DRUГ

Первое, что Арсений говорит Антону, когда тот молча останавливается на пороге допросной: — Меня подставили. Антон делает вид, что не слышит. Занимает место по другую сторону стола, прежде с тяжелым выдохом бросив на него рабочую папку. — Хочешь сказать, что ты больше не торгуешь? — спрашивает Антон, скрещивая руки на груди. Арсений виновато опускает взгляд, тёмная чёлка опускается, прикрывая глаза. — На сколько? — едва слышно интересуется Попов. — Десять за хранение, за культивирование запрещённых растений пять, пять за незаконный оборот в целях сбыта. Итого двадцать. До окончания своего рабочего дня Антон утопает в бумагах и отчетах, которые нужно прочитать и поставить свою подпись на последней странице. Ближе к последней стопке папок Шастун начинает читать текст на страницах невнимательно, перескакивает со строки на строку, пропускает две, читает третью, потом пропускает ещё парочку, а потом и вовсе переворачивает две страницы вместо одной, и, доходя до финала, мимолётно и размашисто расписывается, мелким почерком оставляя дату под подписью. — Последняя на сегодня, — говорит Серёжа, когда ставит на антоновский стол очередную стопку с папками. — Издеваешься что ли? — взвывает Антон, откидываясь на спинку своего кресла. — Быстренько подпиши и можно по домам, — отмахивается Серёжа, — хочешь, кофе тебе принесу? — Хочу, — коротко отвечает Антон, понимая, что отказаться от такого предложения не в силах. Антон, вместо того, чтобы после смены отправиться в свою съёмную однокомнатную полу-обставленную квартиру, отправляется в совершенно противоположном направлении. Квартира, к слову, для Антона совершенно не ассоциируется со словом «дом». Тридцать квадратных метров заняты одной только холодной двуспальной кроватью, на которой Антон всегда почему-то спит исключительно с левой стороны. Все дни последних нескольких антоновских лет превратились в сухую рутину: работа — полупустая комната — холодная постель — горький утренний кофе и по новой. Порой Антон даже остаётся ночевать на работе, думая, что глупо тратить полчаса на дорогу до дома, который, на самом деле, таковым не является. Шастун, жадно и нервно выкурив сигарету, набирается смелости, толкая холодную железную дверь в подвал. Лестничный пролёт освещает одна мигающая лампочка, а в ушах тихо-тихо. Даже несбывшиеся мечты и сплошное разочарование не скребутся в стенах. Антон подбирается ко второй железной двери и жмёт на кнопку вызова. Через какое-то время Шастуна спрашивают с другой стороны о том, кто он такой и зачем пришёл. — Я к Позову, — отвечает Антон лишь на вторую часть вопроса, ясно понимая, что его имя никому ничего не скажет. Шастун стоит перед закрытой дверью ещё около минуты и лишь потом его пускают внутрь. Вид открывается на большие столы, заставленные стеклянными бутылками водки, вокруг которых крутятся мужчины, очевидно, разбавляя содержимое. — Прямо по коридору и налево, — говорит мужчина Антону и уходит в сторону стола, заставленного водкой. Антон благодарно кивает и шагает прямо по коридору, как ему и сказали. Неуверенно стучит в дверь и толкает её, видя Позова за широким письменным столом. Тот, заметив Антона в дверном проёме, откидывается на спинку своего кресла и важно скрещивает руки на груди. — Арса посадили? — первое, что спрашивает Дима. — Как ты узнал? — Антон закрывает за собой дверь, но ближе не подходит. — Он звонил, — пожимает плечами Дима. — Просил забрать из дома коробку. — Ты забрал? — Ага, — кивает Позов. — В машине стоит. — Кстати, насчёт этого. Мне нужна твоя машина и форма тюремного охранника. — Не отдам я тебе свою машину, — мотает головой Позов. — Меняю на свою, — говорит Антон, доставая ключи из кармана чёрных брюк. — Мне очень нужно. Дима раздумывает недолго — машина у Антона, в конце концов, получше. — Ладно, — кивает Позов. — Форму через пару часов достану только, — говорит Дима, даже не спрашивая зачем она сдалась Антону — всё и так понятно. И ещё ему понятно, что просить Антона подумать о глупом плане в его голове — бесполезно. — А что в коробке? — Всякие штуки с учёбы в колледже, — отвечает Позов, пожимая плечами.

х

— Выходи, — говорит Антон Арсению и тот, ни о чём не думая, слушается, покидая свою камеру. — Что ты здесь делаешь? — Ты не дурак, чтобы так легко попасться. — Вау, вот это комплимент, — улыбается Арсений. — Ты ведь понимаешь, что если об этом узнают в полиции — работы тебе больше не видать? Антон молча кивает. — И всё равно решил вытащить меня? — Шевелись, — единственное, что говорит ему Шастун, ведя Арсения за собой по тюремным коридорам.

х

Антон вместе с Арсением первым делом заезжают к антоновской матери. За некоторыми вещами и ключами от частного дома, в который мать Антона ездит разве что летом потому что в другое время года «делать там нечего». — Что ты делаешь? Антон, ты ведь мне обещал, — говорит женщина, возникая за спиной сына, пока тот складывает самые необходимые вещи в свою старую спортивную сумку. — Я знаю, прости, — на выдохе говорит Антон. Женщина опускается на край дивана, рядом с сумкой, и прячет лицо в ладонях. — Мам, пожалуйста, не плачь, — просит Антон. — Всё будет хорошо, — он убирает её ладони от лица, сжимая их своими. — Мне страшно за тебя. — Всё будет в порядке, — утверждает Антон, целуя мать в лоб. — Тебе уже пора вырасти, Антон, — говорит женщина. — Я уже не маленький. — Но ты всё ещё готов пустить свою жизнь под откос из-за него. Арсений, стоящий в тёмном коридоре, всё прекрасно слышит и не может не согласиться с высказываниями антоновской матери. — А она ведь права, — начинает Арсений, когда они с Антоном уже едут в машине к частному дому. — Каждый раз, как я появляюсь в твоей жизни, она катится куда-то в ебеня. Антон шумно вздыхает. — И ты туда же… «Что, если моя жизнь катится куда-то в ебеня, пока тебя в ней нет?»

х

Машину они оставляют у въезда в посёлок, чтобы не привлекать лишнего внимания, и всю дорогу до антоновского дома молча идут пешком по тёмным узким улицам. Сейчас в доме нет ни электричества, ни воды, ни отопления и Антон мысленно благодарит себя за то, что кинул в рюкзак свечи «на всякий случай». В основной комнате на первом этаже на полу лежит матрас, который Антон не решился выкинуть, поскольку он ещё довольно хороший, но и оставлять его у себя в квартире он тоже не стал — купил новую кровать и зачем-то сменил матрас. Шастун находит в шкафчике на кухне стакан и тащит его в комнату. Достаёт одну свечу из упаковки, поджигает фитиль и опускает свечку в стакан, оставляя его на полу рядом с матрасом. Сам он садится на край матраса, Арсений напротив него — на пол. Попов скрещивает ноги в позе лотоса, какое-то время, как и Антон, держит руки над свечой, чтобы стало теплее, а потом лезет в коробку, которую Позов благополучно стащил из арсеньевского дома. В коробке стопкой лежат распечатанные фотографии, которые ребята делали во время учёбы на плёночный фотоаппарат. Арсению пришлось немного напрячь свою память, чтобы вспомнить, откуда они вообще достали плёночный фотоаппарат. Дима как-то раз в самом начале второго курса притащился домой вместе со стулом, который купил на какой-то барахолке, и с фотоаппаратом, который пожилой мужчина-продавец отдал, как бонус к покупке. Попов, найдя в старом плёночном кодаке какую-то особенную эстетику, потащился в ближайший торговый центр, но на этот раз вместо пачки сигарет купил пару упаковок с плёнкой, которую ребята опробовали в тот же день. Арсений всматривается в фотографии, в текстуру мелкого зерна, в разноцветные полупрозрачные полосы. Засматривается на двадцатилетнего Шастуна с фотографии, который губами зажимает косяк, а пальцами аккорды на гитаре. Антон сейчас без гитары, сидит в метре от Арсения и греет ладони над парафиновой свечой, но Арсений отчетливо слышит мелодию, которую тогда, несколько лет назад, играл Шастун. — Хотел бы я вернуться туда, когда нам было по двадцать и всё, что волновало — это то, на какие деньги купить сигареты и пленку в фотоаппарат, — усмехается Попов. Антон тянет ладони к Арсению и тот вкладывает в них стопку с фотографиями, а потом смотрит в коробку. Всё, что в ней осталось — тот самый фотоаппарат и альбом с фотографиями, который Антон подарил Арсению на выпускной, но Попов просмотрел его всего лишь один раз, а потом упрятал на дно коробки, которую таскает с собой теперь по всюду, считая самой драгоценной вещью в своей жизни. Арсений берёт в руки фотоаппарат, смотрит, сколько кадров уже сделано на плёнку — пять, очевидно, очень-очень старых. Попов давно не держал в руках фотоаппарат. Арсений пальцем жмёт на кнопку, чтобы включить вспышку, а потом наводит объектив на Антона и щёлкает по спусковой кнопке. Антон даже не пугается яркой вспышке — он, с того времени, как Позов притащил этот фотоаппарат, привык. Привык к тому, что когда фотоаппарат в арсеньевских руках — на фотографиях исключительно Антон. Антон смотрит на фотографии — ребята почти везде не с бутылкой пива или другим алкоголем, а со стеклянными бутылочками колы, что для них, как для двадцатилетних парней, тогда было очень странным явлением. Шастун невольно вспоминает тот день, когда они распрощались с алкоголем навсегда и по-доброму усмехается. Дима тогда выбежал из комнаты, в которой они втроём обычно тусовались. — У него совсем крышу сорвало от этого бухла, — говорит Позов. — Лучше не лезь. Но Антон, конечно, полез. Арсений лупил стену кулаками и кричал неизвестно на кого, ведь в комнате был один. Шастун тогда подумал, что это всего-то белка и Арсений всего лишь перепил. Разбираться в причинах Антон не спешил. — Арс, — обращается Антон, положив ладонь на арсеньевское плечо. — Выдохни, — говорит он. — Пойдём умоемся, окей? — зовёт Шастун, глядя на заплаканное лицо парня. Антон, прижав Арсения к себе словно куклу (а Арсений, в тот момент, был настолько обессилен, что, кажется, куклой и являлся), ведёт в ванную и умывает лицо Попова прохладной водой, пока тот опирается о раковину обеими руками и сильно сутулится в спине. — Прости, — едва слышно произносит Арсений, пока Антон перекрывает подачу воды в кран. — За что? — спрашивает Антон, но ответа не слышит. Шастун ведёт Попова обратно в спальню и укладывает на арсеньевскую кровать, заботливо накрывая парня одеялом. — Только не уходи, — просит Арсений, ловя своей ладонью руку Антона и крепко за неё хватаясь. Арсений пододвигается в кровати, оставляя место Антону и тот молча ложится рядом. Стоит только Шастуну опустить голову на подушку, как Арсений жмётся ближе, укладывает свою голову на грудь Антона и крепко обнимает, так, словно никогда больше не отпустит. — И долго мы теперь прятаться будем? — интересуется Попов, когда Антон перемещает верхнюю фотографию вниз стопки. Антон пожимает плечами. — О чём ты думал вообще? Антон вновь пожимает плечами, а в голове — «о тебе». — Как бы ты поступил на моём месте? — спрашивает Шастун, не поднимая взгляд на Попова. Арсений пожимает плечами, в голове — «так же». Попов убирает фотоаппарат обратно в коробку, а сам прячет замерзшие руки в карманы толстовки, которую дал Шастун. — Давай сюда, — говорит Антон, откладывая фотографии на пол рядом с матрасом, а сам тянется руками к Арсению. Арсений тянет руки к Антону и тот накрывает тонкие холодные пальцы своими тёплыми ладонями, стараясь согреть. Немного растирает, подносит ближе к лицу, дышит на замерзшие пальцы Арсения тёплым воздухом, почти касаясь губами. У Попова под рёбрами всё приятной судорогой сводит и он тут же вспоминает годы, проведённые в колледже. У Арсения руки всегда почему-то холодные, у Антона всегда почему-то тёплые. И с того момента, как Шастун это понял — всегда пытался согреть арсеньевские ладони своими. Со второго курса у Антона даже подобие фетиша появилось, и, как оказалось, он любит целоваться. А особенно сильно любит целовать арсеньевские ладони. Специально, случайно, невесомо, горячо, тепло и нежно. И всегда-всегда-всегда. — Помнишь тот альбом, который ты подарил мне на выпускной? — спрашивает Арсений. Антон несильно кивает, а потом нежно касается губами внутренней стороны арсеньевской ладони. — То, что ты там написал, всё ещё в силе? — То, что я там написал, навсегда. Арсений помнит, как распаковывал этот подарок тогда, когда дома никого не было. В полной и немного интимной тишине. Когда он наедине с антоновским подарком, который, почему-то, заведомо особенный. Арсений аккуратно разрывает упаковочную бумагу и вытаскивает из неё фотоальбом в полностью чёрном переплёте. Он открывает альбом и сразу же застывает на форзаце с едва заметными узорами и надписью: «Эй, приёмный ребёнок, теперь у тебя есть брат». Антон во сне прижимает Арсения ближе к себе, выдыхая горячий воздух в кожу за ухом. Большие ладони накрывают тонкие арсеньевские пальцы и Попов утыкается носом в антоновские костяшки, касаясь бархатными губами больших пальцев. И им снова двадцать.