Белый

Eivør — Verð mín (Live in Tórshavn)

***

— За ваши преступления: многочисленные убийства как ангелов, так и демонов, разжигание войны между Адом и Небесами и попытку переворота существующего миропорядка вы приговариваетесь к смертной казни. До исполнения приговора вы будете пребывать в заточении в Башне. — Дом, милый дом. Куда лучше сырых подвалов Ада, не так ли? — с издёвкой шепнул один из ангелов, стоящих позади коленопреклонённого парня. Некогда прекрасные тёмно-бордовые крылья, опутанные прочной золотой нитью, потускнели и отдавали серостью; местами перья были ободраны настолько сильно, что обнажалась иссечённая сотнями порезов светлая кожа. Юноша не проронил ни слова, никак — ни жестом, ни выражением лица — не выдавая своего отношения к вердикту. Только когда его выволакивали прочь из зала, бросил короткий взгляд на скамью рядом с трибуной судьи. Туда, где сидела она.

***

Первый в этом небесном цикле снег валил уже несколько часов, и школьный двор успел покрыться тонким белым ковром, отливающим серебром в лунном свете. Он приятно поскрипывает под моими ногами, навевая непрошеные ассоциации с детством: запах хвои, тёплого молока и имбирного пряника; папа и мама, ведущие маленькую меня кататься на коньках; улыбающиеся незнакомцы с бенгальскими свечами в руках; предвкушение чуда. Тогда волшебством казались подарки, неизменно оказывающиеся ночью под наряженной елью, и переодетый в Санта-Клауса отец — я ещё не понимала, кто скрывается за белой бородой и колпаком. Сейчас эти воспоминания не греют душу так, как раньше. После пережитого за последние несколько месяцев сердце покрылось ледяной коркой, укрепленной постоянным самовнушением: «Ты всё сделала правильно». Я уже привыкла не дотрагиваться до неё лишний раз, заполняя всё своё время мелкими и крупными делами — помогаю в реабилитации пострадавших в больничном отсеке, потихоньку реставрирую фрески, украшавшие Школу до войны. Много времени провожу с Энди и Мими — пару раз даже спускались на Землю, просто так, без всяких заданий, разговаривали о всяких глупостях и гуляли по побережью. По ночам приходится пить снотворное: первое время после возвращения сюда я не могла спать, часами смотрела на покрытый трещинами потолок, перекручивая всё, что со мной произошло. На его приёме настояла мама, видя мое состояние, и ангелы-медики не посмели перечить новому руководителю Школы, хотя наверняка и не одобряли таких мер. Сегодня же мне придётся сорвать эту корку, зная, что рана будет кровоточить и зарастать очень и очень долго, и даже в этом случае там останется огромный шрам, который будет болезненно тянуть всю жизнь, что мне отпущена. Если не сделать этого, я, наверное, навсегда забуду, каково это — дышать полной грудью. Каково это — чувствовать. Каблуки гулко стучат по каменным ступеням винтовой лестницы. С неё всё и началось… Я не была здесь со дня оглашения приговора, старалась даже не смотреть лишний раз в сторону Башни, опасаясь увидеть знакомый силуэт в окне. Даже сейчас я не уверена, что готова к этой встрече, но ноги сами ведут меня выше. Потому что это последний шанс увидеть его. Последняя возможность поговорить. Потому что завтра… Завтра его не станет. У судьбы есть чувство юмора, не правда ли? У знакомых массивных дверей, покрытых светящимися охранными узорами, свой пост несут архангел и архидемон. Под их тяжёлым взглядом приближаюсь ближе, чувствуя, как сердце начинает предательски колотиться. Началось. — Тебе нельзя здесь находиться, Уокер, — архидемон презрительно скривился, преграждая мне путь. Дежавю. Протягиваю свиток, скреплённый алой сургучной печатью с оттиском золотистых крыльев. — У меня есть разрешение. Ангел развернул бумагу, бегло пробежался по тексту распоряжения и посмотрел на меня со смесью неодобрения и сочувствия. Выхвативший свиток демон бросил короткий взгляд на подпись и криво усмехнулся. — Одобрено Серафимом Ребеккой. Как непредсказуемо… — бросил он сквозь зубы. — Что же, не смеем чинить препятствий. — Это сумасшествие — идти к нему, тем более одной! Он делал такие вещи, от которых даже закалённые множеством прошлых войн архангелы впадали в ужас! Ты не думала, что он захочет отомстить? Нет, мама. Он не сможет ранить меня сильнее, чем это делаю я сама. — Упрямая девчонка. Если я не дам согласия, ты всё равно найдёшь способ проникнуть в Башню? Угрюмо киваю, уставившись на свои туфли. Ребекка вздохнула, покачала головой, достала бумагу и выписала на ней несколько строк размашистым почерком. — Держи, — поставила печать и швырнула свиток мне в руки. — Заклинаю тебя, будь осторожна. Выскользнув из маминых, всё ещё весьма неуклюжих объятий, я сбивчиво прошептала слова благодарности и бросилась прочь, на морозный зимний двор. Кожей ощущая исходящую от стражника ненависть, я сделала несколько шагов вперёд. Пальцы задрожали и замерли в паре миллиметров от деревянной поверхности, вдоль позвоночника проскользнул холодок; я остановилась, не решаясь толкнуть двери и войти внутрь. На плечо опустилась чья-то тяжёлая рука. — Если он попытается навредить тебе, кричи, — истолковав моё замешательство по-своему, ангел сжал руку, пытаясь приободрить меня. — Спасибо, — ответила я пересохшими от напряжения губами, понимая при этом, что если что-то пойдёт не так, я буду молчать и не стану звать на помощь.

***

Он стоит у зарешётченного окна и смотрит на школьный двор — единственное развлечение, доступное в этой комнате. Отсюда вынесли все вещи, принадлежавшие её прежнему — о, ирония — владельцу. Метель усиливается, всё яростней кружа тонкие снежные хлопья. — Белый тебе к лицу, — коротко сказал он, не оборачиваясь. От грозного предводителя армии, сильного лидера, одержимого своей местью, кажется, остались только потускневшие воспоминания. В этой тёмно-серой кофте с капюшоном, с закатанными до локтей рукавами он кажется совершенно обычным парнем. Встретишь такого в Школе и пройдёшь мимо, равнодушно скользнув взглядом. Хочу сказать хоть что-то, но в горле стоит тугой ком, и я молча слежу за тем, как он вырисовывает узоры на замёрзшей стеклянной поверхности. — Поздравляю с обретением новой сущности, Виктория, — слышу нескрываемую горечь в его голосе. — Получить золотую кайму на перья в самом начале своего пути — такой чести удостаиваются немногие. При должном усердии тебе прямая дорога в Серафимы. Мальбонте заканчивает свой рисунок и стирает его одним нервным движением ладони. — Выйди на свет. Я хочу видеть твоё лицо. На негнущихся ногах делаю шаг по направлению к нему и замираю в круге, освещённом небольшой масляной лампой. Он сжимает руками подоконник, а затем резко отпускает его и поворачивается в мою сторону. Не могу заставить себя поднять взгляд и посмотреть ему в глаза, потому внимательно разглядываю стыки между каменной кладкой пола. Слышу, как он подходит и останавливается совсем рядом; осторожно приподнимает моё лицо за подбородок. Прикосновение его пальцев кажется обжигающим на замёрзшей после улицы коже. — Боишься меня? Отрицательно качаю головой. Я уже ничего не боюсь — всё самое страшное уже произошло. — Открой глаза, Виктория, — тихо шепчет Мальбонте, поглаживая меня по щеке. Это же так несложно, правда? Поднимаю веки и попадаю в плен его тёплого взгляда, согревающего, и вместе с тем убивающего меня осознанием необратимого конца. Он наклоняет голову и прислоняется своим лбом к моему. — Мне так тебя не хватало… От его тихого шёпота сердце сжимается до размеров песчинки и перестаёт качать кровь по телу. Я ждала ярости, что он обрушит на меня свой гнев, в какой-то мере я жаждала этого — наказания за свой поступок, но вместо этого чувствую только исходящие от него нежность и тепло. Нерешительно тяну руки к его плечам, обнимаю его и внутри точно лопается туго натянутая пружина. Белые крылья дрожат, а сама я захлёбываюсь от слёз. Тщательно подавляемое чувство вины вырывается наружу и захлёстывает меня, оплетает своими сетями, как паутиной. — Прости меня… — выдыхаю ему куда-то в ключицу, а он сильнее прижимает меня к себе, стискивает так, что становится нечем дышать — да мне уже и не хочется. Чувствую его руки у себя на спине, нежно поглаживающие у основания крыльев, сердце, заходящееся в бешеном ритме, губы, целующие меня в макушку, как ребёнка. — Ти-ише, Виктория, тише, — он покачивает меня из стороны в сторону, убаюкивая, успокаивая, пытаясь забрать мои страх и тревогу. — Я… я не могла иначе, — вырывается из горла между всхлипами, — мои… моя… Друзья. Семья. Некоторые вещи понятны, даже если не хватает сил, чтобы произнести их вслух. А ради чего ещё человек способен пойти на предательство? — Ти-ише, — повторяет он, — в этом нет твоей вины. Это был мой выбор, помнишь? Я становился тем, кого видели во мне служители Шепфа… Тем, кого ты так отчаянно хотела остановить. И в итоге у тебя получилось… Я знала, что это необходимо. Поняла в тот самый момент, когда увидела, как исказилось его лицо на военном совете, когда он, Фенцио и другие приспешники обсуждали план наступления. Когда осознала, что не смогла бы ни единым словом отговорить его от операции, в которой пострадало бы столько невинных существ… Той же ночью я тихо выбралась из его объятий, пока он крепко спал, и улетела в Школу. Никто из караульных не пытался мне помешать — ещё бы, женщина их предводителя, правая рука Мальбонте… Кто бы захотел навлечь на себя его ярость? Я предупредила мать о его планах. Он знал — понял, что я совершила — но всё равно отправился туда, где его ждали. Он даже не сражался, только молча наблюдал за происходящим. Меня там не было — я бы сошла с ума, увидев бойню воочию. Говорят, он дал себя пленить, не сопротивлялся, когда его опутывали нитями, и всё выискивал глазами кого-то в толпе, но никак не мог найти… Silent Poets feat. Leila Adu — Asylums For The Feeling Он отстраняется, аккуратно заправляет выбившиеся пряди волос мне за уши и вытирает большими пальцами мокрые дорожки с моих щёк. От этого движения — такого родного, почти семейного — буря в душе успокаивается так же внезапно, как и начиналась. Истерика стихла, и на её место пришли молчаливые, тихие боль и печаль. Слёзы продолжают литься потоком, и я никак не могу это остановить. Я уже ничего не могу остановить. Мальбонте притягивает меня к себе; безвольно повисаю на его руках, не в силах больше твёрдо стоять на ногах. Он проводит носом по моей щеке, согревая её своим дыханием, и оставляет невесомые поцелуи на скулах, на закрытых веках, на кончике носа, замирая на миг у моих губ, чтобы затем неспешно коснуться и их. Не страсть, туманящая разум и разжигающая в сердцах людей пламя. Не вожделение и желание обладать друг другом. Ровное, спокойное чувство, глубокая привязанность, будто бы наши души скреплены невидимой прочной верёвкой. Я так же осторожно отвечаю на его поцелуй и чувствую солоноватый привкус собственных слёз. За время, проведённое вдали от него, я успела забыть его вкус и запах, и сейчас будто бы заново открываю его для себя. Целует — и отстраняется, заглядывает в мои глаза, проверяя, точно ли я не против его действий; видит беззвучный ответ и вновь притягивает к себе, кутая в объятьях, желая спрятать от реальности. Заботливо подхватывает меня на руки и переносит к постели, бережно укладывая на одеяло. Тянусь к нему, когда он отходит, чтобы приглушить свет от лампы; оплетаю его руками и в полутьме отыскиваю губы, зарываюсь пальцами в непослушные, отросшие волосы, и он тихо мычит от удовольствия. Гладит мои предплечья, стараясь унять лёгкую трепетную дрожь, но я чувствую, что и его руки мелко вздрагивают, когда он соприкасается с оголёнными участками моей кожи. Забираюсь руками под его толстовку и глажу пресс, спину и основание крыльев, там, где растут совсем мелкие перья. Мальбонте стаскивает моё платье с плеч и касается губами открывшейся кожи; едва дотрагиваясь, очерчивает контур выпирающих ключиц и шеи. Он шепчет мне то, что я больше всего на свете хотела бы услышать от него, то и дело задевая мочку уха. Я прикладываю ладони к его щекам, поворачиваю лицом к себе и отвечаю, вновь припадаю к губам, повторяя раз за разом эту последовательность: признание, поцелуй, признание, поцелуй. Привстаю на постели и завожу руки за спину, чтобы расстегнуть молнию на платье, не сводя с него взгляда; лёжа на подушках, он наблюдает, как я стягиваю сначала один, потом и второй рукав, стаскиваю собравшуюся в складки белую шерстяную ткань с бёдер. Нагая грудь с набухшими сосками едва прикрыта ниспадающими локонами тёмных волос; от их прикосновений по коже пробегают мурашки. Я наклоняюсь к Мальбонте и помогаю ему освободиться от одежды, прильнув к его груди, поглаживая руки с чуть вздувшимися от напряжения венами. Ещё сильнее растрёпываю и без того взъерошенные волосы на его голове, пока он стягивает штаны вместе с бельём и укладывает меня рядом с собой. Проводит ладонями по моим бокам и опускается ниже, забирая с собой последний кусок одежды, разделяющий нас; обвиваю его бёдра ногами. Мы не торопимся — разве обречённым есть куда спешить? У нас впереди вся ночь, не больше — и не меньше. Последняя ночь в нашей жизни — самая долгая в году. Собрав пряди волос, он откидывает их за мою спину, открывая грудь, берёт меня за плечи и отодвигает на расстояние вытянутых рук. Окидывает взглядом всё моё тело сверху донизу, плавно, растягивая удовольствие, и первый раз за сегодняшний вечер на его губах появляется улыбка. — Ты прекрасна, Виктория… Проводит большим пальцем по губам, приоткрывая их, наклоняется и целует, переплетая мой язык со своим. Нежусь под его прикосновениями: немного пониже спины, затем к животу и выше, сжимая мою грудь с каждым разом чуть сильнее, пока я двигаюсь руками по его телу в обратном направлении — от груди, по проступающим кубикам пресса до низа живота, где останавливаюсь, дразня его. Изучаем друг друга сантиметр за сантиметром, стараясь запомнить, отпечатать в памяти этот момент, оставить светлые воспоминания о нас… Он покрывает поцелуями мою шею, проскальзывает ладонью по бедру, достигая маленькой пульсирующей точки и неторопливо размазывает по ней выступившую липкую смазку, отчего с моих губ срывается протяжный вздох. Неуверенно касаюсь нежной кожи его члена, сначала кончиками пальцев, затем всей поверхностью ладони. Мальбонте закрывает глаза, прерывисто, тяжело дышит; ласкаем друг друга, распаляем до предела — до закипающей в венах крови, до пульсации во всём теле. Доводя до такой степени исступления, когда становится невыносимо не чувствовать друг друга. Он укладывает меня на спину, заставляя широко раскрыть крылья, светящиеся в полумраке белизной; нависает надо мной, аккуратно разводит мои ноги чуть шире, и я обвиваю ими его бёдра, приподнимаясь на кончиках пальцев. Тянусь к нему, желая стать ещё ближе, и замираю, растекаюсь, когда он медленно входит в моё тело. Привыкаю к уже забытому ощущению заполненности, пока он медлит, прикусывая кожу на моей шее, обнимая меня, вынуждая крепче вжаться в его тело. Плавно качает бёдрами вперёд, впечатываясь поцелуем в мои губы, и медленно, нарочно растягивая время, выходит из меня практически полностью, заставляя моё тело изнывать от желания. Повторяет так раз за разом, не ускоряя и не замедляя темпа, и от каждого его толчка внутри меня помимо воли изо рта вырываются тихие стоны. Двигаемся в едином ритме, дополняя, подстраиваясь друг под друга, не стараясь побыстрее закончить процесс, а наоборот — упиваясь каждым его мгновением, стремясь прочувствовать мельчайшие оттенки ощущений и эмоций. Мурашки по коже. Звук, с которым сталкиваются наши тела. Покалывание в крыльях. Дыхание. Сладкая слабость в конечностях. Всхлипы. Проступивший на теле пот. Стоны. Неровное мерцание масляной лампы. Поскрипывание кровати. Щекотка от его волос на моей щеке. Тишина в округе. Глаза в глаза. Холод снаружи и жар внутри. Подталкивает меня на себя, вперёд, усаживая на колени. Меняет нас местами, и, пока я волнообразно качаю бёдрами, гладит мои ягодицы, проводит руками по бокам и слегка выступающим рёбрам, останавливается на лопатках, у крыльев. Припадает к груди — по очереди нежно целует соски, ласкает их языком, то едва дотрагиваясь, то более настырно. Без лишней сейчас грубости заставляет меня тонуть в этих ощущениях, забыть, где мы находимся, потерять голову. Вновь откидывается чуть дальше и пальцами касается моих губ; я послушно целую их и погружаю указательный в рот — фалангу за фалангой, не останавливаясь и не сводя с него глаз. Обвожу языком, посасываю, чуть прикусываю; вижу по его восхищённому взгляду, как ему это нравится. Вытаскивает их и проскальзывает по ярёмной впадинке на шее, между грудей, по животу, останавливаясь только в самом его низу, у клитора. Мягко кружит по нему пальцами, и я чувствую, как от его движений расходятся волны тепла и пульсации, не ярко, но коротко, а постепенно нарастая, захватывая полностью и тело, и душу, и разум. Мальбонте следит за мной, усиливая ласки, на которые я реагирую особенно остро, и уже скоро меня накрывает лавиной оргазма — такого долгого, что он кажется мне вечностью. Мышцы сокращаются; я всхлипываю, и парень тихо стонет вместе со мной, ловит моё обмякшее тело в объятия и прижимает к своей груди. Пару минут мы просто лежим, обнявшись; он гладит меня по спутанным волосам, пытаясь унять дрожь, я же просто таю от его прикосновений, запаха его разгоряченного тела, от нашей близости в этот момент. Притягиваю его лицо к себе и целую, упиваюсь вкусом его губ; провожу языком по нёбу, вновь разгораясь, как лучина. Мальбонте отстраняется, снимает меня с себя и укладывает рядом, спиной к себе. Расставляю ноги шире, понимая его без слов; он обнимает меня и начинает двигаться уже быстрее, настойчивее. Прокручивает налитые кровью соски, ещё более чувствительно реагирующие после недавнего оргазма, оставляет мокрые узоры языком по моей шее и неожиданно впивается в мочку уха, обдавая обжигающе горячим дыханием. Не могу сдерживаться и закрываю рот рукой, чтобы не застонать в голос. Это безумие. Наше безумие. Неистовое, пожирающее, всепоглощающее. Движения тел становятся более рваными; понимаю, что он вот-вот кончит, но не хочу выпускать его, не хочу, чтобы он покинул мое тело. Завожу руки за спину и вцепляюсь в его ягодицы, сильно, до белых вмятин от пальцев, а он прижимает меня к себе ещё крепче. Протяжный, воющий стон, и я чувствую, как между моих ног разливается тепло. Он прижимается к моим лопаткам мокрым от пота лбом и не выпускает из плена своих рук, снова и снова повторяя одно и то же слово. — Моя… Не желаю оставлять его ни на секунду, но сон постепенно берёт своё. Мальбонте укладывает меня на подушки, ложится рядом, прикрывает нас одеялом. Я лежу на его руке, носом выводя круги на его груди. Он перебирает пальцами мои волосы на затылке, массируя нежную кожу. Забываю о проблемах. О войне. О политике. Забываю о том, что случится на рассвете. Думаю только о нём. Сплетаем пальцы в замок. Успеваю прошептать всего три слова, чтобы тут же услышать их в ответ от него, прежде чем окончательно уснуть. Я сплю и не вижу, как парень целует меня в макушку. Как он следит за моим дыханием, не сводя взгляда с моего лица, долгие, томительные секунды, минуты, часы. Как ночь подходит к концу, и за окном постепенно начинает светать.

***

Low Roar — Because We Have To Смотрю, как она спит, и глажу раскиданные по подушке тёмные пряди. Моя сильная, смелая, решительная девочка. Настоящий ангел — не такая, как те напыщенные снобы, прячущие свою порочность под маской добродетели, жестокие, алчные до власти. Она есть истинные свет и чистота. Единственный свет, который я видел в своей жизни. Всегда прямо глядела мне в лицо, не отводя взгляда; говорила правду, какой бы жестокой она не была. Даже в нашу самую первую встречу она не видела во мне монстра, сметающего всё и вся на пути к своей цели, как внушали ей и остальным ангелы, предпочитая самостоятельно сложить мнение обо мне. И приняла решение остаться, идти рука об руку к реальному равновесию, надеясь сдержать мои самые тёмные порывы, отвести с пути насилия… А я позволил ей это. Мы выигрывали — армии бежали от нас в страхе, опасаясь вступать в открытое противостояние. Многие разделяли наши идеи, а может, просто устали от несправедливой ангельской диктатуры, и предпочитали примкнуть к нашим рядам, нежели сражаться за чужую правду. А потом всё пошло наперекосяк. Ангелы жестоко подавляли инакомыслие в собственных рядах. Нас душили, сжимали в кольцо, не давая возможности для манёвра. Я потерял голову. Кто-то предложил снять осаду и атаковать мирный город, дабы добраться до цитадели. Перебить всех, кто попадался бы на пути, чтобы до совета ангелов не дошли вести о нашем нападении. Пожертвовать своими людьми, как пушечным мясом. Ярость ослепила меня, лишила рассудка. Я думал только о своей мести и дал согласие. Не стал даже слушать её, отмахнулся, как от назойливой мухи. И она ушла. Не могла не уйти, зная, что я обрёк на мучительную гибель столько невинных существ. Они думали, что смертная казнь — достойное наказание за мои преступления. Глупцы. Я был наказан ещё утром того дня, когда, проснувшись, не увидел привычное сонное лицо девушки рядом с собой. Не почувствовал её дыхания у своего лица и короткого, но такого тёплого поцелуя куда-то в уголок моего рта. Увидев смятую простынь, пустую постель, я сразу понял, что она ушла, но до последнего надеялся, что она просто встала раньше, что вышла подышать воздухом. Перевернул каждый уголок лагеря, оттягивая момент, теша себя ложной надеждой, прежде чем подойти к караульным и узнать всё наверняка. Опустошение. У меня будто вырвали из груди этот чёртов пульсирующий орган, и оставили дыру с рваными, неровными, кровоточащими краями в окружении кусков растерзанного мяса. Генералы что-то говорили о наступлении, подсовывали планы и карты; я кивал, но не слышал ни слова. Да, победа — но что с ней делать? Править Адом и Небесами? Стать таким же, против кого я воевал? А стоит ли победа слёз детей, таких же, каким и я был когда-то? За своей жаждой мести я потерял то единственное, ради чего на самом деле стоило жить. Если бы я мог повернуть время вспять, мог ли я всё изменить? Зная, наконец, то, что знаю сейчас? Каким бы было наше будущее? Сейчас, накануне, лёжа в обнимку с этой невероятной женщиной, можно немного помечтать о том, чего никогда уже не случится. Мирная, спокойная жизнь, вдали от политических распрей. Маленький дом. Любимая женщина рядом. Возможно, дети, с пронзительно-голубыми глазами, такими же, как у их матери. Скрытые от всего остального мира, потому что весь наш мир — это мы сами. Светает. Осторожно высовываю руку из-под её головы, стараясь не потревожить её сон. Она чмокает губами, что-то бормочет и переворачивается на бок, распластавшись по подушке. Перекидывает ногу, обнимая ею одеяло. Обнажённая. Светлая. Прекрасная. Встаю, напоследок коснувшись её кожи невесомым поцелуем. Вдыхаю пьянящий запах её тела. Одеваюсь. Хочу успеть совершить задуманное до того, как она проснётся. Уповать на милосердие Шепфа… Смешно, но это единственное, что мне остаётся. Тем более, что чего-то мне всё же удалось добиться. Независимость Ада. Равное распределение ангелов и демонов в Совете и других представительствах власти. Помилование для тех, кто был вынужден примкнуть ко мне из-за произвола ангельского совета. Горько усмехаюсь. Верная цель, неправильные методы. Расставляю свечи, очерчиваю на полу круг и становлюсь на колени в его центр. Всё готово. Я должен сполна расплатиться за свои преступления, но не хочу, чтобы она жила с этим. А его они казнить не посмеют. Не успел. Она просыпается.

***

Щурясь от скользящего по лицу света я вслепую пытаюсь нащупать тело Мальбонте в постели. Пусто. Резко открываю глаза, сажусь в постели и вижу его, стоящего на коленях, сложившего руки в молитвенном жесте. До ушей доносится его тихий шёпот. Что происходит? Открывает глаза и улыбается, глядя на меня с такой нежностью. Он… прощается? Нет. Ещё рано. Вновь закрывает глаза, раскидывает руки по сторонам, и вмиг пламя от свечей вырастает, охватывая его тело. Крик. Его? Мой? Я не понимаю… Пламя опадает. Взмах белых крыльев. Взгляд серых глаз. — Виктория?