Ты ведь шутишь?

«Как-то это жалко», – думал Торфинн, глядя на ехидную улыбку. «Как-то это неуместно», – думал Торфинн, поддергивая рукава ниже запястий. «Какой же я глупый», – думал Торфинн, вспоминая, что сказал в прошлую встречу. Впервые он осознал, что влюблен в Аскеладда, прошлой весной. Символично, но глупо. Странно и неудачно. Неожиданно и (не)приятно. Весна губит души, а душу Торфинна прошило колосками пшеницы, обильно присыпало металлическими хлопьями и поникшими лепестками цвета растресканного асфальта под подъездом, превращая мыслительный горизонт и пыль морального износа в затхлую и подгнивающую икебану из надежд и амбиций, разбивая в пух и прах каждый момент будущего. Каждую крупицу намерений. Он превзойдет Аскеладда, он станет лучше, он однажды поймет, в чем тот неизмеримо его лучше, но не так просто. Не сейчас. Он просто не сможет. Когда в апреле он проиграл ему партию в шашки, а потом в шахматы и в карты, он остался в дураках, и так из этого статуса и не вышел, потому что, ну, «Торфинн, почему ты так нервничаешь? Влюбился?», и ебучие ухмылки с мизерными телодвижениями и почти плюс-градус по Цельсию и Фаренгейту в комнате-фразами, отточенными, и интонациями. – Ты нервничаешь потому что влюблен или потому что боишься меня? – Потому что лунная фаза, блять, подкачала, и я проебал три партии подряд, сукин ты сын, – потому что всё и сразу. Потому что он понял, что думает слишком часто не о том. Потому что он не может думать рядом с кое-кем вообще. Дорогу осилит идущий, и это самый ублюдский предмет бытия, потому что идти после некоторых вещей не хочется никуда. Например, после того, как Аскеладд подошел к той самой, в кустах ебуче запрятанной, скамейке в парке, и сказал, что собирается жениться. «Привет, Торфинн, я знал, что найду тебя именно здесь». Конечно, Торфинн же для него как облупленный. «Я собираюсь жениться», – вот так по-дурацки просто. А Торфинн только пожал плечами и внутренне умер. Невеста была красивая, хотя по возрасту и соответствовала Аскеладду (а ведь Аскеладд – из правил исключение, и вообще на стариков Торфинна не тянет). Кажется, они вместе учились на истфаке. На ней было белое пышное платье и туфли-лодочки, на Аскеладде – строгий костюм без излишеств. На Торфинне – нелепый жилет с галстуком-бабочкой и брюками, а в кармане лежал канцелярский нож. Она относилась к нему хорошо, она держала его за собственного сына, а Торфинн ее – за личную угрозу и врага народа. Но ей он только улыбался. А когда приглушили свет для ебанейшего коллаж-фильма, он убедился, что никто не смотрит, и улизнул в туалет. Закрылся в кабинке, сел на закрытую крышку блестящего чистотой отельного лакшери-толчка, и попытался разбить цепь, не выпускающую из порочного упаднического круга, на каждом свороте которого он проебывается, и просто затрясся в исступлении, полосуя запястья и ладони. Он думал, что это его убьет, но резать надо глубже, и метить надо вдоль, а не поперек, но стало легче. Стало проще, когда он заматывал порезы ошметками багровой рубашки, разрезанной на бинты, стало спокойней, когда он понял, что любое волнение уходит на второй план, когда даешь волю чувствам. Наверное, стоило только выпускать дурную кровь. Да, наверное, стоило. Аскеладд любил свою семью: красавицу-жену и золотых рыбок в резной просторной вазе из синего стекла. Торфинн любил энергетики, длинные рукава и толстую кошку, которая «все руки ему исполосовала». Без вранья тут никак – на кошек у Торфинна аллергия, а Аскеладда воротит даже от фиш-энд-чипс с пивом, но все и раньше ощущалось насквозь фальшиво – нелепо шутить, по-дурацки кривляться, несмотря на это встречать понимающий взгляд и все равно проебываться. Торфинн не глупый, но на идеях тоже не спекулянт, жизнь – ебучая трагедия, как в шекспировских сборниках – вот шутки тупые и язвенные, так просто заведено в том флаге, под которым он живет, вот и все. Смешно? Совсем нет, но на коже выжжется вот что в йоде замаринованными ватками и спиртом пропахшими повязками: в этом казино он оставил все, что было за душой, а жизнь – садист-коллектор из «Монополии» и лупит его по почкам железной битой. В прошлую встречу Торфинн сказал: «рыбки? Ты издеваешься. Ты только и делаешь, что надо мной издеваешься, ведь, наверное, мои страдания приносят тебе радость», – и ушел. А Аскеладд догнал его у подъезда, схватил за руку и насильно, сквозь протесты, задрал рукав. – Хватит обвинять кошку за порезы на своих руках. – Да? – Торфинн рассмеялся почти безумно. – А ведь ты прав, виновата не кошка. Я их ненавижу. Виноват ты. – Селфхарм? Ты ведь шутишь, – Аскеладд вздохнул. – Жена? – передразнил Торфинн, – ты ведь шутишь. Аскеладд гмыкнул и наконец отпустил Торфинна, позволяя натянуть рукав. Потом схватил его за плечи и прижал к себе. Из глаз Торфинна полились слезы. – Несносный мальчишка. – Тупой старик.