Выпавший снег никогда не растает

Сначала раздается телефонный звонок. Очень поздний. Валентин в это время, конечно, еще не спит, но Дима бы все равно не стал звонить в такое время просто так.  — Я приеду к тебе? — в трубке раздается стальной тон, — Есть коньяк? — Да, Дим, — он решает пока не вдаваться в подробности, только осторожно уточняет — ты цел? Ответом ему служит свистящий вдох. — Ясно, — Валентин поджимает губы, — я тебя жду. Веди осторожно. Он всё понимает. Это такая особенность отношений с человеком, который работает в полиции. Между ними двумя всё хорошо, но любой день может закончиться тем, что Дима придет к нему с пустым взглядом, осядет в его руки и на все вопросы будет отвечать, что незачем Вале это знать. Что всё это грязно и страшно. Валентин убеждает его рассказывать, отлично понимая, что жертвует спокойным сном. Это маленькая цена, которую он готов заплатить — потому что Диме становится гораздо легче от присутствия в жизни конфидента. Коньяку у него на дне бутылки. Впрочем, незачем Диме много пить. Валентин готов слушать что угодно, пока его присутствие заменяет другие обезболивающие средства. Вскоре раздается грохот за входной дверью. Валентин спешно открывает — в дверном проеме фигура Димы кажется пугающей: его руки висят плетьми вдоль тела, влажная челка прилипла ко лбу. Старший лейтенант Дубин, загнанная борзая. Он спокойно заходит внутрь, закрывает за собой дверь на защелку. С его светлого плаща капает. Дима берет его лицо в свои руки и внимательно смотрит — Валентин не знает, что он видит. Их лбы соприкасаются — хочется поцеловать, хочется успокоить, хочется стереть воду с его лица, но Валентин пока позволяет Диме сделать то, что ему необходимо. Простояв так несколько секунд, Дима отстраняется и молча раздевается. Валентин забирает его пальто, чтобы повесить стекать в ванную, и на свету замечает — грязь, пыль, какие-то разводы на полах. Пахнет порохом. Паника вскипает внутри него, поднимается к горлу, как кислая рвота — дыши, Валя, дыши, он цел, с ним ничего не случилось, Дима не такой идиот, чтобы с ранением пойти сначала к нему, а не поехать в больницу. Успокойся. Успокой его. Дима обнаруживается уже на темной кухне, сидящим за обеденным столом у стены, сложив голову на руки. Услышав шаги, он выпрямляет спину — как по линейке, смотрит вперед. Валентин достает коньяк со шкафчика. — Разливай. — сухим шепотом говорит Дима, махнув рукой. Валентин даже не прикасается к своему бокалу. Дима молчит, пьет залпом; сразу же наливает себе вторую. — Расскажешь мне, что случилось? — не выдерживает Валентин. Он старается не сжимать хрупкое стекло слишком сильно. — Ага. — Дима допивает коньяк и продолжает молчать, уставившись в одну точку. Нужно не спугнуть, думает Валентин. Нужно дать ему перейти из состояния погони в человеческое, почувствовать себя в безопасности. Время превращается в патоку; он высматривает цвет Диминого лица, заметив испарину на лбу, думает, что делать, если кровотечение таки внутреннее — в холодильнике лед, до больницы десять минут, нужно срочно проверить пульс, взять его за руку. — Я тебе когда-нибудь говорил, что я тебя люблю? — вдруг нарушает молчание Дима. — Конечно, — как можно мягче отвечает Валентин. — Много раз. Я тоже люблю тебя. — Нет, а это где-то… записано? — Дима нервно поводит плечами, — В сообщении может быть тебе написал. В смске. — Наверное? — Валентин не очень понимает, в чем суть вопроса, — Да точно, было. — Дай мне посмотреть, — он протягивает руку, — я хочу проверить. Валентин лезет в карман халата за телефоном, открывает поиск по сообщениям — когда он показывает экран Диме, тот выдыхает и роняет голову. — А толку-то, — бормочет он, — как будто это лучше. Так они все и поняли. — Дима, меня пугает, как ты себя ведешь, — настойчиво проговаривает Валентин, — объясни мне, что происходит. Пожалуйста. — Да так, — Дима берет бутылку в руки — пустая. — Юля умерла вот так. Потому что её любили, но недостаточно. Как кто-то посчитал. Или потому что слишком любили. — Дима… — Я тебе не рассказывал никогда, — они встречаются взглядами, и по спине пробегают мурашки, — про Юлю. Про Италию. Про эту дрянь, — он ставит бутылку на стол с силой, — Разумовский оставил «любимую» Игоря ему. А оказалось, что за любимую он посчитал другую. Только вот если бы, — Дима закусывает губу и долго выдыхает, — если бы Игорь просто не стал блефовать, когда на кону были чужие жизни, все бы обошлось. Я это знаю, Валь, на своей шкуре, потому что меня Игорь тоже проиграл, — у Димы начинают трястись руки, — а делаю ровно то же самое. Дима встает из-за стола и идет к окну — резко открывает, достает из лежащей на подоконнике пачки сигарету. Валентин не может вымолвить ни слова. Достав из кармана зажигалку, он протягивает её Диме. Щелк — оглушительно — загорается тусклый красный огонек. — Я повторяю его же ошибки, — говорит Дима, выдохнув дым, — Валь, я сегодня… Я тебя крупно подставил. Не только тебя, всех своих близких. — Я мог умереть? — спокойно спрашивает Валентин. — Да, — просто отвечает Дима, — я тоже. Мы ушли чудом. Если бы погиб я, всех, кто мне дороги, убили бы. Ноги морозит ночным воздухом. — Во что ты ввязался, родной? — Понимаешь, меня ничему жизнь не учит, и Игоря тоже, — Дима как будто его не слышит, — это непрекращающийся конвеер героизма. Один борется с ветряными мельницами, пока не сломается, его верный оруженосец смотрит на это щенячьими глазами и мечтает вырасти и стать таким как он. Становится, — Дима затягивается, — еще большим идиотом. Игорь-то успел до майора дослужиться, — он выдавливает болезненный смешок, закашливается, — а я уже сейчас по уши в дерьме. Валентин подходит к нему, как к раненому зверю — хочет обнять, но взгляд, брошенный поверх очков, заставляет просто встать рядом, оперевшись на подоконник. — Я просто слепая тень, — одними губами произносит Дима, — хуже всего, что от того, что я хочу быть чем-то большим, пострадают те, кто мне дорог. — Ты матери позвонил? — Нет, незачем её дергать, утром буду, — Дима тушит сигарету, — сестре тоже. Нельзя им знать. Мать с ума сойдет, сестра… нечего подвиги плодить, здоровее будет. Осторожно протянув руку, Валентин берет его за предплечье — Дима поддается, получается притянуть его к себе, прижаться грудью к спине. За окном — спящий, тишайший город. Ничего не знающий. — Мне вообще не было страшно, — Дима кладет ладонь поверх его руки. — Хотя держали на прицеле, хотя шансов было — да не было, одна вера в то, что всё должно быть правильно. Справедливо. Я чувствовал себя больше, чем человеком, — Валентин кладет голову ему на плечо и Дима прислоняется виском, — фигурой. Исторической. Как пьяный был, сердце колотилось — голова холодная, руки чистые. Выбежал потом, Севе что-то проорал такое, будто у меня тут все под контролем, а он говорит мне — ушли, — объятия становятся крепче, — камеры-то липа. Раз — и растворились. Вот тогда до меня начало доходить. — Ты в безопасности. Ты со мной. — Нет, — Дима разворачивается в его руках, — и не буду в безопасности никогда. Это прекращение огня, а не победа. Валентин продолжает держать его — закрывать собой от ночной темноты и того, что Дима в ней видит; всё, чем он может помочь. — Тебе нужно поверить в это, — он заправляет Диме прядь за ухо. — что ты можешь быть в безопасности. Что победил зло. Раз уж дороги назад нет, будь фигурой до конца. Верь в свою исключительность, потому что твои — он подбирает слово, — твои враги, судя по всему, верят в свою, и это делает их сильнее. — Пообещай мне, что хотя бы ты сохранишь рассудок. — Дима подается щекой к его руке. — и не будешь рваться геройствовать. — Я не заставлю тебя волноваться, обещаю, — Валентин гладит его скулу большим пальцем. — Дим. С ними тебе придется держать лицо. Со мной — не надо. Дима утыкается носом ему в шею и сжимает в пальцах ткань так, что слышен скрип. Валентин кладет ладонь ему на затылок — старается верить, что его руки могут уберечь от зла, которое больше них самих. Диму бьет дрожь.