотную к нему.
— Господин… Сэр… Дженсен, — запинаясь, хрипит он. А я молчу. Просто молчу, потому что я обыкновенный человек, не робот, не Терминатор, и уж точно не Сэра Гэмбел. Я вынимаю наушники и задыхаюсь от окутавших напряжения тишины. — Я хотел… — он не договаривает, подаваясь вперёд.
Я прижимаюсь к нему больше из-за того, что еле стою на ногах. Да, это моё оправдание. Под моими ладонями быстро бьётся его сердце, это так ощутимо, что пугает. Джаред тяжело дышит, мне кажется, даже всхлипывает. От него пахнет джином, сигаретами и женским парфюмом. И, пока больная фантазия подсовывает мне в голову постельные сцены с участием Джареда и Сэры, тошнотворные, и какие-то до отвратительного реальные, он меня целует. Мокро, обхватывая губы, тычась своим языком в плотно стиснутые зубы. Я выдыхаю, и он углубляет поцелуй.
Джаред безумен, его руки, кажется, сейчас сломают мне спину, он стонет мне в рот, и я понимаю, что больше не могу. Оттолкнуть его ничего не стоит. Он слишком пьян и потерян, чтобы сопротивляться. Три секунды чтобы поправить рубашку, ещё две — чтобы поправить ему свитер. Пять секунд чтобы открыть дверь в свой кабинет, две — закрыть её за собой, оставляя Джареда за порогом. Минута, чтобы привести себя в порядок, пара часов на самоуничижение. Ночь — чтобы проспаться. И жизнь — чтобы прожить в одиночестве.
Две недели до Рождества.
— Софи, чудо моё, мой свет в тёмном царстве, — София широко мне улыбается и откладывает свою чёрную папку в сторону. Эти политические войны начинают убивать и её, хотя мы с ней с самого начала поклялись себе, что переживём систему, положим её под себя в случае необходимости.
— Ты можешь оказать мне услугу?
— Конечно, — говорит она, а мне опять хочется укутать её в сто шарфов и отправить домой, пить горячий чай. У Соф совершенно потрясающий голос, низкий и чуть охрипший, как после простуды. Я думал, что он у неё такой всегда, но Дэннил, глава партии левых, сказала, что мне тупо не дано оказаться в тех ситуациях, когда это иначе.
— Все что угодно для героя дня, — улыбается, а я мечтаю загнать сюда команду стилистов с последнего показа моды, чтобы они закрасили эту её родинку около носа.
— Только не спрашивай, почему, — сажусь на край стола, и выдаю уже заранее придуманные предложения, — это просто загадочная прихоть дорвавшегося до власти политика. — Она только кивает, ожидая продолжения.
— В общем, ты знаешь Джареда, который здесь работает?
— Такой качок? Он друг Чада. Ну, ты знаешь, — Софи запинается, — мы тогда ещё вместе были, и он попросил, а я не смогла отказать, — лепечет она, но мне впервые в жизни всё равно, настолько плевать, что я даже не реагирую на Чада, хотя этого засранца прибить мало.
— Думаешь, он качается? — спрашиваю, а она косится на меня, и выглядит удивлённой. Видимо, тоже ожидала рассказ, как я буду медленно убивать Мюррея.
— Да он же как шкаф выглядит, — после её слов становится неуютно и появляется иррациональное желание защитить Джея, но я быстро его подавляю. Ещё её причитаний мне не хватало.
— Я уверен, что он замечательный парень, но не могла бы ты перевести его на другую работу?
— Уже сделано, — спокойно отвечает она и уходит. Понимаю, что у неё полно дел, но неужели так сложно выкроить пару минут для собственного премьер-министра? Хотя сечас можно вздохнуть спокойно, одной проблемой меньше и слава богу, королеве и маме Софии, на всякий случай. Но почему мне кажется что всё становится только хуже?
Неделя до Рождества.
— Рады приветствовать вас в Австралии, сэр Дженсен Эклз!
love love love
— Швеция не рассчитывала на столь быстрый ответный визит, господин премьер-министр.
love love love
— Это был очень плодотворный визит. Мы надеемся, что Британия и в дальнейшем будет придерживаться этой политики. — Под сотни фотовспышек министр иностранных дел пожимает мне руку, и я, наконец, могу подняться по трапу правительственного самолёта. В Буэнос-Айрес ранний вечер и летнее знойное солнце опускается за линию горизонта.
Сумасшедшая неделя подходит к концу и через каких-то десять часов я, наконец, буду дома. Через два дня Рождество, мне нельзя уезжать из своей страны в такой праздник, но как хочется устроить и себе выходные. Провести их далеко от родины, поджариваясь под палящим солнцем и выпивая один отвратительный коктейль за другим.
За эти несколько дней я успел сделать то, что не удалось моему предшественнику за весь его срок. Мы вроде как даже уже на пути налаживания отношений с Россией, это самый маленький из всех существующих в мире шагов, но всё же продвижение вперёд.
Этот бег по континентам заставлял меня не думать. В голове только речи, политика и тысячи графиков. Но вот сейчас, когда все дела позади, приходится пустить в свою голову все вопросы без ответов, мысли, желания.
Сомнения в правильности выбора это не то, чем должен страдать политик. Мы обязаны быть жёсткими, внушать, что наше решение единственно правильное, даже если это не так. Меня всю жизнь учили уходить от того, что может в дальнейшем принести только проблемы. И вот я один в самолёте, пью отвратительный морковный йогурт, который придумали извращенцы, залезшие потом к Софии в голову.
На Рождество меня никто не ждёт, семья свалила на какие-то острова, где никого и кокосы. Они уже сейчас наслаждаются тем, о чём я мечтаю каждую долбаную секунду. Пойти захватить самолёт, что ли? Мы вроде как раз пролетаем над чем-то с трудно выговариваемым названием.
Но пилот на своём месте, а по телевизору очередные дебаты. Под эти голоса, рассуждающие о толерантности, как о мысли договориться с коровой, нудные и тупые, я засыпаю прямо в кресле, не воспользовавшись возможностью устроить себе кровать на высоте десять тысяч метров.
love love love
Чем можно поднять себе настроение, пока все вокруг ёлки водят хороводы? Вопрос из разряда вечных, но я премьер-министр и у меня есть привилегии.
Звонить Софии даже не стоит, она на очередной вечеринке, либо страдает от неразделённой любви, либо эта неразделённая любовь страдает от неё. Не важно, главное, что до своего главного помощника мне сейчас не достучаться, а почувствовать себя Сантой хочется до безумия. Я вылавливаю Криса, охранника, и пытаюсь у него выспросить, куда могли засунуть мою корреспонденцию. Он сначала смотрит на меня как на последнего идиота, но потом улыбается, убирает назад свои длинные волосы и говорит: «пойдём за мной».
У двери к каморке Джареда моё сердце для приличия пропускает пару ударов. Слишком многое успело меня связать с этой дверью, а прошёл ведь только месяц.
Крис открывает каким-то волшебным ключом дверь и жестом приглашает войти меня внутрь. Наверное, мне стоит ходить на какие-нибудь курсы по подавлению панических атак, потому что мысль о том, что этот зверски выглядящий чувак меня сейчас здесь запрёт, разве что не вылезает наружу и не танцует у него на бицепсах канкан. Но Кристиан входит за мной следом и даже помогает в поисках. Мы находим коробку с открыткой от Софи. «Письма от избирателей. А шоколадный торт есть внизу, на кухне». Он только ухмыляется, но я вижу, что мысль о шоколадном торте крепко засела у него в голове.
— Пойдём на кухню?
— Как прикажете, сэр, — отдаёт честь он, вышвыривая ногой коробку в коридор.
— Только мне больше достанется, — он закрывает дверь и ничего не говорит. Видимо, основное поле действий будет уже на кухне.
love love love
Я стягиваю галстук, расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки и откидываюсь на диване. На моих коленях стоит тарелка с половиной шоколадного торта, который выглядит скорее как большая рыхлая молочная шоколадка.
Коробка с письмами это абсолютно то, что доктор прописал. Тупые слюнявые сообщения от одиноких женщин, признания в любви, следы помады на конвертах и нереальные пожелания. Если бы всё сбылось, то сейчас на этом самом диване сидел бы не я, а Бен Барнс, никогда не стареющий, вечно молодой и здоровый, а каждый вторник в порт приплывала бы Елизавета Вторая, полная не меченых евро. И когда уже торт подходит к концу, и я почти впадаю в сахарную кому, мне на глаза попадает странный конверт, так заметно отличающийся ото всех остальных. Он без марок и обратного адреса, никаких следов красной помады и бумага не пахнет Шанель номер пять. Внутри простая открытка с двумя мишками Тедди, держащимися за руку. Мне кажется, что это Соф решила пошутить, потому что только она знает моё дурацкое желание получить Тедди хоть на какой-нибудь праздник. Ведь пока всем в детстве дарили медведей, я читал труды Карла и Маркса.
Но внутри открытки не смешная рожица или дружеский подкол. Мои запястья не чувствуют впивающегося в кожу картона и слышна только работа наручных часов.
«Дорогой сэр, дорогой Дженсен. С Рождеством и счастливого Нового Года. Мне очень жаль, что всё так получилось. Тот дурацкий день и сейчас заставляет меня чувствовать себя абсолютным кретином. Особенно потому что, — если не сказать этого на Рождество, то когда же, — на самом деле мне никто кроме Вас в этой жизни абсолютно не нужен. С любовью, Джаред».
Я нихрена не заслуживаю этих мишек. Да и торта тоже, но его уже обратно не вернёшь. Мне теперь кажется, что я предал кого-то там, выше, не оправдал его ожиданий и вообще, меня теперь уж точно никогда не возьмут в бойцовский клуб.
«Неделя, Дженсен, неделя!», напоминаю я себе то время, за которое я могу превратиться в ничто. Грёбаная неделя, и мне можно покупать верёвку с мылом. А мама с папой счастливо живут всю свою жизнь и их единственное в жизни огорчение — что какие-то мудаки из Мексики купили остров раньше, чем они. Эти бумаги, президенты, официальные визиты и целая страна. Всё такое мелкое и незначительное, что хочется врезать себе сковородой и поставить мозги на место. И что будет, если? Скандал? Переживём. Уберут с поста? Всё равно это случится рано или поздно, я и так заранее был к этому морально готов. Уход из политики? Думаю, я не сильно расстроюсь, всё равно самый главный мой ночной кошмар — проснуться однажды в верхней палате, захрапев под конец оглашения очередного манифеста.
Самый главный вопрос сейчас, готов ли он простить меня? Всё таки он знает что я тупой и помешанный на карьере политик, практически на своей шкуре ощущает. И хоть я оправдываю себя тем, что стараюсь делать лучшее для страны, но видит ли это он?
Завтра сочельник. Послезавтра Рождество. Я перечитываю текст открытки в пятый раз и окончательно всё для себя решаю.
love love love
— Кристиан. Мне нужна машина, — спустившись вниз, обращаюсь я к доедающему торт охраннику. Он флиртует с молоденькой секретаршей, которую прислали на замену Джареду. Она ещё не попадала мне на глаза, но я помню её лицо, кажется, девчонка работала с нами и во время избирательной компании.
— Окей, всё будет, — уверяет меня Крис, вставая со стула. Он идёт прямиком на улицу, а мне остаётся лишь медленно следовать за ним.
— Мне нужно в Хаммерсмит, к индийскому ресторану, — сажусь в уже подогнанную машину и поправляю стрелки на брюках.
— Без проблем, — визг шин о промёрзший асфальт на даёт возможности говорить ещё что-то. Мы едем в тишине, и только звук полицейских сирен напоминает, что это всё не просто безликая поездка на пикник с семьёй.
Когда Крис давит по тормозам, я открываю глаза и вижу одну бесконечную улицу. Она уходит в никуда и вполне способна завести в Зазеркалье.
— О чёрт, это же самая длинная в мире улица, — в ответ на немой вопросительный взгляд.
— И я без понятия, какой нам нужен дом.
Решение проблемы есть, но оно какое-то слишком сумасшедшее. Крис думает так же, и мы идём к первой двери.
Едва я касаюсь дверного звонка, как мне тут же открывают. Из дома нас обдаёт тёплым воздухом, насыщенным ароматом корицы. И можно на цыпочках пойти вглубь дома и найти источник аромата.
— Здравствуйте, здесь живет Джаред? — и почему-то уже зная ответ на этот вопрос, я всё ещё надеюсь. Я буду надеяться каждый раз, звоня в каждую дверь. Знаю это уже сейчас. И замёрзшие пальцы не будут помехой, как ею не будет и севший голос. Хотя моё горло уже сейчас чувствует, как его обвивает колючая проволока. Сильные пальцы зимы тянут этот провод, заставляя мелкие шипы впиваться ещё глубже.
— Нет, — улыбается милая старушка. У неё нет зубов и бородавка на подбородке. Ощущение, что вот там, в глубине, попивая коричный чай, с ее натуры рисуют мультфильм про Белоснежку, не покидает меня и тогда, когда я звоню в следующую дверь.
— Здравствуйте, здесь живёт Джаред? — на меня пристально смотрят две пары глаз и самый разговорчивый из близнецов отвечает:
— Нет.
— Ну тогда извините за беспокойство, — меня так и подмывает попросить с ними сфотографироваться. Сестрёнка всегда фанатела от братьев Уизли, а её дети сейчас как раз в том возрасте, когда уже можно смотреть и читать Гарри Поттера.
— Эй, а вы не? — начинает один, но заканчивает предложение другой, — вы не премьер-министр?
— Да. Это я. С Рождеством, — улыбаюсь, а в голове лишь мысли о том, что они здесь оказывается не единственные знаменитости.
— О-о, — дружно протягивают они и озорно мне подмигивают. Словно знают что-то.
— Это у нас теперь новая служба. Всех обходим и поздравляем, — оправдываюсь я. Хочется добавить ещё что-нибудь, но маячащий до этого момента за спиной Крис берёт и тащит меня вниз по крыльцу, к машине. Три минуты чтобы согреться и дальше. Осталось бесконечно много домов минус два.
Очередную дверь нам открывают двое ребят, одетых в водолазов. Это дезориентирует, но на улицах снег и идею, что я перепутал Рождество с Хэллоуином, можно смело отметать.
— Привет. Джаред здесь живет?
— Нет, — показывая мне все три своих зуба, улыбается пацан.
— Ну ладно.
— А вы поете рождественские гимны? — встревает второй, которого тут же хочется пришибить. Мне даже не стыдно, в своих послевыборных речах я о детях не говорил ни разу.
— Нет, я не пою.
— Ну, пожалуйста, сэр, — смотрит своими слезливыми просящими глазами один.
— Пожалуйста, — вторит ему второй и это отвратительно осознавать, что я такая мямля.
— Ну, в общем, я мог бы, конечно, — кошусь на Криса, а он не выходит из образа. Впервые. Твою ж мать.
— Пожалуйста! — ребёнок прыгает от нетерпения и на его костюме смешно звенят колокольчики. Теперь я сомневаюсь, что правильно определил их роли. Может и не водолазы вовсе?
— Ну, хорошо, — соглашаюсь скорее из желания отомстить Крису, чем вообще почему-либо. Если я буду тут голосить, затягивая колючую проволоку на своём горле ещё туже, то и он со мной.
Подтолкнув Криса поближе к ребятишкам, которых странным образом становится в два раза больше, я начинаю голосить Personal Jesus, первую пришедшую на ум песню со словом Иисус. И может быть я почти чувствую себя неловко, но Крис подхватывает со второй же строчки, и мы решаем изобразить Мартина и Дэйва. И хоть часть со стриптизом и изнасилованием микрофона мы пропускаем, детишки всё равно в восторге.
Когда дверь закрывается, то мы молча идём к следующей двери. Появляется правило: «что случилось у дома номер 34 — осталось у дома 34». И я ему охуенно рад.
— Привет, извините за беспокойство, — мне открывает дверь блондинка с таким размером груди, которому стоит придумать отдельное название. К чему цифры, когда перед глазами такое?
— Джаред здесь живет? — быстро спрашиваю я, хотя понимаю что зря, потому что Крис уже потерян для общества, окончательно и бесповоротно. Его челюсть надо отправить туда, в первый дом, чтобы смогли нарисовать Багзза Банни, когда тот дорывается до морковки.
— Нет, — опираясь о дверной косяк, отвечает она. Может, стоит оглянуться в поисках папарацци, для которых тут такое зрелище? — Он живет в следующем доме, — совершенно между делом кидает она, сверля Криса взглядом. Зря она это, всё равно таким можно хоть пиратскую повязку надевать, ничего для большинства мужиков не изменится. Ну, в стратегически важных местах.
— А, замечательно, — скорее для себя, чем отвечая. А в голове лишь: «Вот дерьмо» и «Лучше вали поскорее, по пути можно ещё шоколадных тортов купить, они тебе не откажут». Я даже не замечаю, что уже сам начал ругаться и вспоминать экскременты при любом удобном случае. Дерьмо. Нечего сказать.
— А вы случайно не тот, о ком я думаю? — заметив позади нас машину и полицейский кордон.
— Да, и я прошу прощения. Я ваш тайный Санта в этом году. Правительство не разрешает тратить деньги, поэтому личный визит и вот, — пододвигаю Криса к ней, и он не убивает меня только потому, что сам слегка в шоке, — он ваш, только вы там вспомните про ООН и всякие их конвенции, — С Рождеством!
Итак, я остаюсь один, не важно, что в трёх метрах шестеро полицейских, совсем не важно. Последняя дверь и остаётся только протянуть руку и позвонить. Я уже почти решаюсь, но вдруг звенит колокольчик и всё дружное семейство Падалеки вываливается на крыльцо.
— О, здравствуйте, — я осматриваю всю толпу, и ловлю взглядом высокого парня. Но когда тот поворачивается так, что на него начинает падать свет от уличного фонаря, то оказывается что это и не Джаред вовсе. Может, мисс Бюст перепутала? Зря я ей Криса отдал, теперь ему хорошо, а у меня впереди ещё несколько домов по эту сторону и маленькая бесконечность в обратную. Но убедиться всё же стоит. Кто знает, где они прячут Джареда, наверняка привязали его к стулу и показывают похотливым домохозяйкам, которые практически захватили этот квартал.
— А Джаред дома? — но ответ не требуется. Где-то внутри дома что-то разбивается и верзила, которого я принял сначала за Джареда, тяжело вздыхает.
— Блядь. Я опять расхерачил этот горшок. Заебало что он стоит и мешает мне пройти. И вашу ж мать, почему моё пальто висит на розовой вешалке? — Джаред словно буря появляется в проходе. Его волосы всклокочены, глаза кажутся опухшими ото сна, хотя сейчас вечер и пора бы уже начать бодрствовать. Но Джаред набрасывает на свои плечи чёрное пальто и от его несуразности не остаётся и следа. Существует только желание поправить воротник рубашки, криво торчащий и задевающий ухо. Он пытается освободить свои волосы и выглядит как девчонка. Мне, наверное, стоит уже начать беспокоиться за свою психику.
— О, привет, — он замечает меня и смущается. Или мне так кажется. В любом случае, дайте моей фантазии коктейль с цианидом и проследите, чтобы она его выпила.
— Привет. — На самом деле это даже не максимум того, что я могу сейчас. Это сверхвозможности. Хочется затащить его внутрь дома и устроить мальчику настоящее Рождество.
— Э-э, это мои мама и папа. Это Джефф и моя сестра Мэган, — он сосредотачивается на перечислении и всё равно называет только половину родственников, и то путая. И никто вокруг не ощущает холода.
— Привет, — протягивает мне руку девушка, у которая так непохожа на Джареда внешне. Но едва я пожимаю ей руку, оказывается, что всё их сходство в нескончаемой энергии и какой-то суперменской силе. Вандэрвуменовской, если уж быть точным.
— Очень рад познакомиться, — всем сразу говорю я, и каждый воспринимает это приветствие на свой счёт. Хоть какой-то прок от этой всей политики.
— А это… это премьер-министр, — представляет он меня. Но вокруг нас бегают собаки и кажется, что никто не воспринимает Джареда всерьёз.
— Спасибо, волосатик, мы видим, — отвечает Джефф. Мне даже на секунду становится стыдно. Я искренне полагал, что после такой фразы со мной захотят сфотографироваться, обнять меня или наорать, что я плохо отношусь к зелёным, что не так на самом деле. Ну, по крайней мере, так делали все, кто узнавал меня раньше и эта пофигистичность относительно политики сейчас как большой плюс в копилку клана Падалеки. Конечно, потом придётся провести урок по гражданской ответственности, но до этого ещё далеко.
— Дженсен, мы опаздываем, — с невероятной тоской говорит Джаред. И тут к нему побегает одна из его собак, держа в зубах пищащую игрушку, секундой позже раздаётся детский крик, прямо как из преисподней, — но ты можешь поехать с нами, — тут же добавляет он, уже лучезарно улыбаясь. Эти перемены настроения, совершенно не скрытые эмоции, такие чистые. Не знаю, как реагировать. Восторг слишком глупое и банальное слово для моих чувств.
— Я не знаю, не уверен.
— Конечно вы можете, — подбадривает меня мама Падалеки, её имени я не знаю, и обнимает всех троих своих внуков сразу. Те странно одеты, даже водолазные костюмчики с колокольчиками кажутся вполне себе рождественскими одёжками.
— Нельзя отвергать просьбы снежного человека, чревато, — отшучивается Мэган. Джаред хмурится, оглядывается и замечает правительственную машину, припаркованную в пяти метрах от него.
Я прошу прикреплённый кордон отвезти семью куда они попросят, а сам беру Джареда за руку и веду его к своей машине. Мир на самом деле перестаёт существовать, бац, и его нет. И есть только мы на этой лунной дорожке, созданной из искусственного света уличного фонаря. Все романтики мира сейчас завидуют мне, склоняют свои колени и медленно умирают от зависти. И не скажу, что мне всё равно. Потому что мне тридцать один, а я именно в этот момент влюбляюсь в первый раз. Мне тридцать один и я уверен на миллион процентов, что нашёл свою единственную любовь.
— Эй, — у него охрип голос, буквально за секунду. Или мне так кажется: внутри машины так тихо, что можно услышать как растаявший снег капает с обуви.
— Я просто хотел сказать спасибо за открытку, — у меня в руках конверт, который всё это время лежал в левом внутреннем кармане.
— Не за что, — опять улыбается он. Улыбка озаряет его лицо, и сложно придумать что-то прекраснее. Мы сидим близко, наши колени тесно прижаты друг к другу, я списываю всё на габариты Джареда, стараясь не замечать, что салон полупуст, и мы тут можем хоть лечь не задевая друг друга. Хотя нет, с «лечь» я погорячился.
— Извините меня за тот день. Ты… вы… понимаешь, она же президент США? Что я мог сделать? А потом у тебя взгляд был такой… потерянный. Я хотел всего лишь, я не хотел, понимаешь-те? — скороговоркой выдаёт он и кажется сам удивляется, что не произнёс ни одного слова из своего обычного лексикона. Я лишь смотрю на наши всё ещё переплетённые пальцы. Это так незаметно и естественно, что пугает, действительно пугает. Когда я пожимал руки сотням и сотням политиков, экономистов, да и просто тех, кому надо было пожимать руки, я не осознавал, насколько этот жест может быть интимным.
— А ещё я все время думаю о вас. И я думаю, что я вас по-настоящему…
— Приехали, — опустив перегородку, выдаёт водитель. Сзади раздаётся визг шин, какая-то мама на минивене устраивает здесь гонки на выживание. И в этом звуке тонет джаредовское «…люблю». Я не уверен, что слышал это, никто не мог бы. Но мне так показалось и чёрта-с два я откажусь от своих слуховых галлюцинаций.
— Пойдём, — он тянет меня за руку и открывает со своей стороны дверь.
— Думаю, лучше мне не идти. Еще не хватало, чтобы какой-то мерзкий политик отнял у детей праздник. Я же не Гринч.
— Нет, пожалуйста, пойдем, — он игнорирует все мои доводы и продолжает легко и ненавязчиво тянуть к себе. — Это будет здорово.
— Нет, лучше не надо, я подожду тебя здесь. Ты вернёшься, и мы поговорим, — я сам не верю в ахинею, которую несу. Убеждай любыми способами, да, Эклз?
— Дай мне одну секунду, — уже выскочив из машины говорит он и исчезает из узкого поля зрения.
love love love
Мой водитель — забавный. Он столько сейчас замечает, что моего телохранителя больше нет рядом и это, видимо, очень его расстраивает. Может поговорить с ним? Но Джаред действительно возвращается очень быстро и слова уже не нужны.
— Пойдем. Мы сможем смотреть из-за кулис, — протягивает мне руку и почти силой вытаскивает из машины. Сопротивляться не хочется, да и необходимости в этом совсем нет.
— Терри, я скоро вернусь, — бросаю я и захлопываю дверь, оставляя бедного водителя в недоумении.
— Только чтобы это был секретный визит, ладно? — не хочу замечать, как он на меня смотрит. Иначе дело ничем хорошим не кончится. И боженька покарает меня в день страшного суда не только за обжорство.
— Не волнуйся. Это моя школа. Я тут все лазейки знаю, — уверяет он меня, направляясь к огромному зданию. Это самая большая школа в округе и если посмотреть на неё с высоты птичьего полёта, то она будет напоминать муравейник — родители с детьми всё прибывают и прибывают. Они постепенно исчезают внутри, но визуально не кажется, что кого-то стало меньше. И почему у нас на рассмотрении висит проект о демографической ситуации? Им этих отпрысков мало?
Джаред выводит меня из задумчивости, заставляя протиснуться в узкий проход. Чем он руководствовался, когда решил, что мы обязательно должны проходить через него вместе — знает только он и тот чувак из Сохо, который всё кричит о конце света. Умный малый, жаль, что религиозный фанатик.
Мы оказываемся в каком-то классе. Я не очень понимаю как, но это значения совсем не имеет. Джаред толкает меня к одному из столов и становится жутко неудобно из-за острых краёв парты, но Джей нависает надо мной, и я просто сажусь на стол, подавляя желание обхватить его бёдра ногами.
— Господин премьер-министр, — нахально шепчет он мне на ухо, наклонившись до неприличного близко.
— Я-я хотел обсудить один очень важный государственный вопрос, — ровно выдаю я, гордясь тем, что мой голос дрогнул только в начале.
— Очень внимательно тебя слушаю, — отстраняется и внимательно смотрит. Я слишком мало знаю его, чтобы понять, что на самом деле скрывается за всеми этими ухмылками и жестами. Хотя иногда мне кажется, что он как книга перемен из романов Гудкайнда про правила Волшебника — его могу прочесть только я.
— Ты уверен, что забыл свой учебник здесь? Может, он всё-таки дома? — кто-то входит в помещение, и я могу вздохнуть свободно. Придумать что за дело государственной важности я так и не смог. Вдруг включают свет и я вижу на пороге свою сестру, которая держит за руку младшего брата своего парня.
— Ой, Дженсен! — смотря вовсе не на меня, восклицает она.
— Привет, — слегка отодвигаясь от ничего не понимающего Джареда, — как дела?
— Что ты здесь делаешь? — вопросом на вопрос отвечает она, отчего-то закрывая ребёнку глаза руками.
— Ну, знаешь… — болтая в воздухе ногами и не зная, что можно придумать. Едва ли в соединённом королевстве найдётся человек, который способен распознавать ложь лучше, чем она. Промолчать — идеальный вариант.
— Я, кстати, оставила тонну сообщений твоей секретарше. Но ты даже не удосужился перезвонить.
— Я думал, что перезванивал, — встаю и подхожу к ней ближе. Я так давно её не видел.
— Иди ко мне, непутёвый, — она обнимает меня, повиснув на шее. Если бы Джаред был принцессой, он сейчас бы шаркнул ножкой и отвернулся. Но напротив меня стоят два метра мужского совершенства, и поэтому я осторожно отстраняюсь от Маккензи и встаю рядом с Джеем.
— Не хочу портить всем веселье, поэтому мы прячемся.
— Я никогда не ещё так не радовалась своему глупому старшему братцу, — даже не стараясь подавить улыбки, говорит она. Джей рядом со мной отчего-то удовлетворённо вздыхает.
— Спасибо, — мне как-то неловко, что она застала нас в такой позе. И остаётся хвалить небеса за то, что сестрёнка, при всей своей образованности, не сложила эти один плюс один, когда в результате получается ДжейТу.
— О, ты нас не познакомил, — не поверю, что она только сейчас обращает внимание на Джареда, но точно. Моя вина. Я забыл представить друг другу людей, которые вроде как скоро станут родственниками. Хотя пока не стоит заходить вперёд, неизвестно что вообще она может обо мне подумать. Может быть, Мак и любит Элтона Джона, но вот шире она вряд ли смотрела.
— Это Джаред, — он мой, — хочу добавить "министр внутренних дел", но даже для меня это слишком пошло, — он мой менеджер по снабжению.
— Здравствуйте, — Джей протягивает сестре руку.
— Привет, менеджер по снабжению, — отвечает на рукопожатие она, но я слышу в её голосе ехидство.
— И смотрите, чтобы он не заставил вас снабжать его тем, что не предусмотрено контрактами, он любит получать сверх нормы. Его это заводит, — и почему я думал, что она не в курсе какую личную жизнь я веду?
— Сэр, Вы же не будете злоупотреблять полномочиями? — смотрит на меня своими щенячьими глазами, дьявольское отродье. Поскорее бы уже убраться отсюда и устроить друг другу полный таможенный досмотр.
— Нет, серьезно, — предупреждающе шепчет она ему, смотря на меня, впавшего в мечтательный транс. Не знаю, чем бы всё это закончилось, но звенит какой-то звонок и Мак быстро сосредотачивается на своих личных делах.
— Мы пойдем. Уже время. Так увидимся позже?
— Наверное, — целую её на прощание и смотрю как за ней захлопывается дверь.
— Пойдём смотреть шоу? — он встаёт напротив и поправляет мне галстук, — да?
— Хорошо, — грустно говорю я, но он не замечает тоски в моём голове, потому что раздаются первые звуки из актового зала. Дети начинают петь Джингл Беллс, и вот сейчас действительно наступает Рождество.
love love love
— Господи Иисусе, Дженсен! — когда мы проходим мимо софитов так получается, что свет одного из них падает мне прямо на лицо. Я зажмуриваюсь и отхожу на пару метров, не врубаясь почему Джей упоминает имя господне в суе.
— Что?
— У тебя веснушки! — убито говорит он, но его глаза продолжают лихорадочно осматривать моё лицо.
— Я вроде как в курсе.
— Чёрт, — Джаред прижимает свои ладони к ногам и костяшки его пальцев белеют, — чёрт, — повторяет он и набрасывается на меня, вжимая в какую-то непонятную конструкцию.
— Джаред, нам надо… — я не успеваю договорить, потому что он тянет меня дальше от софитов, входов в зал и остальных мест, где, по его мнению, могут появиться люди.
Всё настолько нереально, что границы дозволенного стираются из восприятия. Можно, можно, можно. Можно его трогать, можно прижимать его к стене и втискивать колено между его ног. Можно тереться об него и издавать столько неприличных звуков, сколько хочешь. И можно целовать его, облизывая узкие, пахнущие корицей, губы. Джаред мычит мне что-то нечленораздельное прямо в рот, и я даже теперь не знаю, у кого из нас сильнее снесло крышу.
— Хочу, — мокро целует, проводя рукой по бедру, — люблю, — тяжело дыша, — хочу, — кусая, словно вампир, в шею.
Нам надо убраться отсюда, подальше и желательно поскорее. Вокруг слишком темно, чтобы ориентироваться в незнакомом месте, и поэтому я просто отступаю назад.
Вокруг гремит музыка и всё остальное тонет в звуках, создающих битловскую жёлтую субмарину. Я умудряюсь запутаться в висящей ткани, но Джей раскручивает меня, не замечая, что он тем самым открывает занавес. Когда на нас направляются десятки огней и сотни любопытных глаз, Джаред как раз быстро притягивает меня к себе за галстук и с каким-то извращённым ганнибальским удовольствием целует в нос. И я рад, что эти долбанные шторы не открылись раньше, потому что если любовь и нос ещё можно хоть как-то объяснить в прессе, народ тащится от любовных историй, то вот с «хочу» было бы гораздо труднее. Джаред вовсе со мной не согласен, он выглядит испуганным, причём не сколько за себя, сколько за меня. Его выдают глаза.
— Не такое секретное место, как мы надеялись, — шепчу ему я, а он прячет руки у себя за спиной, забывая разжать ладонь.
— Что теперь делать? — тихо спрашивает, когда находит взглядом в зале родителей.
— Улыбайся, — в попытке взять ситуацию под контроль, я не нахожу ничего лучше. И не думаю, что потом придумается вариант логичнее. — Маленький поклон, — он вдруг понимает, что мы так и держимся за руки, и сжимает мою кисть ещё сильнее. — Теперь помаши, — изображаю ту самую «голубку», а Джей повторяет, и у него, надо сказать, выходит даже лучше, чем у меня. Мы убегаем с концерта через чёрный выход. А Джаред так и не отпустил мою руку.
Сорок восемь недель до Рождества.
Я боюсь тишины, которая царит здесь, вне зоны досягаемости прессы. Мне формально ставят штамп в паспорте, улыбаются и отдают документы обратно. В них никто не заглядывал с тех пор, как я стал премьер-министром. Не верится, что прошло уже два месяца. Так мало, с одной стороны, и практически вечность — с другой.
Я выхожу из пограничной зоны и словно в первый раз слепну от сотен вспышек. Надо прилетать ночью, в какой-нибудь богом забытый аэропорт вдали от Лондона, а не в Хитроу. Сегодня суббота, солнечный день и столько желающих заработать на моём внимании.
— Господин премьер-министр, а как вы прокомментируете… — кричит кто-то в стороне, желая первому сорвать куш. Но я его не слышу, потому что вижу как в этой необъятной толпе кто-то очень высокий и лохматый упорно прорывается ко мне. Когда Джаред стискивает меня в объятьях, щелчки затворов фотокамер начинают раздаваться в два раза чаще. И под этот стрекот Джаред поднимает меня над землёй, на дюйм, не больше, смачно целует меня в нос и улыбается.
— Хэй, я так соскучился, — он ставит меня на землю, но не отпускает, тяжело дыша мне прямо в ухо.
— Эй, щекотно, — плечо непроизвольно дёргается вверх и задевает его подбородок. Но он чувствует, что я улыбаюсь, и продолжает своё чёрное сопящее дело.
— Терпи, а то устрою сцену ревности, — отодвигается, серьёзно смотря на веснушки на моём носу. Главное чтобы сейчас не началось.
— К кому? Ты знаешь, что Уго Чавес мне в отцы годится? — отвлекаю я его и стараюсь встать так, чтобы загородить Джареда спиной. Ничего конечно не получается, но совесть чиста, я хотя бы попытался.
— В дедушки, — зачем-то добавляет он и берёт меня за руку, — мы едем домой.
— Хорошо, только дай мне пообщаться с прессой, — моё сердце колотится как бешенное. Я сам соскучился до какого-то истеричного состояния, да что там, я почти готов дать всем этим людям эксклюзивные права на порно с нашим участием. «Воздушные шалости премьер-министра» — ничего так название. Стоит обдумать ещё варианты, но этот вроде неплохо…
— Вылезай из своих мыслей, — целует меня в щёку и поворачивает к прессе, шепча:
— Избавься от них по быстрому.
— Да? — указывая левой рукой на ближайшего репортёра. Мою правую ладонь по прежнему сжимает Джаред, он знает, что только благодаря ему у меня всё ещё есть силы на всё это.
love love love
Час спустя мы спускаемся по лестнице в подземный паркинг, только вдвоём, сбежав ото всей охраны едва закончилась импровизированная пресс-конференция.
Джаред говорит, что от меня пахнет Венесуэлой. Он прижимает меня к Импале и целует, пробираясь пальцами между пуговиц рубашки. Я никогда не признаюсь ему, что на самом деле Венесуэлой пахнет он. А ещё Аргентиной, Японией и Аляской. Потому что он - мой мир.
The End.
Дополнительные материалы
Срок полномочий премьер-министра связан со сроком полномочий Палаты общин. Максимальный срок полномочий палаты — пять лет, на практике, однако, она по запросу премьер-министра распускается Монархом раньше. Обычно премьер-министр выбирает наиболее выгодный для его партии момент для роспуска, чтобы получить больше голосов на выборах. В некоторых обстоятельствах премьер-министр может быть вынужден либо распустить Палату общин, либо уйти в отставку. Это происходит в случае если палата выражает недоверие или отказывается выразить доверие. То же самое происходит, если Палата общин отказывается принять бюджет, или какую-то другую особенно важную часть программы правительства.
В некоторых обстоятельствах премьер-министр может быть вынужден либо распустить Палату общин, либо уйти в отставку. Это происходит в случае если палата выражает недоверие или отказывается выразить доверие. То же самое происходит, если Палата общин отказывается принять бюджет, или какую-то другую особенно важную часть программы правительства.
Британский монарх или Суверен — глава государства Соединённого королевства и в Британских заморских территориях.
Примечания:
Если история вам понравилась, поставьте оценку ) это лучшая благодарность!
